Древняя философия
В менее благоприятном состоянии находятся источники средневековой философии, часть которых, хотя и незначительная, до сих пор остается в рукописях. В. Кузен и его школа очень многое сделали для публикации текстов, и в общем мы можем быть уверенны, что и для этого времени у нас в руках есть достаточный, хотя и не лишенный в частностях пробелов, материал. Напротив, наше знакомство с арабской и еврейской философией Средних веков до сих пор остается весьма проблематичным и представляет значительный пробел в изучении материалов истории философии.
Еще хуже обстоит с памятниками античной философии. Но главнейшее: основные сочинения Платона и Аристотеля – все-таки дошли до нас, хотя часто лишь в сомнительной форме. Кроме них в нашем распоряжении имеются только произведения более позднего времени, как, например, Цицерона, Сенеки, Плутарха, отцов церкви и неоплатоников. Большая часть философских сочинений древности потеряна. Вместо них нам приходится довольствоваться отрывками, дошедшими до нас вследствие случайной цитаты у того или иного писателя, да и то в сомнительной форме.
Если, несмотря на все это, удалось восстановить детальную и научно достоверную картину развития древней философии (яснее, чем средневековой), то этим мы обязаны не только непрестанным усилиям филологического и философского исследования, но также и тому обстоятельству, что наряду с остатками оригинальных произведений философов, до нас дошли исторические повествования древности, которыми можно воспользоваться как второстепенными источниками. Лучшие из них, а именно исторические произведения, явившиеся плодом ученых исследований перипатетической и стоической школы, в конце четвертого и в третьем веке до н.э., положим, тоже утеряны. Эти работы в последствии прошли через много рук, прежде чем превратиться в дошедшие до нас компиляции времен римского владычества якобы приписываемых Плутарху «Placita philosophorum», произведений Секста Эмпирика, «Deipnosophistae» Антенея, компиляции отцов церкви и замечаний позднейших комментаторов, как, например, Александра Афродизийского, Темистия и Симплиция. Прекрасное исследование этих второстепенных источников античной философии дал Г. Дильс, «Doxographi Graeci».
Во всех тех случаях, когда источники находятся в столь же неудовлетворительном состоянии, как это имеет место по отношению к классической древности, критическая проверка фактического материала должна присоединиться к исследованию прагматической и генетической связи явлений. Ибо в случае недостаточности фактического материала история может быть восстановлена только при помощи предположений, основывающихся на естественной, соответствующей психологическому опыту, последовательности явлений: в таких случаях истории философии, как и всякой истории вообще, приходится на основании достоверного материала разобраться и в тех явлениях, о которых не осталось точных свидетельств.
Философско-историческое исследование 19 века может гордиться тем, что ему удалось добиться этого. Для древней философии задача эта была выполнена по указаниям Шлейермахера Г. Риттером, в его – устаревшей уже для настоящего времени – истории философии (12 томов), а затем Брандесом и Целлером, для новой – Эрдманом и Куно Фишером. Среди многочисленных общих сочинений по истории философии наиболее надежным в этом отношении являются «Очерки по истории философии» Эрдман (2 тома).
Прекрасную, дающую полный и хорошо классифицированный перечень литературы, библиографию можно найти в «Истории философии» Иберверга, изданной Гейнце (есть русский перевод Я. Колубовского).
b) Разъяснение фактического содержания истории философии может быть прагматическим, или культурно-историческим, или же психологическим, соответственно трем факторам, определяющим движение мышления. Какой именно из этих трех видов разъяснения должен быть действительно применен, зависит от фактического материала, которым мы располагаем: поэтому было бы неправильно отдавать исключительное предпочтение тому или иному из них. Прагматический способ разъяснения преобладает у тех историков философии, которые считают всю историю философии подготовлением к определенной системе; таков, например, Гегель со своими учениками, таков, стоящий на точке зрения Гербарта, Тило, «Kunze pragmatische Geschichte der Philosophie» (2 тома). Культурно-историческая точка зрения и сближения с проблемами отдельных наук преобладает особенно у Куно Фишера и Виндельбанда.
Совершенно не удовлетворяют потребности в научном изучении истории философии чисто биографические сочинения, характеризующие лишь личности философов. К такому приему прибегает Льюис в своей «History of philosophy from Thales to the present day», книге без всякой исторической перспективы, написанной в духе позитивизма Конта. Работы французских историков философии (Damiron, Ferraz) тоже нередко имеют форму ряда отдельных очерков, но они не упускают из виду общего хода развития.
с) Всего труднее установить принципы, которыми нужно руководствоваться при философско-критической оценке отдельных учений. Как и всякая история, история философии – критическая наука: она обязана не только изложить и разъяснить, но и дать оценку достигнутых в течении исторического развития результатов. Без этой оценки истории не существует, и сознание критической точки зрения является как бы свидетельством зрелости для историка; ибо раз этого сознания у него нет, ему приходится при выборе вопросов и характеристике частностей отказаться от всякой нормы и действовать лишь на основании инстинкта.
При этом само собой разумеется, что масштабом оценки не должны служить ни чисто субъективный взгляд историка, ни его философские убеждения: применение их неизбежно лишает критику научной объективности. Для человека убежденного, что он обладает единой философской истиной, равно как и для того, кто при изучении специальной науки привык, опираясь на несомненные результаты исследования, делать без затруднения точную оценку предшествующих попыток, искушение уложить все течения и формы в прокрустово ложе своей системы, может быть действительно сильно; но кто умеет всматриваться спокойным взором в исторические судьбы мышления, тот благоговейно воздержится от упреков философским героям в том, что они не знакомы с мудростью эпигонов.
Научная история философии не должна довольствоваться поверхностным обсуждением философских учений. Она должна стоять на точке зрения имманентной критики, руководствующейся двумя принципами: формально-логической последовательностью и научным значением каждого взгляда.
Мышление каждого философа находится в зависимости от представлений его среды и подчиняется в своем развитии психологической необходимости; критическое исследование должно выяснить, насколько удалось ему согласовать друг с другом различные элементы своего мышления. Противоречие почти никогда не выступает столь ярко, чтобы одно и то же положение одновременно отрицалось и подтверждалось, а обнаруживается в несоответствии и явном противоречии логических выводов из выставленных философом положений. Раскрытие таких слабых сторон – дело формальной критики, часто совпадающей с прагматическим разъяснением, так как нередко оказывается, что подобная критика произведена уже последующими философами и оказала воздействие на их учения.
Однако эта сторона еще не исчерпывает вопроса. С точки зрения указанного принципа можно осветить с формальной стороны все те взгляды, которые были высказаны по поводу отдельного философа, но он не дает никакого критерия для разрешения вопроса, в чем состоит философское значение данного учения, ибо нередко оказывается, что наибольшее значение имели именно те понятия, которые не могли быть признаны ни законченными, ни безупречными в логическом отношении, тогда как целый ряд понятий, не вызывающих никакого сомнения, не имеет для исторического исследования никакого значения. Великие ошибки в истории философии важнее маленьких истин.
Ибо важнее всего вопрос, что легло в основу человеческого мировоззрения и взгляда на жизнь. Предмет истории философии составляют те комплексы понятий, которые надолго послужили живыми формами мышления и нормами суждений и в которых нашла себе рельефное выражение имманентная внутренняя структура человеческого духа.
Таков тот масштаб, который один только и может быть применен для выяснения того, какие из весьма разнородных учений философов должны быть признаны собственно философскими и какие следует выделить из истории философии. На исследователе непосредственных источников, разумеется, лежит обязанность точно и полно ознакомится со всеми учениями философов и дать, таким образом, весь материал для прагматического, культурно-исторического и психологического генезиса, однако цель этой тяжелой работы заключается лишь в том, чтобы выделить то, что для философии не может иметь значения, и выбросить за борт этот балласт.
Классические философские системы
«Самой сильной стороной индийской образованности является ее философия», - писал Ф.И. Щербатской. интерес к ней прослеживается с очень давних времен. Уже в важнейшем древнеиндийском политическом трактате – «Артхашастре» подчеркивается ее особая роль в жизни общества: «Философия всегда считается светильником для всех наук, средством для совершения всякого дела, опорою всех установлений». Большинство дошедших до нас индийских собственно философских текстов относится к средним векам, однако основные школы зародились в древности. Ранние Упанишады, свидетельствующие о существовании различных течений индийской мысли, позволяют обнаружить зачатки тех тенденций, которые затем оформились в виде самостоятельных учений. «Средние» и поздние и Упанишад содержат сообщения о зарождении санкхьи и йоги; в тот же период складывается и основное течение древнеиндийского материализма; старейший памятник веданты – «Брахма-сутра» датируется 2-4 вв. н.э.
Значительный расцвет философии в маурийскую и особенно в гуптскую эпоху был, несомненно, связан с интенсивным развитием общества и государства, с открытиями в области наук. Так, центральная концепция мадхьямиков – шуньята соотносима с расцветом матиматических значений. Примечательно, что в наиболее полном своде положений философских школ древней и средневековой Индии – трактате Мадхавы «Сарва-даршана-санграха» (14 в.) – названа «Панини-даршана», причем теоретическое построения выдающегося грамматиста интерпретируются с философских позиций. Труд его привлекал внимания ряда мыслителей и в определенной степени воздействовал на эволюцию собственно философских идей. В свою очередь, достижения сфере абстрактного мышления оказывали значительное влияние на общий прогресс науки.
Сочинения основателей крупнейших мировоззренческих систем свидетельствуют об исключительном развитии логики, искусства аргументации. В них рассматриваются проблемы бытия мира, природы и человека, гносеологии и этики, т.е. все то, что приковывало к себе умы философов всех цивилизаций. Параллелизм в постановке и решении ряда вопросов в индийской и античной традициях вызвал многочисленные попытки выявить моменты их соприкосновения и взаимовлияния. Важнее, однако, подчеркнуть, что в своем развитии они проходили через аналогичные этапы.
Представляется совершенно неправомерным мнение некоторых исследователей о принципиальной несопоставимости линий эволюции обеих традиций. Столь же неубедительной выглядит и точка зрения многих западных и индийских ученых о некоем особом, спиритуалистическом или мистическом, характере древнеиндийской философии. Научный анализ ее систем показывает, что уже в самый ранний период истории страны здесь сложились рационалистические учения, что острая полемика между различными направлениями в такой же мере была присуща индийской мысли, как и античной.
Изучение древнеиндийской философии выявляет и другую важную черту. Отдельные ее школы развивались не изолированно, они определяли свои взгляды, учитывая воззрения остальных школ, и выдвигали соответствующие доводы против их положений. Сами эти течения были неоднородны и обычно распадались на несколько ответвлений, разрабатывавших тот или иной вариант общего учения и обогащавших его во взаимных дискуссиях. Многие школы, как отмечалось ранее, возникли внутри религиозных направлений, однако из этого не нужно делать вывод о тождественности двух форм идеологии.
Все аспекты рассматриваемой сферы знания требуют длительного и глубокого исследования. «Область эта, - справедливо указывал Ф. И. Щербатской, - еще далеко неизвестна нам в целом, можно даже сказать, что едва приподнята завеса над колоссальным богатством индийской философской мысли».
Локаята. В истории духовной культуры страны значительное место принадлежит локаяте. Появление ее знаменовало собой новый этап эволюции материалистических тенденций, подготовленный натурфилософскими представлениями предшествующих эпох.
Очевидно, что локаята была широко известна уже в ранний период и находила приверженцев как на Севере, так и на Юге. На это указывают и близкие ее идеям сообщения эпоса, и упоминания о ней в буддийских и джайнских сочинениях. В одном из буддийских текстов, «Самьютта-никае» (часть Палийского канона), имеется сутра, озаглавленная «Локаята-сутра» и содержащая высказывания Будды, который опровергал взгляды ее сторонников. Следует, однако, иметь в виду, что тогда локаята еще имела мало общего с позднейшей одноименной системой, но напротив, обозначала одну из основных дисциплин классического брахманского образования и была связана прежде всего с искусством введения спора, диспута. Недаром комментатор Палийского канона Буддхагхоша отождествляет понятия «локаята» и «витанда»: последнее означает профессионализм в введении дискуссии, дебаты ради победы в споре. Палийская комментаторская литература приводит отдельные софизмы древних локаятиков, обсуждавших «пустые» материи – скажем, является ли журавль белым, а ворон черным. Видимо, на это негативное отношение к «беспринципным» диспутантам наложилось в дальнейшем крайне отрицательное отношение к локаятикам как духовно-нравственным нигилистам.
Каутилья называл локаяту в числе трех философских учений, обладавших, по его мнению, подлинной ценностью. О представителях этой школы говорится и в других древнеиндийских сочинениях – в эпосе, грамматическом трактате Патанджали, в «Харшачарите», где они перечислены наряду с буддистами, джайнами, последователями санкхьи и «приверженцами Упанишад». В «Милинда-панхе» знание локаяты наравне с прочими философскими доктринами приписывается буддийскому мудрецу Нагасене. Упомянута она и в махаянской «Ланкаватарасутре» (3-4 вв.), где демонстрируются полемические упражнения индийских софистов. Средневековый комментатор «Законов Ману» Медхатитхи видит в «логиках» (хайтуках) и «противниках ведийской традиции» (настиках) именно локаятиков.
Сочинения создателей самого учения до нас не дошли. Отрицательное отношение брахманистско-индуистской традиции предопределило исчезновение текстов, которые, считаясь «нечестивыми», не воспроизводились и, возможно, даже уничтожались. Основной материал по истории локаяты, уже как последовательно материалистического учения, можно почерпнуть прежде всего из произведений ее противников. В этом смысле огромное значения имеют труды Шанкары. Позднейшие авторы, и индуистские Джаянтабхатта, Мадхава), и «неортодоксальные» (джайнский философ Харибхадра, буддисты Шантаракшита и Камалашила), сохранили подробное изложение основных ее принципов, освещенных, разумеется, тенденциозно. Важными оказываются южноиндийские источники. В эпоху позднего средневековья позиции локаяты на Юге были, видимо, достаточно прочными. Трактат «Сива-Ньяна-бодам», принадлежащий члену секты шайва-сиддханта Мейкандару (13 в.), вместе с комментариями к нему дает более детальное описание этой доктрины, чем считавшееся до сих пор самым авторитетным изложением в «Сарва-даршана-самграхе» Мадхавы. Старший современник Мейкандара Арунанди Тевар, автор религиозно-философского сочинения «Шива-ньяна-сиддхийяр», характеризует и подвергает критике 14 систем, противоречащих шайва-сиддханте, причем первой из них он называет локаяту и уделяет особое внимание опровержению ее взглядов. Влияние локаяты в этой части Индии подтверждают и данные эпиграфики: надписи 14 в. в Майсуре упоминают ее в числе крупнейших философских школ.
Таким образом, речь идет не о случайном эпизоде в истории духовного развития Индии. Эволюция изучаемой школы продолжалась на протяжении почти двух тысячелетий, а непрерывная полемика между ее представителями и последователями религиозно окрашенных учений свидетельствует о борьбе этих направлений философии в древности и средневековье.
Этимология слова «локаята» допускает различные толкования. Обычно его переводят как «относящееся к народу», «распространенное в народе». Так объяснял этот термин Мадхава, и так же его трактует буддийская «Дивья-авадана». Здесь подчеркнута, по-видимому, антибрахманская тенденция учения локаяты: ее приверженцы противопоставляются жреческой элите. Шанкара утверждал, что они составляют грубую, необразованную толпу. Подобные выпады в адрес локаятиков встречаются нередко. Дается и иное объяснение слова: «идущие путем земного мира», «связанное с миром» - указание на философию, исходящую из реальности только материального мира.
Первый намек на взгляды натуралистов зафиксирован в Упанишадах. Мифологическим основателем ее выступает обожествленный мудрец Брихаспати, хотя, согласно эпосу, он нередко совершает поступки, враждебные предписаниям брахманизма. Любопытно, что в Упанишадах Брихаспати (в «Чхандогья-упанишаде» - Праджапати) возвещает ложное учение, призванное погубить асуров, отвратив их от истины. Оно представляет собой полемически окрашенный редакторами текстов древнейший вариант рационализма. Асурам внушают, что единственной сущностью всего живого является тело, душа же – не что иное, как иллюзия.
В «Чхандогья-упанишаде» содержится такой отрывок: «Праджапати сказал им: «посмотрите на себя в сосуд с водой и скажите мне о том, чего вы не обнаруживаете в себе». Они посмотрели в сосуд с водой, Праджапати сказал им: «Что вы видите?» Они сказали: «Мы целиком видим, почтенный, собственное отражение – то волос до ногтей».
Праджапати сказал им: «Разукрасьте себя получше, наденьте прекрасные одежды, нарядитесь и поглядите в сосуд с водой». Они разукрасились , надели прекрасные одежды, нарядились и поглядели в сосуд с водой. Праджапати сказал им: «Что вы видите»
Они сказали: «Какие мы есть, почтенный, - разукрашенные, одетые в прекрасные одежды, наряженные, - таковы и эти [наши подобия]: разукрашенные, одетые в прекрасные одежды, наряженные». – «Это Атман, - сказал он, - это бессмертный, бесстрашный, это Брахман». И они удалились с успокоенным сердцем.
И глядя им в след, Праджапати сказал: «Они ушли, не постигнув и не найдя Атмана. Те, которые будут следовать этому учению, боги то или асуры, погибнут»».
Полемичность отрывка позволяет утверждать, что выразители учения Упанишад опровергали не какую-то абстрактную точку зрения, а действительно существовавшую систему взглядов. Конечно, асуры изображены резко отрицательно, их убеждения примитивны и абсурдны, сами они «осуждены на погибель», но дело не в этом – отрывок дает основание увидеть в оппонентах брахманской традиции именно материалистов, отрицавших душу и концепцию Атмана и воспринимавших тело как «я»: всякая нематериальная сущность человека отрицается. (Позднее этот взгляд получил название «деха-вада» - учение о тождестве тела и «я».) Именно к этому сводил все положения локаяты Шанкара. Простые люди и локаятики, разъясняет смысл его полемических высказываний Д. Чаттопадхьяя, придерживаются мнения, что только тело, одаренное разумом, представляет собой «я». По той причине, что разум наблюдается лишь там, где есть тело, и нигде не наблюдался без тела, они считают его простым атрибутом последнего.
Изложение китайского учения
Великая наука
Сущность китайского учения такая:
Истинное (великое) учение научает людей высшему добру – обновлению людей и пребыванию в этом состоянии. Чтобы обладать высшим благом, нужно 1) чтобы было благоустройство во всем народе. Для того, чтобы было благоустройство во всем народе, нужно 2) чтобы было благоустройство в семье. Для того, чтобы было благоустройство в семье, нужно 3) чтобы было благоустройство в самом себе. Для того, чтобы было благоустройство в самом себе, нужно 4)чтобы сердце было чисто, исправлено. (Ибо где будет сокровище ваше, там будет и сердце ваше.) Для того, чтобы сердце было чисто, исправлено, нужна 5) правдивость, сознательность мысли. Для того, чтобы была сознательность мысли, нужна 6) высшая степень знания. Для того, чтобы была высшая степень знания, нужно 7)изучение самого себя (как объясняет один комментатор).
Все вещи имеют корень и его последствия; все дела имеют конец и начало. Знать, что самое важное, что должно быть первым и что последним, есть то, чему учит истинное учение. Усовершенствование человека есть начало всего. Если корень в пренебрежении, то не может быть хорошо то, что должно вырасти из него.
Когда ясно определена цель, к которой должно стремиться, можно, откинув другие ничтожные цели, достигнуть спокойствия и постоянства. Достигнув спокойствия и постоянства, можно ясно обдумать предмет. Ясно обдумав предмет, можно достигнуть цели.
Учение середины
Небо дало человеку свойственную ему природу. Следовать своей природе есть истинный путь человека. (Я есмь жизнь, путь и истина.) Указание этого пути и дает учение.
Путь следования своей природе таков, что всякое отступление лишает жизни, и потому мудрый человек старается узнать путь прежде, чем он видит вещи, и боится сбиться с пути прежде, чем слышит о них, потому что нет ничего важнее того, как то, что невидимо, и то, что незаметно. В то время, как человек находится вне влияний удовольствия, досады, горя, радости он находится в состоянии равновесия и в этом состоянии может познать самого себя (свою природу и свой путь). Когда же чувства эти возбужденны в нем после того, как он познал самого себя, то чувства эти проявляются в должных пределах и наступает состояние согласия. Внутреннее равновесие есть тот корень, из которого вытекают все добрые человеческие деяния; согласие же есть всемирный закон всех человеческих деяний. Только бы состояния равновесия и согласия существовали в людях, и счастливый порядок тогда царствовал бы в мире и все существа процветали бы. И потому мудрый человек внимателен к себе тогда, когда он один, и всегда держится равновесия и согласия. И хотя его не знает мир и не уважает, он не жалеет о том. То, что он делает, совершается тайно, но достигает самых далеких пределов.
Поступки его просты в отношениях с людьми, но в последствиях своих они не измеримы. Знать же, как достигнуть этого совершенства, человек всегда может. Вытесывающий топорище имеет всегда образец перед собою. То же и с совершенствованием: образец совершенства человек находит всегда в себе и себя же творит по этому образцу. Если человек на основании своей природы понимает, что не должен делать другому того, чего не хочешь, чтобы тебе делали, то он близок к истине. Добродетельный человек исправляет себя и ничего не требует от других, так что для него не может быть ничего неприятного. Он не ропщет на людей и не осуждает небо.
И потому добродетельный человек спокоен и тих, сообразуясь с предписаниями неба, тогда как низкий человек, хотя ложными путями, всегда тревожен, ожидая счастливых случайностей. Человек, чтобы быть добродетельным, должен поступать так же, как поступает стрелок из лука: если он промахивается, то ищет причину неудачи не в цели, а в себе. Человек совершенствующийся подобен путнику, который должен всегда сначала пройти близкое расстояние и всход на гору должен начинать снизу.
Небо действует сознательно. Человек должен стремиться к достижению сознательности. Тот, кто обладает сознательностью, тот без усилия знает, что справедливо, и, понимая все без усилия мысли, легко вступает на путь истины. Тот, кто достиг сознательности, избирает то, что хорошо, и твердо держится того, что избрал. Для достижения же сознательности нужно изучение того, что добро, внимательное следование этого, размышления о нем, ясное различение его и серьезное исполнение его. Пусть человек делает это, и, если он был глуп, он станет умен, и, если он был слаб, он сделается силен. Если у человека есть разум, вытекающий из сознательности, это должно приписать природе, если же у него есть сознательность, происшедшая от разума, то это должно быть прописано в учении. Будь сознательность – и будет разум. Будь разум – и будет сознательность.
Только тот, кто достиг высшей сознательности, может дать полное развитие своей природе. А как скоро он может дать полное развитие своей природе, он может дать полное развитие природе других людей, природе животных природе всего существующего. Когда он достиг этого, он делается посланником неба. Близок к этому тот, кто развивает в себе ростки добра. Посредством их он может достигнуть высшей сознательности. Сознательность в нем становится явной; становясь явной, становится блестящей; становится блестящей, влияет на других. Так что только тот, кто обладает высшей сознательностью, может обновлять людей. Себя он восполняет добродетелью, других он восполняет знанием. Добродетель и знание суть свойства природы человека. И таким образом совершается соединение внешнего и внутреннего. От этого сознательности естественна бесконечность. Сообщаясь другим, она не прекращается. Она делается явной; делаясь явной и не прекращаясь, достигает самых дальних пределов; достигая же дальних пределов, она становится бесконечной, истинно существующею. Так что и тот, кто обладает ею, становится бесконечным и истинно существующим.
Будучи такова по своей природе, сознательность без выказывания себя становится явной, без движения производит перемены и без усилия достигает своих целей.
Путь неба и земли может быть выражен в одном изречении: «в них нет двойственности, и потому они производят вещи непостижимым образом».
Пускай невежественный человек судит о вещах, не зная их; пускай гордый человек приписывает себе власть решать вопросы своим суждением; пускай человек, живущий в современности, возвращается к тому, что исповедалось в прошедшие века, - все, поступающие так, теряют жизнь. Добродетельный же человек, не упуская никаких мелочей и самых незаметнейших проявлений своей природы, старается довести ее во всех направлениях до высшего совершенства. Он дорожит своими старыми знаниями и постоянно приобретает новое. Тогда как низкий человек, все более и более уходя в погибель, старается приобрести как можно больше известности, добродетельный человек предпочитает скрывать свою добродетель по мере того, как она становится все более и более известной.
Забота добродетельного человека одна: рассматривать свое сердце, чтобы там не было ничего дурного.
То, в чем никто не может сравниться с добродетельным человеком, - есть то, чего другие люди не могут видеть. Действия неба не имеют ни света, ни звука, ни запаха. Таковы же действия добродетельного человека.
Философские традиции индии, Китая и мира ислама
Введение
«Восточная философия» - чрезвычайно условное понятие, введенное в оборот западным человеком, который чувствует себя «уютно» лишь у греков, а потому склонен именовать одним словом – «восточная» - философские воззрения представителей ничем, кажется, несходных культурных традиций. Так оказываются в едином ряду мыслители, мироведение которых неизбежно должно отличаться своеобразием, потому что формируется в разных природных, географических, исторических, цивилизационных условиях. Тем не менее и мы намерены использовать упомянутое понятие для удобства изложения тех традиций. Которые в одном все же оказались сходны и тем самым отличны от западной философии: на протяжении всей своей многовековой истории они так и не смогли стать полностью независимыми от религии, «конструировать мысль из себя», не связываясь с религиозными предпосылками, не опираясь на догмы вероучений.
Оговоримся с самого начала, что изложение не будет носить систематического характера, позволяющего воспроизвести историю индийской, китайской, или арабо-мусульманской философии в подробностях имен, школ, систем. На этот счет уже есть немало содержательных и весьма обстоятельных исследований, как зарубежных, так и отечественных. Жанр учебника диктует иной подход: отказаться от несбыточного желания «прослушать все звуки» какой-либо из «восточных» традиций, а вместо этого попытаться уловить и передать читателю «гармонию этих звуков», т.е. постараться представить некоторое общее понимание предмета.
Отрешиться от отдельных «звуков» возможно, однако нам не удастся освободится от аккордов, каковыми в изложении будут разделы, посвященные воззрениям на общее строение мироздания, место и роль в нем человека, способы и пути постижения Истины. Поскольку предстоит говорить одновременно об индийской, китайской и арабо-мусульманской философиях, изложение будет неизбежно отличаться «многоголосием», естественно, затруднительным для неподготовленного восприятия, но, надеемся, в конечном счете, принятого читателем.
Рождение философии
Середина 1 тысячелетия до н.э. – тот рубеж в истории развития человечества, на котором в двух очагах древней цивилизации – в Индии и Китае – практически одновременно с Грецией возникает философия.
Историкам еще предстоит ответить на вопрос, почему именно 6 в. до н.э. выделяется из общей череды столетий 1 тысячелетия до н.э. как время взрыва интеллектуальной энергии. Но уже сейчас известны многие предпосылки экономического, социального, политического и. наконец, духовного плана, подготовившие указанный перелом. Скачок в развитии производительных сил, появление товарно-денежных отношений, ослабление родо-племенных структур, возникновение первых государств, рост оппозиции традиционной религии, критика нормативных нравственных установок и представлений, усиление критического духа и рост научных знаний – вот некоторые факторы, из которых складывалась духовная атмосфера, благоприятствовавшая рождению философии.
Общность генезиса не исключала своеобразия путей формирования систематизированного философского знания в различных очагах цивилизации.
В Индии этот путь пролегал через позицию брахманизму, ассимилировавшему племенные верования и обычаи, основанному на ведическом ритуале, зафиксированном в четырех самхитах, или Ведах (веда – знание) – сборниках гимнов в честь богов и ритуальных заговоров. Каждая Веда позднее обросла брахманами, т.е. описаниями обрядов и истолкованиями обрядовых текстов, а также араньяками («лесные книги»), предназначенными для отшельников, и, наконец, упанишадами (от словосочетания «сидеть около ног учителя») –