Читая Монтеня

нас, угрожают нам, требуют от нас; то же самое проделываем и мы с ними. В то же время известно, что и между самими животными существует глубокое общение и полное взаимопонимание, причем не только между животными одного и того же вида, но и различных видов. Заслышав собачий лай, лошадь распознает злобно ли лает собака, и нисколько не пугается, когда собака лает совсем по-иному. Но и относительно животных, лишенных голоса, мы без труда догадываемся по тем услугам, которые они оказывают друг другу, о каком-то существующем между ними способе общения;они рассуждают и говорят с помощью своих движений". Наверное, абсолютно во всех отношениях равнять кошку и человека и не следует, однако то, что все мы, и люди, и кошки являемся частями природы (причем наиболее вредной для нее же самой частью сегодня являемся именно мы) достаточно очевидно.


9. О БОГЕ


Но только ли природа и человек, как ее составная часть, являются частями мироздания! Существует ли бог, а если да, то каково оно, это божество. В период расцвета инквизиции во Франции, давления религиозных догм Монтень открыто не мог ответить на эти вопросы в "Опытах", однако позиция философа очерчена достаточно ясно. Монтень предлагает обзор толкований древними авторами идеи божества и называет его гвалтом философских школ. Такая сумятицы мнений оставляет у Монтеня одно сомнение - сомнение в идее божества вообще! Монтень оказался перед противоречием: если бог существует, он - существо одушевленное, если он существо одушевленное, то он имеет органы чувств, а если он имеет органы чувств, то он подвержен развращающему влиянию страстей. Если он не имеет телесной сущности, он не имеет и души, а, следовательно, не может и действовать; если он имеет тело, то он не избавлен от гибели. Слабость человеческого разума, считает писатель, не в состоянии рационально обосновать веру, которая может быть обнаружена только в "откровении". "Ведь если бы это было возможно, то неужели столько необыкновенно одаренных и выдающихся умов древности не смогли бы силами своего ума достигнуть этого познания." Но именно поэтому, освободившись таким образом от всяких отношений с верой, разум человека оказывается абсолютно свободным, независимым в том, что касается человеческих дел. Оторвав религиозную истину от разума и реальной жизни, Монтень превращает своего бога в абстрактную сущность, не имеющую никаких конкретных черт, вечную, вневременную, не определенную никакими атрибутами. Объективно это привело к растворению идеи бога в бесконечном, неопределимом, т.е. в природе, в "великом целом". За идеей бога Монтень признает, таким образом, значение некой непостижимой первопричины. Но отделив эту первопричину от всего земного и мирского, он приходит к безграничной свободе человека в посюсторонних делах. "Если вера не открывается нам сверхъестественным наитием, если она доходит до нас не только через разум, но и с помощью других человеческих средств, то она не выступает во всем своем великолепии и достоинстве; но все же я полагаю, что мы овладеваем верой только таким путем. Если бы мы воспринимали бога путем глубокой веры, если бы мы познавали его через него самого, а не с помощью наших усилий, если бы мы имели божественную опору и поддержку, то человеческие случайности не в состоянии были бы нас так потрясать, как они нас потрясают. Наша твердыня не рушилась бы от столь слабого натиска. Пристрастие к новшествам, насилие государей, успех той или иной партии, случайная и неожиданная перемена наших взглядов не могли бы заставить нас поколебать или изменить нашу веру, мы не решились бы вносить в нее раскол под влиянием какого-нибудь нового довода или уговоров, сколь бы красноречивыми они ни были. С непреклонной и неизменной твердостью мы сдерживали бы напор этих потоков. Если бы этот луч божества как-нибудь касался нас, он проявлялся бы во всем: это сказалось бы не только на наших речах, но и на наших действиях, на которых лежал бы его отблеск; все исходящее от нас было бы озарено этим возвышенным светом. Нам должно быть стыдно, что среди последователей всех других религий никогда не было таких, которые не сообразовали бы так или иначе свое поведение и образ жизни со своими верованиями - как бы ни были эти верования нелепы и странны, - в то время как христиане, исповедующие столь божественное и небесное учение, являются таковыми лишь по названию; хотите убедиться в этом - сравните наши нравы с нравами магометанина или язычника - и вы увидите, что мы окажемся в этом отношении стоящими ниже. А между тем, судя по превосходству нашей религии, мы должны были бы сиять несравненным светом, что о нас следовало бы говорить: "Они справедливы, милосердны, добры. Значит, они христиане".


10. О БЕССМЕРТИИ ДУШИ


Монтень по-своему подходил и к проблеме бессмертия души. Он ее решает в духе материализма, доказывая, что состояние тела непосредственно отзывается на душе: достаточно укуса бешеной собаки, чтобы потрясти душу до основания. Отрицая идеи Платона о воздаянии в будущей жизни, он спорит с этим, так как тот, по его мнению, кто будет испытывать эти наслаждения, уже не будет прежним человеком, это будет что-то совсем иное. "Когда Магомет обещает своим единоверцам рай, устланный коврами, украшенный золотом и драгоценными камнями, рай, в котором нас ждут девы необычайной красоты и изысканные вина и яства, то для меня ясно, что это говорят насмешники, приспособляющиеся к нашей глупости: они стремятся привлечь и соблазнить нас этими описаниями и обещаниями, доступными нашим земным вкусам. Ведь впадают же некоторые наши единоверцы в подобное заблуждение и надеются после воскресения вернуться к земной и телесной жизни со всеми мирскими благами и удовольствиями. Можно ли поверить, чтобы Платон - с его возвышенными идеями и столь близкий к божеству, что за ним сохранилось прозвище божественного, - допускал, что такое жалкое создание, как человек, имеет нечто общее с этой непостижимой силой! Можно ли представить себе, чтобы он считал наш разум и наши слабые силы способными участвовать в вечном блаженстве или терпеть вечные муки! От имени человеческого разума следовало бы сказать ему: если те радости, которые ты сулишь нам в будущей жизни, такого же порядка, как и те, которые я испытывал здесь на земле, то это не имеет ничего общего с бесконечностью. Даже если все мои пять чувств будут полны веселья и душа будет охвачена такой радостью, какой она только может пожелать и на какую может надеяться, это еще ничего не значит, ибо меру ее возможностей мы знаем. И если в этом есть хоть что-нибудь человеческое, значит, в этом нет ничего божественного. Если оно не отличается от нашего земного существования, то оно ничего не стоит. Все радости смертных тоже смертны. Если нас еще может трогать и радовать в будущем мире то, что мы узнаем наших родителей, наших детей и наших друзей, если мы еще ценим такие удовольствия, то это показывает, что мы находимся еще во власти земных и преходящих радостей. Мы не в состоянии достойным образом оценить величие этих возвышенных и божественных обещаний, если способны их как-то понять; ибо для того, чтобы представить их себе надлежащим образом, их следует мыслить невообразимыми, невыразимыми, непостижимыми и глубоко отличными от нашего жалкого опыта. "Не видел того глаз, - говорит апостол Павел, - не слышало того ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его". И если для того, чтобы сделать нас к этому способными, потребуется преобразовать и изменить наше существо (как ты этому учишь, Платон, путем описанных тобой очищений), то это изменение должно быть таким коренным и всесторонним, что мы перестанем быть в физическом смысле тем, чем были, и эти награды на том свете получит уже какое-то другое существо. Ибо когда мы говорим о метемпсихозе Пифагора и о том, как он представлял себе переселение душ, то разве мы думаем, что лев, в котором воплотилась душа Цезаря, испытывает те же страсти, которые волновали Цезаря, или что лев и есть Цезарь! Если бы это было так, то были бы правы те, кто, оспаривая это мнение Платона, упрекали его в том, что в таком случае могло бы оказаться, что превратившаяся в мула мать возила бы на себе сына, и приводили другие подобные нелепости. И разве новые существа, возникшие при этих превращениях одних животных в других того же вида, не будут иными, чем их предшественники. Говорят, что из пепла феникса рождается червь, а потом другой феникс; можно ли думать: что этот второй феникс не будет отличаться от первого. Мы видим. что шелковичный червь умирает и засыхает и из него образуется бабочка, а из нее в свою очередь другой червь, которого нелепо было бы принимать за первого. То, что однажды прекратило существование, того больше нет. И когда в другом месте ты, Платон, говоришь, что этими воздаяниями в будущей жизни будет наслаждаться духовная часть человека, то ты говоришь нечто маловероятное. Ибо тот, кто будет испытывать это наслаждение, не будет больше человеком, а следовательно, это будем не мы; ведь мы состоим из двух основных частей, разделение которых и есть смерть и разрушение нашего существа. Не говорим же мы, что человек страдает, когда черви точат части его бывшего тела или когда оно гниет в земле".


11. О ВЕРЕ


Монтень отделяет идею бога от человека, мотивируя это тем, что эта идея как бы недоступна и непостижима для человека, который, если она ему не дается "чудом", обречен поэтому на бесконечное ожидание и в конце концов привыкает обходиться без сверхъестественной помощи, привыкает чувствовать себя независимым и самостоятельным. Отсутствие подлинной веры, по мнению Монтеня, даваемой только откровением, оказывается причиной того, что у его современников она плохо согласуется с поведением и образом жизни. Монтень убежден, что религиозная вера служит лишь прикрытием в междоусобной борьбе Франции, каждая партия использует ее в своих интересах. "Признаемся: ведь мы ее направляем куда нам заблагорассудится! Разве мы не лепим, как из воска, сколько угодно противоположных образов из столь единого и твердого вероучения. Где это было видано больше, чем во Франции в наши дни. И те, кто направляет ее налево, и те, кто направляет ее направо, и те, кто говорит: "Это черное", и те, кто говорит: "Это белое", - все одинаково используют ее в своих честолюбивых и корыстных целях, совершенно одинаково творя бесчинства и беззакония..." На скептицизм,на сомнение опирается Монтень,когда склоняется к подчинению "законам той страны, где ты живешь". Причина этих убеждений - гражданские войны и те события,свидетелем которых ему пришлось быть.Испытания,потрясшие страну,заставили писателя многое передумать,он приходит к выводу о том, что ко всем политическим и социальным потрясениям следует относиться осторожно,так как они могут приводить к самым непредсказуемым последствиям:хочешь одного,а получается совершенно другое.Пример этого-религиозная реформация,следствием которой оказалась разрушительная тридцатилетняя гражданская война,отбросившая страну на несколько десятилетий назад.Монтень стремился к единству страны,выступая против фанатизма враждующих партий.Как и в вопросе о познании,он склонен стремиться здесь к поиску некой первопричины,первозакона,ненарушаемого в течение длительного времени. "И только те законы заслуживают истинного почитания,которым бог обеспечил существование настолько длительное,что никто уже того не знает,когда они возникли и были ли до них какие-либо другие. А пока что,поскольку мы сами устанавливаем правила нашего поведения,мы обречены на чудовищный хаос.Действительно,правило, которое наш разум рекомендует нам как наиболее в этом отношении надежное и правдоподобное,состоит в том,что каждый должен повиноваться законам своей страны; таково было воззрение Сократа внушенное ему,по его словам,свыше.Но что это значит,как не то,что мы должны руководствоваться случайным правилом. Истина должна быть общепризнанной и повсюду одинаковой.Если бы человек способен был познать истинную сущность справедливости и правосудия,он не связывал бы их с обычаями той или иной страны: истина не зависела бы от того,как представляют ее себе персы или индийцы.Ничто так не подвержено постоянным изменениям,как законы.На протяжении моей жизни наши соседи англичане три или четыре раза меняли не только свою политику,которая считается наиболее неустойчивой областью,но и свои убеждения в самом важном деле - в вопросе о религии.Мне это тем более досадно и стыдно,что англичане-народ,с которым мои земляки некогда состояли в столь близком родстве,что в моем доме и по сей день имеется немало следов этого старого родства.


12. О ЗАКОНАХ


И у нас во Франции я замечал,что некоторые проступки,которые раньше карались смертью,некоторое время спустя объявлялись законными;и мы,которые обвиняем в этом других,можем сами,в зависимости от случайностей войны,оказаться в один прекрасный день виновными в оскорблении человеческого и божеского величия, поскольку наша справедливость по прошествии немногих лет превратится в свою противоположность,оказавшись несправедливостью." Довольно тяжело с полной уверенностью судить, "что такое хорошо, и что такое плохо", ибо "добро и зло - одно и то же". То, что сегодня представляется верным, правильным, завтра может оказаться и вредным, неверным. С другой стороны, что для одного истинно, очевидно, то для другого может оказаться противоречивым, неочевидным и ложным. А посему и создать действительно вечные законы общественного бытия человеку, наверное, не под силу. Но и говорить, что таких законов вообще не существует, было бы неверным. Сушествуют и "вечные" ценности, и библейские заповеди, возникшие очень давно: "не убий", "не укради" и подобные. "Мог ли древний бог яснее обличить людей в незнании бога и лучше преподать им,что религия есть не что иное,как их собственное измышление,необходимое для поддержания их человеческого общества,чем заявив-как он это сделал-тем,кто искал наставления у его треножника,что истинной религией для каждого является та,которая охраняется обычаем той страны,где он родился... Не только предположительно,но и на деле лучшее государственное устройство для любого народа-это то,которое сохранило его как целое.Особенности и основные достоинства этого государственного устройства зависят от породивших его обычаев.Мы всегда с большой охотой сетуем на условия,в которых живем.И все же я держусь того мнения,что жаждать власти немногих в государстве,где правит народ,или стремиться в монархическом государстве к иному виду правления - это преступление и безумие." Эта мысль тем более интересна, если проследить ее на истории, скажем, России. Не говоря о событиях 1917 года, ибо тогда пришлось бы четко определиться с тем, что же произошло тогда: обычный "дворцовый" переворот, прикрытый идеями власти народа, или монархию сменила или, скажем,демократия,или "власть немногих". Возьмем, к примеру, выборы президента России и появление связанных с ними идейных утверждений типа "в России устанавливается демократическая форма правления". Если она только устанавливается, следовательно, до этого в стране не было демократического строя, а общественное устройство было каким-то иным (я намеренно не хочу вступать в полемику по вопросу нашего политического строя 1917 - 1991). Предположим, что сейчас действительно устанавливается политический строй, отличный от уже существовавшего ранее. Тогда, по Монтеню, прешествующий строй действительно был "не лучшим государственным устройством", ибо не сохранил государства целым, следовательно, установление в стране нового общественного порядка рационально. Однако это так при истинности нашего предположения о различии существовавшего и существующего устройства государства. Возникает и вопрос о строе, который пришел на смену старому. Сумеет ли он сохранить государство целым... Значить, в вопросе оценки рациональности смены существующих общественных устройств недостаточно критерия "сохранения целостности государства предшествующим строем", ибо последствия прихода на смену нового общественного порядка отнюдь, на мой взгляд, не однозначны. Быть может отчасти поэтому Монтень считает преступлением стремление к смене общественного распорядка. "Смешно,когда философы,желая придать законам какую-то достоверность,утверждают,что существуют некоторые незыблемые и постоянные,неизменные законы нравственности,которые они именуют естественными, и которые в силу самой их сущности заложены в человеческом роде. Одни уверяют,что таких законов три,другие - что четыре,кто считает,что их больше, а кто - меньше.Эти разногласия подтверждают только,что указанная разновидность законов столь же сомнительна,как и все остальные. Эти жалкие законы (ибо как назвать их иначе,если из бесконечного множества законов нет ни одного,который по милости судьбы или случайно выпавшему жребию был бы повсеместно принят по общему соглашению всех народов) столь ничтожны, что даже из этих трех или четырех избранных законов нет ни одного,которого не отвергли бы не то,что один какой-нибудь,а многие народы..." Позволю себе не совсем согласиться с философом, а, может быть, и просто уточнить его: библейские заповеди, о которых я говорила ранее, возможно встретить и в "Коране", и в "Талмуде" и т.д.; они являются признаваемыми, наверное, повсюду. Быть может, Монтень говорит о каких- то иных законах, называя их жалкими...Наверное, все же, так. "Вещи выглядят по разному и могут восприниматься с различных точек зрения: отсюда главным образом и проистекает различие в мнениях.Один народ смотрит на какую-нибудь вещь с одной точки зрения и устанавливает себе о ней такое-то мнение,другой смотрит на нее иначе. Нельзя представить себе ничего более ужасного, чем пожирание трупа собственного отца; и однако те народы,которые придерживались в древности такого обычая, видели в нем свидетельство благочестия и сыновней любви, ибо они считали, что таким путем обеспечивают своим родителям наиболее достойное и почетное погребение. Ведь пожирая останки своих отцов, они как бы хоронили их в самой сокровенной глубине своего тела и до какой-то степени оживляли и воскрешали своих отцов,превращая их путем пищеварения и питания в свою живую плоть. Нетрудно представить себе,каким жестоким и отвратительным показался бы людям,проникнутым этим суеверием,обычай предавать останки своих родителей земле, где трупы гниют и служат пищей животным и червям". Да, нравы и обычаи иногда различаются столь сильно, что возникает сомнение: да в наше ли это время, на нашей ли планете. Однако, на мой взгляд, человеку, являющемуся представителем целого человечества, присущи все-таки некоторые черты, общие для всех представителей этой части природы. "Ничто не порождает в государстве такой неразберихи, как вводимые новшества; всякие перемены выгодны лишь бесправию и тирании. Когда какая-нибудь часть займет неподобающее ей место, это дело легко поправимое; можно принимать меры и к тому, чтобы повреждения и порча, естественные для любой пищи, не увели нас слишком далеко от наших начал и основ. Но браться за переплавку такой громады и менять фундамент такого огромного здания - значит уподобляться тем, кто, чтобы подчистить начисто стирает написанное, кто хочет устранить отдельные недостатки, перевернув все на свете вверх тормашками, кто исцеляет болезни посредством смерти, стремясь не столько к изменению существующего порядка, сколько к его извращению. Мир сам себя не умеет лечить; он настолько нетерпелив ко всему, что его мучает, что помышляет только о том, как бы ему поскорее отделаться от недуга, не считаясь с ценой, которую необходимо за это платить. Мы убедились на тысяче примеров, что средства, применяемые им самим, обычно идут ему же во вред; избавиться от терзающей в данное мгновение боли вовсе не значит окончательно выздороветь, если при этом общее состояние не улучшилось." Цена выздоровления бывает, конечно же разной, и исцелять болезнь посредством смерти вряд ли разумно, однако почему все-таки принимая роды

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: