Xreferat.com » Рефераты по философии » Реферат по книге “Социальный страх”

Реферат по книге “Социальный страх”

ту очень частую склонность ужасаться, которая, по сути дела, сродни излишней боязливости. Ужас в корне отличен от боязни. Мы боимся всегда того или другого конкретного сущего, которое нам в том или ином определенном отношении угрожает. Боязнь перед чем-то касается всегда тоже чего-то определенного. Поскольку боязни присуща эта очерченность причины и предмета, боязливый и робкий прочно связан вещами, среди которых находятся. В стремлении спастись от чего-то — от этого вот — он теряется в отношении остального, т. е. в целом "теряет голову."

ГЛАВА IV. СТРАХ ДИКТАТУРЫ КАК ФОРМА СОЦИАЛЬНОГО СТРАХА

Среди множества форм социального страха особого внимания заслуживает страх диктатуры, многообразие и специфика которого во многом обусловлены особенностями самой диктатуры как концентрированного выражения насилия, власти. В истории известны примеры диктатуры абсолютизированной власти религиозных организаций, классов, отдельных личностей, административно-командных (государственных и партократических) систем. Практика социалистического строительства в СССР показывает, что формула “Вся впасть — Советам!” также может отражать диктаторские тенденции лишения исполнительными органами власти народа, порождая у него особый страх “самого себя”. Как же формируется страх диктатуры? Можно ли определить его основные варианты?

Кальвинизм как одна из разновидностей европейской Реформации знаменовал собой борьбу становящейся европейской буржуазии против феодальных порядков XVI в. Ф. Энгельс отмечал, что теологическая система Кальвина отвечала духу самой смелой части тогдашней буржуазии. “Его учение о предопределении, — писал он, — было религиозным выражением того факта, что в мире торговли и конкуренции удача или банкротство зависят не от зависящих. Определяет не воля или действие какого-либо отдельного человека, а милосердие могущественных, но неведомых экономических сил. И это было особенно верно во время экономического переворота, когда все старые торговые пути и торговые центры вытеснялись новыми, когда были открыты Америка и Индия, когда даже наиболее священный экономический символ веры — стоимость золота и серебра — пошатнулся и потерпел крушение. Притом устройство церкви Кальвина было насквозь демократичным и республиканским; а где уже и царство божие республиканизировано, могли ли там земные царства оставаться верноподданными королей, епископов и феодалов? Если лютеранство в Германии стало послушным орудием в руках князей, то кальвинизм создал республику в Голландии и деятельные республиканские партии в Англии и прежде всего в Шотландии”.

Историки отмечают, что Швейцарская конфедерация XVI в. объединяла 13 кантонов и ряд союзных земель. В свою очередь, кантоны делились на отсталые лесные, где в условиях разлагающихся общин политическая впасть аккумулировалась в руках землевладельческой знати, и экономически развитые городские, где были распространены ремесло и торговля и складывались некоторые виды капиталистических мануфактур. Впасть в городских кантонах принадлежала патрицианским фамилиям, владевшим землями, рентой и торгово-ремесленными предприятиями. Женева того времени считалась важнейшим экономическим и торговым центром и входила в конфедерацию на правах союзной земли. Развивающееся здесь ремесло было свободно от цеховых ограничений. Между лесными, городскими кантонами, союзными землями шла острая экономическая и политическая борьба. И лишь угрозы со стороны других государств заставляли кантоны сохранять военно-политический союз.

Выходит, что теологическое протестантское мировоззрение в своей потенции оказалось более универсальным и менее противоречивым, а следовательно, и более жизненным, чем светский гуманизм. Однако Д. Е. Фурман, очень удачно подметил своеобразие теологической идеологии Реформации, которая “как бы складывается из двух компонентов — своеобразия раннего христианства, как оно зафиксировано в Библии, и особого, уникального “прочтения” Библии реформаторами. И, очевидно, оба эти компонента одинаково важны — ни Библия сама по себе, вне ее специфического “прочтения”, не породила таких форм религиозной идеологии, как реформационная, ни новые, уже светские по духу, идейные движения XVI столетия, не связывающие себя задачей толкования “священного текста” — не имели столь важных социальных последствий” (10). А поскольку Библию читали по-разному не только в Европе, но и в Швейцарии, и в Женеве, то можно предположить, что и в состоянии страха в XVI в. находились и гуманисты-мыслители, и профессионалы-теологи, и все слои верующего населения. В это время, когда старый католический мир был отвергнут, а новый еще не создан, и появился в Женеве Кальвин, французский теолог-лютеранин, бежавший из католической Франции.

Первыми шагами Кальвина была разработка и реализация в культовой практике новых заповедей евангелического учения, ибо “если хочешь воспитать в людях новую веру, то сначала следует дать им возможность узнать, во что они должны верить и что признавать” (12). Опираясь ни теологические системы Лютера, Цвингли и других теоретиков Реформации, Кальвин в основу своего вероучения положил догмат, судьба человека предопределена богом и никакими путями нельзя изменить раз и навсегда начертанной линии жизни. Верующий, по Кальвину. должен воспринимать себя в этом смысле как божий избранник смириться с уготованной ему ролью, не притязая на ее изменения. Достижение успеха на каком-то поприще — подтверждение человеком правильного понимания божественного призвания. Если проповедник духовно-религиозной свободы Лютер призывал к вере по внутреннему инидивидуальному убеждению, то его ученик Кальвин отверг возможность прочтения Библии и, по сути, создал новую ортодоксальную протестантскую библиократию (13). С. Цвейг по этому поводу пишет: “Кальвин никогда и ни в какой мере не терпит свободы в делах отдельного человека, ни пяди свободного пространства и религиозных и духовных делах” (14). “Пусть другие думают иначе, — говорит Кальвин, — но я считаю, что у нашей должности такие узкие рамки, будто после прочитанной проповеди мы можем спокойно сложить руки на коленях, словно уже выполнили тем самым свой долг” (15).

Может быть, на этот раз в Женеве будет создана “насквозь демократичная и республиканская” церковь и скажут свое слово “деятельные республиканские партии”? Нет, этого не произошло. Без Кальвина Женева смогла прожить только три года. Попытаемся понять причину этого. Зададимся вопросом: какие сипы могли реализовать в тот период демократические принципы?

1. Могли ли стать инициаторами духовного демократического обновления народные низы, получившие уже е. протестантских общинах первые уроки религиозной интеллектуализации?

На наш взгляд, изменения в умонастроениях рядовых верующих этого периода достаточно точно характеризуются В. В. Лазаревым: “Учителя и руководители большинства сект видели свое главное искусство и главную задачу в том, чтобы пресекать отклонения от догм и подавлять ересь в секте. По мере разложения сект протестантизм подходил, наконец, к той черте, где столкновение между догматизмом наставника и еретичеством в его секте, между нетерпимостью и свободой религиозного убеждения очевиднейшим образом выступало уже как раздор в душе самого мирянина. Он должен доказывать правоту своего убеждения на себе же, обращая свою нетерпимость против себя самого. Ему предстоит бороться с внутренним своим врагом, и этот противник выступает то еретиком, то догматиком, и поэтому приходится быть для самого себя одновременно и субъектом и объектом как собственной нетерпимости, так и преодоления косности” (19). Можно только представить, какой разброд царил в головах людей, только что сбросивших ярмо католицизма, присягнувших Кальвину, а теперь убеждающихся в его неправоте... Люди отчаивались и боялись.

2. Может быть, гуманисты-мыслители решили, что открылся простор для воплощения их замыслов? Но мы не находим свидетельств их практической деятельности в этот перис1Д. Скорее, подтверждается характеристика гуманистов, данная С. Цвейгом: “С трагической прозорливостью все эти умудренные гуманисты осознают то зло, которое неистовые упрямцы (лидеры кальвинизма — В. А.) принесут Европе, за этими горячими речами не слышится бряцание оружия, а в ненависти уже предчувствуется грядущая ужасная война. Но, даже зная истину, эти гуманисты все-таки не отваживаются бороться за нее. В жизни почти всегда существует разрыв между идеей и ее воплощением: мыслители не бывают деятелями, а деятели — мыслителями. Все эти трагические, скорбящие гуманисты пишут друг другу трогательные, изящные письма, они стенают за закрытыми дверями своих кабинетов, но никто из них не выступит против антихриста. Время от времени Эразм отваживался послать несколько стрел из укрытия; Рабле, прикрываясь шутовским платьем, хлестал бичом яростного смеха; Монтень, этот благородный и мудрый философ, находит в своих “Опытах” самые убедительные слова, но никто не пытается восстать всерьез и предотвратить хотя бы одно преследование или казнь. Мудрец не должен спорить с фанатиками, считают эти познавшие мир и потому ставшие осторожными люди, в такие времена лучше уйти в тень. чтобы самого не схватили и не сделали жертвой” (20).

3. Вряд ли заинтересованы в ликвидации кальвинизма и представители зарождающейся буржуазии, чью деятельность Кальвин “освятил” божественным предопределением. “Каждому указывается божеством его положение и его состояние. Соломон поэтому... призывает бедных к терпению, ибо те, что недовольны своим жребием, пытаются сбросить с себя бремя, возложенное на них богом” (21). Буржуа прекрасно понимали, что им придется многим поступиться в случае реставрации католицизма. Претензии Папы были безграничны...

4. Наконец, очень неуютно чувствовали себя оставшиеся священники. Страх стать неугодными народу и разделить участь Кальвина заставлял их идти на послабления в выполнении протестантских предписаний. А этим незамедлительно стала пользоваться обретающая силу католическая церковь (22). Заметим, что несмотря на повсеместное поражение со стороны протестантизма, католический монстр был достаточно силен. Уже шел в Европе контрреформационный процесс, разворачивал свою деятельность карательный орган Папы — иезуитский орден. “В этот период, — пишет Б. Ф. Поршев, — гегемония Берна грозила превратить Женеву в незначительный провинциальный город... единый фронт оппозиции распался, грозной самостоятельной силой становится плебейская оппозиция буржуазии. Нужна была единая сильная власть”.

ГЛАВА V. СОЦИАЛЬНЫЙ СТРАХ В УСЛОВИЯХ “СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО СТРОИТЕЛЬСТВА”

Сегодня уже мало кто сомневается в необходимости корректировки всех наших планов с человеческим содержанием развития общества. Однако “человеческие” измерения этих планов и их социальных последствий остаются во многом лишь декларируемыми пожеланиями. Применительно к теме нашего исследования это означает реальность такой проблемы: помимо уже существующих (консервативных) структур, являющихся основой воспроизведения социального страха, новые формы социальной организации из-за невнимания к реальному человеку порождают и новые разновидности социального страха, что в ряде случаев существенно снижает эффективность этих, во многом прогрессивных, новаций. Так, например, сильнейшим источником социального страха, причем 6 его крайних, порой, трагических формах являются сегодня процессы национального самоопределения ряда республик, экономической самостоятельности регионов страны, наконец, процессы политического обособления традиционных (формальных) и нетрадиционных (неформальных) общественных организаций. В связи с этим достаточно активно обсуждаются вопросы старых и новых форм диктатуры в “лице”, например, центра (государства, ведомств), аппарата, бюрократии и т. п. Примечательно, что при этом и “левые”, и “правые”, и “центристы” так или иначе обращаются к одним и тем же источникам — обобщению опыта революционных преобразований в трудах классиков марксизма-ленинизма.

Очевидно, что тайны многих новых страхов еще только предстоит открыть, но важно и не приумножать количество уже известных, традиционных форм социального страха. Для этого необходим поиск их истоков, прояснение трансформаций и метаморфоз, а также определение причин их закрепления в основных сферах жизнедеятельности и сознания. Попытаемся, например, выяснить, как происходило в нашем обществе закрепление страха диктатуры в его различных модификациях.

К. Маркс, понимая насилие как экономическую потенцию отмечал в “Капитале”, что оно является повивальной бабкой всякою старого общества, когда оно беременно новым. В свою очередь Ф. Энгельс в статье “Об авторитете” писал: “Революция есть, несомненно, самая авторитарная вещь, какая только возможна. Революция есть акт, в котором часть населения навязывает свою волю Другой части посредством ружей, штыков и пушек, то есть средств чрезвычайно авторитетных. И если победившая партия не хочет потерять плоды своих усилий, она должна удерживать свое господство посредством того страха, который внушает реакционерам ее оружие”.

Конечно К. Маркс и Ф. Энгельс прекрасно понимали, что классовая политическая борьба “ведется, в конечном счете, из-за освобождения экономического” (4), а классовое господство рабочих над сопротивляющимися им прослойками старого мира будет длиться до тех пор, “пока не будут уничтожены экономические основы существования классов” (5). Но что же дальше? Отвечая на этот вопрос, уже В. И. Ленин писал: “Пролетариат должен стремиться к основанию самостоятельных политических рабочих партий, главной целью которых должен быть захват политической власти пролетариатом для организации социалистического общества” (6). Вот он — вопрос вопросов. Как известно, классики марксизма ответа на него не дали. По крайней мере, взгляд на бесклассовое коммунистическое общество как на “ассоциацию свободных тружеников” оставался и остается во многом лишь манящей перспективой. Явно недостаточно было и 72-дневного опыта Парижской коммуны. Именно в этом контексте следует понимать слова В. И. Ленина, произнесенные им в 1922 г.: “Мы должны иметь мужество сказать, что мы создаем свой аппарат стихийно... Мы должны будем самым обстоятельным образом изучить этот вопрос, которого до сих пор изучить не смогли”.

А история делала свое дело... Дилемма: долготрудный процесс научения и приобщения к социализму или насильственное устранение препятствий построения государства диктатуры пролетариата — все больше решалась в пользу второго варианта. И вот уже в 1920 г. Н. И. Бухарин публикует программную работу “Экономика переходного периода”, одна из основных глав которой называется “ Всеэкономическое ” принуждение в переходный период” (8). Вот его теоретическое обоснование необходимости пролетарского насилия: “С одной стороны... насилие играет роль разрушающего фактора, с другой, — оно является силой сцепления, организации, строительства. Чем больше по своей величине эта “внеэкономическая” сила, которая, в действительности, является “экономической потенцией”, тем меньше “издержки” переходного периода (при прочих равных условиях, конечно), тем короче этот переходный период, тем скорее устанавливается общественное равновесие на новой основе и тем быстрее кривая производительных сил начинает подниматься кверху” (9). Поскольку же,— продолжает Н. И. Бухарин,— насилие является социальной мощью класса, наиболее организованного при конституировании его в форме государственной власти, то концентрированным и организованным общественным насилием выступает именно государственная власть: “Вот почему революционная государственная власть является могущественным рычагом экономического переворота.

Интересный получился у Н. И. Бухарина образ насилия: “кристаллизованный центр, и от него — разящие стрелы во всех врагов. Центр — священен и непогрешим Все остальное — человеческий материал для выполнения решений этого центра. Неприятны распоряжения центра? Так это субъективное, неправильное представление. Объективно центр всегда прав: иди на смерть с полным душевным удовлетворением, с чувством выполненного пролетарского и коммунистического долга. Заметим, что В. И. Ленин, читая книгу Н. И. Бухарина, об этой главе написал: “Вот эта глава превосходна!” (17).

Посмотрим, что же могло не понравиться создателям методологии пролетарского насилия в работах А. А. Богданова. Может быть, вот это высказывание: “Чем больше выступает на первый план слепое подчинение, чем выше- поднимается идеолог над массою, чем менее она может влиять на его организаторскую работу, тем неизбежнее их общая жизнь замирает в стихийном консерватизме.

Скорее всего, это было вообще последнее “прости”, сказанное товарищу по партии, просто незаслуженно обиженному человеку. По крайней мере, самому Н. И. Бухарину этого уже не говорили... Не говорили никому, но всех слушали и “наматывали на ус”, учились, чтобы довести до логического конца теорию “организующего насилия”.. . ‘

1928

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: