Русский язык и русская национальная наука - объекты информационной атаки
Мы связываем с этой практикой регулярное в начале каждого столетия вызревание непреоборимой тяги к военному переделу экономической и политической гегемонии в мире. Так называемые гегемонистские войны начинают собой каждый новый столетний цикл (“siecle”, фр. - “век”) мирового развития. Первая мировая война, наполеоновские войны, война за “испанское наследство” и Северная война, Тридцатилетняя война - все это войны за гегемонию в цивилизованном мире. Прослеживая и далее эту последовательность в глубь веков, мы обнаруживаем, что подобного рода войной была и хорошо известная историкам Пелопонесская война 431-404 гг. до н.э. Борьба Афин и Спарты за гегемонию в Греции вывела в гегемоны цивилизованного мира того времени до того мало кому известную Македонию.
Какой, однако, механизм задает этот не прерывающийся уже несколько тысячелетий четкий машинный ритм, - ритм, в котором уже прослушивается фундаментальнейшая угроза начинающегося столетия, - угроза войны за глобальную гегемонию? Мы полагаем, что и этот ритм выдерживается благодаря подавляющему господству в коммуникациях между европейцами письменности на основе алфавита. Но, где же тогда механизм, синхронизирующий саму ритмику буквенной письменности и столетний ритм гегемонистских войн? Под углом зрения ответа на этот вопрос имеет смысл еще раз обратиться к статье В.И. Шарина “Язык, наука и идеология в аспекте национальной безопасности”. Этот механизм, вероятнее всего, скрыт в “неистребимой идеологичности языка”. “Фундаментальные зависимости между структурами языка и власти” один раз за столетие европейской истории воспроизводят состояния всеобщей открытости к Великой Утопии, способной столкнуть десятки и сотни миллионов людей в кровавом месиве мирового конфликта. Язык, фиксируемый алфавитным письмом, как бы сам собой и притом совершенно синхронно воспроизводит такого рода состояния как “систематические объяснения реальности”, использующие для этого априорные, “метафизические” принципы, лежащие в самых основах бытия приходящих в столкновение этнокультурных систем.
Поражающая воображение синхронизация устанавливается не только в силу идеологичности и политичности языка как средства коммуникации, но еще и потому, что язык является в силу своей “обыденности” самым мощным “инструментом социального контроля”. Естественная включенность человека в языковую культуру естественным же образом без видимого насилия подчиняет его жизнь идеологической Утопии. Без ведома и участия человека Великая Утопия делит мир на своих и врагов - на тех, кто несет добро и благо, и на носителей зла. Материал для такого деления в избытке дает языковая (литературная) практика, практика толкования чужих слов, наполнения чужих текстов собственным смыслом. Именно сегодня, таким образом, вызревают утопии, идеологически уже разделившие планету на мир атлантической идеи, к которой парадоксальным образом пристегнута Япония (ритм японского языка не когерирует с циклами европейской истории), мир евразийской и мир исламской идентичности. Вне этого деления пока оказался Китай.
В Китае и Японии иная, чем в Европе, письменность, иной и ритм синхронизации исторических событий и ситуаций. В обширнейшем географическом ареале распространения иероглифического письма не слышно боевого железного ритма машины мировой истории. Но самых жестоких войн, нередко с полным вырезанием поверженной стороны, на бескрайних просторах азиатского континента было не меньше, чем в Европе, но на востоке обнаруживает себя другая динамика великих войн, чужая европейцу и почти непонятная европейскому сознанию. Глобализация современного мира означает и приближающийся резонанс европейского и азиатского ритмов истории: мерной поступи европейской машины и лавины азиатского отчаяния. В соединении этого почти несоединимого вызревает трагедия общепланетного масштаба. Грядущая сватка будет войной за образ цивилизации, за его научно-техническую компоненту, за право быть ядром постиндустриального цивилизованного мира - за науку и технику XXI века.
Складывающаяся ситуация усугубляется и той особой проблемой языка науки, состоящей в накоплении неопределенности научных терминов, и которая, казалось бы, не имеет ни малейшего отношения к обстоятельствам глобального характера. Температура, энергия, электричество, вероятность и другие широко используемые научные термины сегодня обозначают не то, что они обозначали сто или даже пятьдесят лет назад. Исследователь, обращающийся к трудам прошлого, должен читать их с поправкой на время. Это общеизвестно, но неопределенность терминов накапливается и при трансляции научных текстов от народа к народу.
Сам термин “наука” как и термин “философия” обнаруживают давно установленные неопределенности при их использовании в контексте различных языковых культур. Более ста лет назад Вильгельм Виндельбанд писал по поводу восприятия его ” следующее: “Став, по видимому, во временаaifosolifсовременниками слова “ Платона техническим термином, это слово означало именно то, что мы теперь обозначаем словом "наука" и что, к счастью охватывает значительно больше, чем английское и французское слово "science". Это - имя, которое получило только что родившееся дитя”.5 2 Отметим, что философию русские заимствовали непосредственно у греков, следовательно, русская “философия”, несомненно, ближе к историческому началу, нежели англоязычное “philosofy”, появившееся в процессе латинской переработки ”.aifosolifгреческого понимания смысла, заключенного в термине “5 3 Кстати, понятийная переработка научной и философской терминологии в сторону опрощения их выразительности продолжалась и далее, например, при переводах научных текстов с латинского языка на национальные языки.
А.Н. Крылов пишет, что при переводе “Начал” с оригинала, т.е. с латино-английского, “принята менее выразительная, но общеупотребительная теперь терминология”.5 4 Иначе и быть не могло, ибо, констатирует Г.Д. Гачев, “перевод с языка на язык - это с Космоса на Космос. И не только на другой, словесный - русский язык, что есть целое иное миросозерцание, но и иное отношение ума к миру, что отличает современного частного специалиста, ученого физика, от тотального мыслителя, теолога Творения, состязающегося умом с Целым бытия, с Богом самим. В языке Ньютона - тот же раджас кипит, воля и страсть, что и у Шекспира”.5 5
Последствия языковых неопределенностей фундаментальны. Они трагичны. Неопределенности возникают в языковых операциях над категориями, а категории существуют либо как категории логические, либо как категории грамматические, и связаны с функционированием двух соответствующих им типов мышления. Мышление “логическое” и мышление “грамматическое” функционируют “на уровне трансформации в виде двух несовпадающих языковых практик”5 6, задающих два языковых ритма. С ритмом “логического мышления” резонируют технократы, на ритм “грамматического” откликаются гуманитарии - “грамматократы”. Эти ритмы мышления и власти сложным образом взаимодействуют потому, что “все многообразие семиотических систем не только подчиняется собственно логике развития, но и является результатом их сложного взаимодействия”.5 7 Взаимодействие между языковыми практиками возможно и неизбежно потому, что и та, и другая захватывают одновременного каждого человека. Конечно, почти никогда они не захватывают конкретного человека в равной степени. Поэтому столь и очевидно деление людей на “физиков” и “лириков”, “технарей” и “гуманитариев”, “технократов” и “грамматократов”. Но, в конечном итоге, обе эти практики захватывают каждого участника коммуникации. Они присутствуют одновременно во всякой этнокультурной системе и всякой социальной среде в форме ритма природной и ритма знаковой реальности, на которые, отмечает В.И. Шарин, в процессе коммуникации редуплицируется противостоящая человеку наличная реальность.
Это несовпадение языковых практик, первоначально обнаруживающее себя в терминологических неопределенностях, в завершающей фазе столетнего цикла вырастает в трагический разрыв, который может быть заполнен только лишь с использованием внешних по отношению к данным практикам ресурсов, т.е. ресурсов, внешних по отношению к данному языку. Поиск необходимых ресурсов, по сути “тонких” энергий, осуществляется с помощью идеологий. Именно в завершающей фазе цикла - в периоды интенсивной подготовки себя к грядущей схватке за передел мировой гегемонии и выстраиваются идеологические конструкции, заполняющие фундаментальный разрыв между “логикой” и “эмоцией”. Идеологические конструкции (утопии) стягивают языковые практики в эфемерное, а потому временное “единство” национального языка. Таким вот образом на уровне сопряжения “логического” и “грамматического” мышлений обеспечивается и единство нации. Но это единство реализует себя, только активизируя архетипические ресурсы противостояния социальной системы внешней угрозе. Активация ресурса противостояния “врагу” есть интенсивная динамика, в считанные годы выводящая нацию на траекторию эскалации вооруженного противостояния, завершающегося военным конфликтом. “Логика” в этом движении подчиняется “эмоции”, но и питает эмоционально заявленную гегемонистскую претензию реальным или кажущимся реальным ресурсом противостояния.
Грамматократы не могут обойтись здесь без технократов. Они могут реально действовать только подчинив технократов Великой Утопии. Эмоции должны быть вооружены и стреляющими идеями, и реально стреляющим оружием, а оружие - это продукт и дело “логического” мышления. Таким образом, первоначально едва улавливаемые специалистами (историками и переводчиками) неопределенности языковых форм стремительно, т.е. обычно менее чем за столетие разрастаются в чудовищный разрыв реальности, который уже невозможно сшить средствами языка, и который стягивается лишь силой оружия. Именно неопределенности записанных буквами слов (идеологий5 8), в конце концов, и задают ритмику самых мощных социальных, международных, межнациональных и внутриэтнических конфликтов. Они - неустранимые первоэлементы того механизма, что и задает столетний ритм гегемонистских войн, достигших в XX веке мирового, а к началу XXI века - глобального масштаба.
“Семиотическая смерть вселенной”
Вольтер, кстати, один из первых исследователей философии и научного творчества И. Ньютона, писал по поводу своих переводческих опытов: “Я осмелился перевести несколько отрывков из лучших английских поэтов и предлагаю вам отрывок из Шекспира. Будьте снисходительны к переводу во имя оригинала и вспоминайте всякий раз, когда вы видите перевод, что перед вами всего лишь бледная копия прекрасной картины. Я выбрал монолог из трагедии "Гамлет", известный всему миру и начинающийся со стиха: To be or not to be, that is question”.5 9 Далее Вольтер приводит в собственном переводе, естественно, на французский язык, действительно хорошо известные слова Гамлета, принца Датского, и мы не узнаем их. “Не думайте, - как бы оправдывается философ, - что я передал здесь английский текст слово в слово. Горе тем, кто переводит буквально и, передавая каждое слово, обескровливает смысл. Именно в этих случаях следует сказать, что буква убивает, а дух дает жизнь”.6 0
И в сегодняшнем мире, охваченном информационной сетью, в значительной степени и по причине неопределенности терминов и еще большей неопределенности обозначаемых ими понятий не так то просто перевести с одного языка науки на другой язык научный текст и, конечно же, не только научный. Это чрезвычайно трудно сделать в уже отмеченных нами случаях перевода с какого-либо европейского языка на японский или китайский язык. Но это трудно сделать и тогда, когда перевод осуществляется с одного европейского языка на другой европейский язык, например, с английского языка на русский язык. Вот как резюмируют свой труд переводчики великолепной книги физико-химика М. Полани “Личностное знание”. Ее перевод с английского языка на русский язык “оказался делом не простым. И не столько потому, что автор свободно оперирует специальными знаниями из самых различных областей, сколько в силу тех самых особенностей мышления и языка (выделено нами – Авт.), которые стали основным предметом этой работы”.61 Не следует ли отсюда вывод, что, действительно, лучше не переводить, чем переводить плохо?6 2 Задача, которую авторы намерились решить, приступая к написанию своего доклада, состоит в том, чтобы показать фундаментальные, прежде всего, философско-методологические основания для отрицательного ответа на этот вопрос. И вот почему.
Немецкий язык - язык науки 18-го, 19-го века и начала 20-го сдал позиции резко и, похоже, необратимо. Историки науки заговорили об исчезновении немецкой физики “после Гитлера”. Действительно, хотя сегодня в ФРГ физиков никак не меньше, чем в довоенной Германии, но их вклад в мировую науку не является даже бледным подобием того, что вносила германская нация в любой сравнимый по продолжительности с послевоенным период времени XVIII-го XIX-го и начала XX-го веков.6 3 Употребление немецкого языка в научной периодике уже давно стало столь ничтожным, что молодые люди - наши соотечественники, желающие сдать экзамен кандидатского минимума по иностранному языку, испытывают колоссальные трудности в поиске научной литературы именно на немецком языке. Под исполненными на языке Гете и Шиллера обложками изданных в Германии (в ФРГ и ГДР) журналов они обнаруживают статьи, написанные немецкими учеными по-английски или… по-русски.
Сегодня в подобной ситуации может оказаться великий русский язык. Проведем, своего рода, “следственный эксперимент”. Заглянем под исполненную на языке Пушкина и Достоевского, Ломоносова и Вернадского, Королева и Курчатого обложку журнала Российской академии наук “Ядерная физика” (главный редактор академик Ю.Г. Абов). В первых девяти номерах этого журнала за 2000 год мы обнаружили, что из 1760 страниц только 1039 страниц на русском языке. На остальных 731 страницах русские ученые предпочли изъясняться с коллегами по-английски. И журнал “Ядерная физика” - не единственное академическое издание в этом роде. Другой пример - научные конференции. Проводимые в нашей стране и на деньги российского бюджета - русских налогоплательщиков, они почему-то все чаще проводятся на английском языке.6 4 Конечно, публикация научной статьи или доклада на английском языке, несомненно, облегчает контакты русскоязычного автора с его англоязычными коллегами. Но, заметим, что облегчает лишь в какой-то степени6 5, т.е. лишь в той степени, в какой англоязычные коллеги эту статью пожелают и смогут прочесть. А для того, чтобы с пониманием прочесть научную статью иностранца, нужно не только знать его язык, но и быть хотя бы минимально включенным в его национальную культуру, уметь проникать в мироотношенчески обусловленную рациональность автора.
Публикация статей на английском языке в отечественных научных журналах, имеющих, заметим, англоязычные версии, выстраивает искусственные барьеры для акцептирования данной отраслью знания новых и принципиально новых идей. В свое время В.И. Вернадский доказал, что подобного рода идеи приходят в науку из не науки, а из производства и обыденной жизни, из философии и религии. Крупнейший теолог - великий Ньютон нередко обращался к божественным аргументам для усиления своей научной позиции. “Закон тяготения, - писал он Бентлею, - отлично объясняет удлиненную орбиту комет; что касается почти круговой орбиты планет, то нет никакой возможности уяснить себе удлинение ее в одну сторону, и потому она могла быть произведена только самим Богом”.6 6 А идея “всемирного тяготения” вообще заимствована И. Ньютоном из оккультных сфер. И вот сейчас, исходя из самых благих побуждений, ученые-специалисты блокируют развитие своей области исследований. Но, мы покажем далее, что вытеснение русского языка из научных коммуникаций чрезвычайно опасно и для мировой науки. Оно грозит ей тем, что В.И. Шарин назвал “семиотической смертью Вселенной”.
Поведение и мышление людей определяются языком, которым они владеют в качестве “родного” языка. “Вообразить себе язык, - пишет Л. Витгенштейн, - значит, вообразить форму жизни”.6 7 Мышление человека в чрезвычайно высокой степени зависит от структуры языка, тем более - научное мышление. Язык - “душа народа” - накладывает жесткие рамки на форму изложения научного материала, на его подбор, способы работы с ним, логику построения теоретических конструкций и даже, как мы уже показали на примере японской науки, - на само участие великой нации в развитии и освоении фундаментального знания. Национальный