Xreferat.com » Рефераты по философии » О психологии андерграунда

О психологии андерграунда

это сами понимаете. Сейчас, когда я стал куда менее терпим к сексменьшинствам, это трудно представить; но тогда это было именно так.

Мы находились в состоянии идеологической партизанской войны с советской властью, и это выработало определенный кодекс поведения. Западло было поддерживать эту власть - т.е. нельзя было стучать, служить в органах, быть коммунистом или комсомольским активистом. Хайер (длинные волосы) и бороды как раз наглядно свидетельствовали: я не мент и не активист. В органах, впрочем, было одно исключение - часть вневедомственной милиции, охранявшая Эрмитаж. Эрмитаж тогда был просто рассадником левой культуры. В разное время в нем работали около сорока андеграундовцев, в том числе и всемирно известный художник Михаил Шемякин. Подобная плотность пропаганды заразила даже милицию. В шестидесятых такое невозможно было даже представить. Типичный кофеман тогда был - коренной петербуржец, интеллигентный филфаковец, член ЛИТО. Типичный же сайгонавт - иногородний, нарушитель паспортного режима, с одним или двумя курсами технического ВУЗа, косящий от армии и работающий сторожем или кочегаром. Они приезжали в Питер учиться, но попадали под обаяние этой культуры и были уже не в силах ему противиться. С одной стороны, такая работа давала чисто пространственный простор - сколько пьянок, читок и выставок прошло в этих кочегарках, мастерских, бункерах, камчатках! С другой стороны, это давало философскую нищету. Мы, повторяю, были в состоянии постоянной войны с совдепией, а на войне чем больше имеешь - тем более уязвим. Нищего же трудно запугать. А, следовательно - западло было занимать руководящие должности; западло было просто быть богатым. Поющим завлабам шестидесятых в Сайгоне уже не было места. Тем более, что даже для такой должности уже требовалось членство в КПСС.

Самыми нищими в Сайгоне были коммунары. Это группы хиппи из знаменитой Системы, которые снимали одну квартиру и жили вместе, имея общее имущество. Как правило, они занимались общим делом, которое ставили превыше всего - иначе коммуна быстро распадалась. Если же дело объединяло, коммуна жила до очередного разгона, и что интересно - жила почти трезвой жизнью, что вообще-то для Сайгона не очень типично. Разгон обычно сопровождался высылками и административными мерами, но тенденция к восстановлению коммуны оставалась всегда. Коммуны обладали сильнейшим очарованием и оставили глубокий след в наших сердцах, но следа в культуре они, похоже, не оставили. На закате Сайгона я написал странную вещь с названием «Сайгониада», там есть один отрывок - последний привет питерским коммунам:

Однажды Алик Мартыненко рассказывал Смирнову о Коммуне на Фонтанке.

- Нас было двенадцать человек, - говорил он, - а штанов на всех было одиннадцать. С утра все разбегались, а тот, кто вставал последним, оставался печатать листовки.

- Что же вам помешало провести государственный переворот? - спросил Смирнов.

- Штанов было слишком много, - горестно вздохнул Алик.

Мы еще вернемся к этому требованию нищеты, как гарантии свободы. Сейчас я хочу обратить внимание вот на что. Мы боролись с коммунизмом, противопоставляя ему терпимость и гуманизм. Это действительно антиподы; но, вспоминая славное прошлое, понимаешь, что тогда нас куда больше интересовало не за что, а против чего. Мы, неудавшиеся тираны, написали на своих знаменах - свобода, равенство, демократия, гуманизм, терпимость. Это было абсурдом, ибо осуществить общество всетерпимости и гуманизма (т.е. цивилизацию) может только выдохшийся (в пассионарном смысле) обыватель. А люди, способные бороться за гуманизм, идти за него в тюрьмы и на баррикады, могут совершить разве что революцию, бунт бессмысленный и беспощадный. Видимо андеграунд, как и Серебряный век, и любое подобное творческое брожение умов, возник на рубеже смены фаз этногенеза. Видимо сейчас Россия уже дозревает для перехода к цивилизованной жизни, т.е. для инерционной фазы. Мы смогли поймать носящуюся в воздухе, зарождающуюся идеологию цивилизации - гуманизм, и смогли воспеть его. Мы подняли его как лозунг, как повод для борьбы и жертвенности, но, по сути, он был нам глубоко чужд, т.к. гуманизм - это идеология стареющего, пассионарно нивелированного общества, общества эпохи осени и заката. А мы были и остались фанатиками. В цивилизованном обществе это слово становится ругательным; люди же, боровшиеся за новую эпоху, становятся для этой эпохи весьма неудобными.

Гимном Серебряного века стала строка Зинаиды Гиппиус: «ненавижу грядущего хама». И это был вполне адекватный времени гимн. Андеграунд же элементарно не уважал грядущего обывателя, но при этом отчаянно боролся за его грядущее царство - за гуманизм и всетерпимость. Поэтому когда советский режим рухнул, мы оказались в весьма неуютном положении. Как будто выбивали плечом дверь, а ее кто-то вдруг открыл изнутри. И все получили то, что хотели. Вот тогда и настало время задуматься - чего же мы, собственно, хотели? Мы оказались просто не нужны, т.к. для цивилизованного общества порыв и героизм представляют опасность и головную боль. Все, что в фазе подъема было героической трагедией, в инерционной фазе становится низкопробным фарсом. Порыв национального единения при образовании нации оборачивается созданием тысячелетнего рейха, который рушится буквально через несколько лет. Наши русские националисты, провозглашающие прекрасные идеи семисотлетней давности, сегодня просто смешны. Так же нелеп оказался и андеграунд. Я завязал с поэзией в 1991 году - сразу после путча. Мой поэтический порыв иссяк вместе с роспуском КПСС - видимо, не только действие порождает противодействие, но и наоборот. После этого я написал всего три стиха, но это уже другая история. А тогда, в 1991-м, я просто подвел итог закончившейся войне:

Тронулся, тронулся, тронулся, тронулся  лёд!

          тронулся  лёд над великой замёрзшей страной!

          и журавлей уже поздно отстреливать влёт,

          горло дерущих и бредящих поздней весной.

          Тронулся, тронулся, тронулся чёрный январь -

          сколько же можно терпеть этот май ледяной!

          мы заблудились и спутали свой календарь,

          шли бы по звёздам, но не было звёзд над страной.

          Тронулось небо, пробитое всплеском  стрижа,

          тронулись тучи, свинцовая тронулась тьма,

           слишком похожа заря на кровавый пожар,

          и на пожарища наши похожи дома.

          В рваных просветах багровое злато Тельца,

          рог Козерога растаял, поход протрубя,

          вздрогнешь внезапно под хищным прицелом Стрельца -

          ты не ошибся, конечно, он целит в тебя.

          Мало ли знала Россия тяжелых годин!

          пепел холодный дождями косыми зальёт,

          ты не один, не один, не один, не один,

          тронулся, тронулся, тронулся, тронулся  лёд!

          Тронулся лёд, откололось от «завтра» - «вчера»,

          ветер безумной трубою ревёт надо мной,

          тронулся  лёд - слава богу, настала пора!

          Тронулся  лёд над великой замёрзшей страной.

Кроме ощущения ненужности были и другие причины распада андеграунда. Началось «размывание» рядов, размывание комплиментарных понятий «мы» и «они». Прежде коммунисты были безусловными врагами. Может быть, где-то и были «хорошие» коммунисты, которые «ничего не знали», а просто честно делали свое дело. Не менее вероятно, что и в фашистской Германии были «хорошие» эсэсовцы и гестаповцы, которые тоже «ничего не знали», а просто ловили бандитов, мародеров и сексуальных маньяков. Но SS и КПСС - преступные организации, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Так было. Но после того как в Тбилиси десантники порубили женщин саперными лопатками, коммунистам была предложена своеобразная амнистия - если они выйдут из КПСС. Сожжение партбилета стало индульгенцией, делающей бывшего коммуниста «своим». Все стали делать вид, что верят - они раньше «ничего не знали», а сейчас узнали и правильно отреагировали. Наше «мы» зашаталось и затрещало. Конечно, сжечь партбилет или кинуть его в реку - это сильно, это отдает древними обрядами, связанными со стихиями огня и воды. Но для настоящего примирения с коммунистами нужны были бы еще более древние и сильные ритуалы. Вот как описал очищающий ритуал огня и фаллоса бескомпромиссный Александр Галич:

  Когда сложат из тачек и нар костёр,

  И, волчий забыв раздор,

  Станут рядом вохровцы и зэка,

  И написают в тот костёр.

  Сперва за себя, а потом за тех,

  Кто пьёт теперь Божий морс,

  Кого шлёпнули влёт, кто ушёл под лёд,

  Кто в дохлую землю вмёрз,

  Кого Колыма от аза до аза

  Вгоняла в горячий пот.

  О, как они ссали б, закрыв глаза,

  Как горлица воду пьёт![15]

Естественно, как заметил Фрейд, в подобном ритуале нет места для женщин.

Говоря о Сайгоне, по умолчанию принято считать, что все мы были очень талантливы. Это ерунда; большинство из нас были бездарны. Единственное, что у нас было - это наша непримиримость, и ее нам никак нельзя было терять. Ложь и компромиссы - раковая опухоль консорции.

Кстати, питерский психоанализ тоже пока является консорцией - как был он консорцией в любой стране в начале своего развития. Но, как и любое доходное дело, он везде быстро становился конвиксией, профессиональным кланом, сословием. Нас тоже не ждет ничего неожиданного. Нельзя гореть и болеть этой верой, рыская в поисках платежеспособных клиентов. Но это отступление. Продолжим рассмотрение причин распада Сайгона, подойдя к самой, может быть, заметной причине. Кроме антисоветизма у сайгонавтов было и еще кое-что общее, хоть и не объединяющее. Каждый из нас хотел быть первым и считал себя достойным первенства. Подобное стремление вполне естественно; скромный поэт - это нонсенс. Честолюбие есть один из способов проявления пассионарности. Именно поэтому так часто пишут подростки в пубертате. Стремление к первенству - вполне достойное качество; отвратительным его начинают считать лишь на закате этногенеза - как и любое другое проявление пассионарности.

В эпоху совдепии мы писали «левые» стихи, и даже не пытались их опубликовать. Наоборот, определенная степень известности вела прямиком на допрос в КГБ, и далее к санкциям различной степени тяжести. В этих условиях каждый из нас мог честно считать себя гением, необходимым народу, первым и т.д. Просто коммунисты нас зажимали, потому-то мы и были неизвестны. Но когда отменили шестую статью, оказалось, что мы просто никому не нужны. Это был кризис, подобный кризису середины жизни, когда идет тотальная ломка и переоценка идеалов. Труднее всего пришлось тем, у кого два этих кризиса наложились, произошли одновременно. Что же стало с этими людьми, жаждавшими во всем быть только первыми? В основном они пошли тремя путями. Первые, самые блаженные, продолжили свое дело. Может быть, в их восприятии и Сайгон еще жив - особенно если считать Сайгон состоянием души, а не этнической системой. Зайдя в «Дом Книги» вы можете увидеть их стихи в издательстве «Академия». Это первый поэт андеграунда, основатель и редактор самиздатского журнала «37», Виктор Кривулин, кандидат в депутаты Законодательного Собрания Санкт-Петербурга от второго избирательного округа на выборах 1998-го года. Это Лена Шварц, Виктор Ширали, Владимир Нестеровский. Из художников это Анатолий Белкин, Тимур Новиков, Кирилл Миллер и, конечно же, митьки, к которым мы еще вернемся. Ну а для рок-музыкантов и в самом деле ничего не изменилось - у них осталась аудитория, а именно аудитория создавала и цементировала Сайгон. Нельзя сказать, что они сделали что-то особенное, чтобы сохранить своих слушателей. Просто спрос на песни в жестких ритмах у молодежи всегда был и будет очень высоким. А массовый спрос на элитарные формы искусства (поэзия и живопись очень элитарны, как бы мы не стремились доказать обратное) - явление временное, сезонное. И лишь когда закончился наш сезон, стало окончательно ясно, что смутное время, когда нас преследовали и наказывали, и было нашим временем.

Вторая группа пошла в мистику и оккультизм, астрологию и медитацию. Это сулило достойное первенство; но, к сожалению, мистика не слишком результативна. А поэты очень откровенны в психоаналитическом смысле, т.е. им глубоко чужд самообман. В итоге в оккультизме практически никто не задержался. Жажда первенства перешла в свою противоположность - в полном соответствии с теорией инстинктов Фрейда. Тщеславие переродилось в самоуничижение, и множество бывших борцов за свободу стали ортодоксальными православными христианами. Православное крыло в Сайгоне было изначально, но лишь в девяностых годах стал возможен разговор о религиозном ренессансе.

Третьи попытались найти себя в чем-то ином. Они эмигрировали или сменили поле деятельности. Никто не получил желаемого, может быть, за очень редким исключением. Можно сказать, что нашли место в жизни уже упоминавшийся Михаил Шемякин, Юлий Рыбаков, из диссидюжничества плавно перекочевавший в комитет по правам человека при мэрии, да «главные» митьки. Дмитрий Шагин баллотировался на выборах 1998-го года вместе с Кривулиным. Остальные оказались за бортом. И все же те, кто выпадал из обоймы в прежнее смутное время, заканчивали куда хуже. Указатели на том распутье гласили: зона, психушка, запой. Или иди обратно, откуда пришел; а обратно никто не хотел. Поразительно, как много наших прошли через крезу, через психушку. Двое моих друзей лежали там более десяти раз.

Но нельзя было отказаться ни от тюрьмы, ни от сумы. Я встретился с Наташей Лазаревой из движения «Мария», когда она вернулась из Саблинской женской колонии, где провела полтора года. Она была в глубокой депрессии, очень подавлена и заторможена, часами лежала на кровати лицом к стене. С трудом удалось ее разговорить; она немного ожила только через полчаса. И что же - не прошло и полгода, как она снова была арестована. Ростислав Евдокимов, вернувшись с зоны, пошел на один из первых митингов у Казанского собора. Его узнали и заставили возглавить шествие к милиции и последующий пикет. Он посмотрел тогда совершенно затравленно, но пошел - а куда бы он мог деться!

«Мы жили на грани тюрьмы и расстрела», - писал в те годы Виктор Кривулин. Таковы были правила игры, и мы приняли их. Но несправедливее всего была смерть. Первым из граждан Сайгона, с которыми я общался, ушел Володя Матиевский. И это поразило, как громом - почему? как? зачем?  Смерть всегда так бессмысленна. Я посвятил тогда Матиевскому стихотворение «Смерть поэта»:

  Зима. Безмолвные снега.

Ночные холода.

  Сомкнуло льдами берега

  в замёрзших городах.

  Ночь стынет в ледяных тисках,

  болезненно долга,

  как циферблатная тоска

  в бессмысленных кругах.

  Мы тонем в вязких смолах тьмы

  с огарками стихов,

  под крики третьих, и седьмых,

  и сотых петухов,

  а время замкнуто стальной

  ловушкою кольца,

  и кружит ночь, слепая ночь,

  без цели и конца.

  Но прорываются в рассвет

  стихи сквозь мутный снег,

  хоть запропал поэт навек

  на полпути к весне,

  от стыни ледяных оков,

  от мёрзлых февралей,

  от миллионных петухов –

  до первых журавлей.

Сайгон рухнул, погибла великолепная культура, и неизвестно, вспомнит ли кто-нибудь о ней через двадцать лет. Поговорим теперь о тех, кто остался на плаву - о митьках. Не обо всех, конечно - рядовые митьки утонули вместе с Сайгоном - но о самых крутых, «главных» митьках. Звучит паскудно, но никуда не денешься - любая иерархия, едва

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: