Xreferat.com » Рефераты по философии » Женщины-философы

Женщины-философы

/ и персты ваши - беззаконием... "(Ис. 5 9,3).

283 Читая Библию


НЕВООБРАЗИМАЯ ЛЮБОВЬ

Любовь еврейского народа к его Богу неоднократно подчеркнута в Библии, о ней там

постоянно вопрошается, либо она выдавливается наказанием, когда является

недостаточной. Но тексты Ветхого Завета немногословны относительно любви Бога к

Израилю. Мы можем найти там только два подобных примера:

~ 2 Цар. 12/24,25: "И утешил Давид Вирсавию, жену свою, и вошел к ней и спал с

нею; и она зачала и родила сына, и нарекла ему имя: Соломон. И Господь возлюбил

его и послал пророка Нафана, и он нарек ему имя: Иедидиа (Возлюбленный Богом) по

слову Господа".

~ 3 Цар. 10/9: Царица Савская утверждает, что Яхве любит Израиль: "Да будет

благословен Господь Бог твой, Который благоволил посадить тебя на престол

Израилев! Господь, по вечной любви Своей к Израилю, поставил тебя царем, творить

суд и правду".

Христианская любовь перевернет ситуацию и будет утверждать, что Любовь снизошла

к нам с небес еще до того, как мы узнали, что значит "любить". Любовь

ветхозаветного Бога по отношению к его народу выражается иначе. Та

непосредственность, в которой он пребывает, не требует ни заслуг, ни оправданий:

любовь, сотканная из предпочтений и выбора, определяющая любимого сразу как

субъекта в подлинном смысле этого слова. Ветхозаветные библейские тексты на этом

не настаивают, они наводят на мысль о существовании, намекают на то, что любовь

эта непредставима. Можно увидеть здесь указание на этот факт, осуществленный

через Нафана, который говорит о том, что Соломон любим. Более того, имя ребенка

Иедидиа (Возлюбленный Богом) более не появляется в повествовании. Что касается

второго отрывка, то здесь речь идет о чужестранке, которая говорит о

божественной любви, выражаясь загадками...

Здесь мы касаемся центральной проблемы библейского Бога: он невыразим, невидим,

непредставим. Тот факт, что эти его качества распространяются в особенности на

его любовь, как это заметно в цитированных отрывках, является для психоаналитика

той тропинкой, которая может помочь привести к решению такого сложного вопроса,

как запрет репрезентации в Библии.

Предвосхищая всякое эдипово схватывание любви к отцу или любви отца,

психоаналитик, выслушивая рассказы пациентов, устанавливает, какие из них

рождены нарциссическими обидами или призрачным и тем не менее значительным

284 Ю. Кристева

присутствием отца. Этот архаичный мираж отцовской функции, который

вырисовывается на подступах к первичному нарциссизму, как гарантии крайней

идентичности, мог бы быть назван Воображаемым Отцом. Тогда как его реальное

существование кажется галлюцинаторным, он успешно подбирает ключ к кривой

сублиматорных артистических способностей. Этого Отца, как условие Идеального Я,

Фрейд определил как основу "первоначальной идентификации", дав ему имя "Отца

индивидуальной предыстории" (Vater der personlichen Vorzeit)7. Фрейд утверждает,

что его восприятие "прямое и непосредственное" (directe und unmittelbare). Он

уточняет, что такой отец является результатом слияния двух родителей и обоих

полов. Непосредственность этого абсолюта, приводящего к тайному и ничем не

опосредованному схватыванию маленьким ребенком Отца-Матери индивидуальной

предыстории, гарантирует его способность к идеализации. Вот что высвечивает

скандальный отблеск теологических или антитеологических стремлений в философии.

Известен, в конце концов, философский проект от Гегеля к Хайдеггеру, который

обосновывает смысл бытия, интерпретируя непосредственный характер абсолютного

присутствия, Второго пришествия Христа8. Тем не менее, однако, мы в силах

констатировать, что эта двуликая и бисексуальная прародительская фигура

основателя символизма является крайней точкой, к которой может прийти

психоанализ; в своих поисках он приближается к тому, что более уже не является

нарциссизмом. В отсутствие чего, тем не менее, символическая автономия (и

разделение субъект-объекта, которую она предполагает) является приобретенной.

Нулевой уровень символичности, этот Воображаемый Отец, который имеет много

шансов быть отцом, желанным для матери (ее отцом для нее?), находится, таким

образом, в центре очага, к которому стекаются все процессы, которые руководят

также появлением объекта (на этом пути мы нашли безобразное и навязчивую идею

разделения), но с позиции субъективности в смысле бытия для Другого.

Преждевременное развитие этих структур личности, ее опосредствованное

материнским желанием значение достигает того, что субъект испытывает его как

неподдающееся репрезентации по эту или по ту сторону означающего арсенала,

привнесенного эдиповым комплексом. Любовь библейского Бога не дает верующим

повода для сомнений. Непредставимый, эфемерный, всегда незримо присутствующий

здесь, он ускользает и подталкивает меня к выражению моего нарциссизма,

подвергает меня опасностям и даже

285 Читая Библию

страданиям и гонениям, чтобы оказаться достойной его. Не имеет ли он корней в

этом неискоренимом, архаичном и основательном доказательстве, которое существует

и покровительствует тем, кто его принимает, в доказательстве того, что

существует доэдипов отец, Vater der personlichen Vorzeit, Воображаемый Отец?


ЯВЛЯЕТСЯ ЛИ ПСИХОАНАЛИЗ "ЕВРЕЙСКОЙ НАУКОЙ"?

Интерпретация смысла священного текста в качестве переработки психических

конфликтов, приближающихся к психозу, предполагает, как это будет отмечено в

дальнейшем, повышенное внимание и даже определенную уязвимость психоаналитика

перед библейским текстом. Почему психоаналитический взгляд, со времен Фрейда,

непременно упирается в священное, а сказать конкретнее, именно в библейскую

сакральность?

Можно было бы утверждать, что к этому побуждает сама интерпретативная позиция. Я

слышу и интерпретирую молча или словесно речь, которая более не имеет смысла для

своего собственного субъекта, и который поэтому невостребован. С удивлением,

однако, я должна констатировать, что вплоть до наиболее драматичных расщеплений

субъективной идентичности или лингвистических связей присутствие здесь смысла

"живет" в анализируемых. Воображаемый Отец? Чей Отец?

Параллельно интерпретативная конструкция психоаналитика, который воспринимает

это слово как трансфер или как контр-трансфер, подается также в виде основания

возможного смысла (когда я сообщаю интерпретацию) или произвольного смысла,

иначе говоря, эксцентричного (когда я ввожу молчание). Мое единственное желание

оправдывает эту интерпретацию, безумную настолько, насколько это возможно, и эта

интерпретативная конструкция является моим единственным способом (единственным,

ли?) для того, чтобы вывести речь анализируемого из помрачения к некоей

автономии. Я не пытаюсь здесь как отрицать кризисы, так и задерживаться на них,

находя в этом удовольствие. Я предлагаю воображаемую конструкцию, которая играет

роль безграничной и вечной истины. Вопреки позитивистской интерпретации, которая

оценивает реальность, приписывая себе последнее, веское слово,

психоаналитическая интерпретация - это воображаемый в качестве истины дискурс,

который непременно получает особый статус фальсификации текста.

286 Ю. Кристева

Фальсификации священного текста? Эта гипотеза отбрасывается сразу, что является

привлекательным для рационалистов всех мастей, и психоаналитик становится

немыслим даже, кажется, в Коллеж де Франс. Кроме того, быстро замечают, что

интерпретационный психоаналитический текст ослабляет веру, психоаналитик

становится подозрительным, он изгоняется из всех храмов и церквей. Почему?

Психоанализ не уничтожает "влечение", подводя его под нормативную схему или

пытаясь понять его по-своему, как часто об этом думают. Он действует напрямую, и

это, действительно, так. Но он только лишь подрезает крылья Феникса Веры:

подчинения желаний чарующему объекту, до крайности необъяснимому. От взгляда

психоаналитика не ускользает то, что этот объект одевается в защитный убор

Богини-матери, которая прибегает к нашим фантазмам относительно первопричины,

вплоть до наших интерпретативных побуждений. Поэтому психоаналитик может только

удаляться от Религиозной веры к вере в Богиню Разума.

Таким образом, психоаналитик прочитывает в Библии определенный подход,

воплощенный в повествовании, прочитывает те симптомы, которые он интерпретирует.

Однако этот стык с библейским повествованием приводит к точке бифуркации. В

ракурсе Смысла, гипостазированного в Другом, аналитик утверждает интерпретацию:

он свергает с престола этого Другого, Отца или Закон с его гипнотической

властью.

Аналитик не отрицает, что интерпретативное желание, выходящее в никуда и

лишенное фантазма другого, завязывается само в фантазме возвращения к матери.

Поистине такая позиция за строгостью монотеизма обнаруживает навязчивую

языческую материнскую идею, которая его производит. Тем не менее психоанализ

только избегает ловушки архетипических джунглей в своем собственном

садомазохистском наслаждении, касаясь причины подобного заявления,

аккумулированного через невыразимый Объект (через отцовский Закон к материнскому

очарованию). Придающий смысл аналитик, с течением времени, должен будет спилить

сук, на котором он сидит. Ибо причиной веры является фантазм возвращения к

матери, от которого в точном смысле отдаляет нас библейская вера. Из-за

двусмысленности, с которой излагается иудейская история, она может быть

дополнительно интерпретирована как наименее религиозная из религий.

Христианство неожиданно разбудило оборотную сторону веры, выставив на свет после

долгого новозаветного замалчи-

287 Читая Библию

вания этой темы анналы Девы Марии9. Можно было бы утверждать, в

противоположность Фрейду, что присутствие в христианстве Девы Марии является

если не поворотом к язычеству, то признанием скрытого образа сакрального

механизма (всякого сакрального механизма), который, принимая для нас свой

успокаивающий и устрашающий характер, оставляет нам только один путь спасения:

веру в Бога-Отца.

Психоанализ есть нечто большее. Он выступает как "посткатолицизм", когда

скрупулезно анализирует, прежде всего, смысл как фантазм. В результате этого он

усматривает за разнообразными фантазмами первородный фантазм - поклонение

объекту материнской любви, причине вселенского возвращения. И наконец, он

включает свой собственный путь в то же движение вечного возвращения. Опыт,

который вновь воспламеняется, пройдя сквозь эту тройную петлю.

Итак, огонь разлагает все на составные части. Огонь Гераклита или Неопалимой

Купины, огонь, из которого возгорается язык Исаии, или тот огонь, который

нисходит в виде языков Пятидесятницы... Таковым представляется мне бытие,

поистине судьба смысла в свете психоаналитического сеанса: полифункциональным,

неразрешимым, пламенеющим и, несмотря на все это, Единым, препарированным и тем

не менее сохраненным. Можно согласиться с тем, что он обязывает аналитика

сжиться с библейской строгостью, с ее логикой и любовью, потому что этот огонь

существует и не пожирает себя сразу. Он более не застит глаза: чтобы можно было

усматривать здесь только огонь... Но как еще можно охарактеризовать данный

момент?

Роль психоаналитика всегда отличается от библеистской, рационалистической,

религиозной, позитивистской и является, к сожалению, в лучшем случае

разочаровывающей или удивляющей своим вниманием к чему-то пустому. Этика

конструкции исцеления строится не на надежде, а на огне языков. Что раздражает

верующих, немногочисленную часть населения, вопреки общепринятому мнению?

Психоанализ, говорит Фрейд, "выводит из себя" человеческие существа, он

подталкивает их к противоречию самим себе...

Центральный пункт и камень преткновения этого копания заключается в щедрости

безмятежного легкомыслия нескончаемого анализа, за которым всегда остается

библейская логика. Отрицать силу ее остроты, чтобы эксгумировать тело; обойти

Отца, чтобы расшифровать Мать или подавленное желание, которое легко приводит к

чистосердечному антисемитизму, который клинически фиксирует больного в

288 Ю. Кристева

материнском фантазматическом лоне зависимости или надежды. Бытие существа

избранного, исключительного также труднопостижимо. Наоборот, можно найти

удовольствие в ригористическом "математическом" чтении библейского текста,

избегающем двусмысленности, и в особенности в той языческой части,

сосредоточенной в материнской телесности, которую мы назвали логическим желанием

монотеистического основания. Такое "научное" чтение приводит в аналитической

практике к случаям истерии (у мужчин и женщин), стремящейся, как сказал бы

Лакан, к параноидальной любви-ненависти к Другому. Не заметно ли это на примере

возникших в последнее время расколов и сект?

Что делать?

Перечитаем еще раз Библию. Разумеется, с интерпретационной целью, но еще и для

того, чтобы избавиться от наших личных фантазмов и наших интерпретативных

психозов.




Юлия Кристева

ЗНАМЕНИЯ НА ПУТИ К СУБЪЕКТУ

Шестая глава Евангелия от Иоанна (написанная в 50-90-х годах) может быть

прочитана как семиологическая дискуссия. Концепции знамений (signes), исходящей

из мнений "людей", Иисус противопоставляет другую интерпретацию. Он включает эти

знамения в возникающую теорию субъекта.

Эти "люди", "они", "Евреи", со всей очевидностью, противостоят сообществу

Иоанна. Историки спорят, принадлежат ли они Синагоге, будучи в ней

инакомыслящими, являются ли они учениками Иакова - брата Иисуса, последователями

Иоанна Крестителя или иудейско-христианской секты1. Но нас интересует не этот

социально-исторический аспект. Заметим только, что для того, чтобы основать свою

"Высокую Христологию", Иоанн вступает в семиологический спор. Его повествование

начинается с уподобления чудес, совершенных Иисусом, тем магическим знамениям,

которые послужили основанием веры для верующих, живших в дохристианскую эпоху.

Однако Иоанн переосмысливает эту магию, чтобы вписать ее в контекст другого

понимания веры.

Проследим эти метаморфозы.

Поначалу Иисус является волшебником: "За ним последовало множество народа,

потому что видели чудеса (signes), которые Он творил над больными" (Ин.6,2)2.

Будучи щедро одарен определенной силой, он берет пять ячменных хлебов и две рыбы

у маленького мальчика, распределяет их на пять тысяч человек и насыщает всех.

Люди поверили в него: "это истинно Тот Пророк, Которому должно придти в мир"

(Ин.6,14). Наконец, "они увидели Иисуса, идущего по морю" (Ин.6,19) в Капернаум.

Однако в дальнейшем евангелист пытается придать иной смысл этим чудесам. Имеют

ли они то же самое значение, которое прежде было известно "людям", и о котором

повествует Библия? Говорится ли здесь о простой реминисценции ветхозаветного

эпизода "манны в пустыне", данной народу при посредничестве Моисея? "Какое же Ты

дашь знамение, чтобы мы увидели и поверили Тебе? что Ты

290 Ю. Кристева

делаешь? Отцы наши ели манну в пустыне, как написано: хлеб с неба дал им есть"

(Ин.6,30-31). Короче говоря, являются ли знамения Иисуса повторением

ветхозаветных знамений, и если да, то по какому знамению его узнают? Здесь Иоанн

создает через Иисуса новую семиологию. Поначалу, согласно евангелисту, знамение

не является точным указателем для того, кому оно предназначено. Знамение

выполняет свое назначение только в том случае, если оно отвечает сенсорным

потребностям рецепиента. Стало быть, необходимо признать телесные нужды (голод,

жажду), ибо, отвечая им, "знамения" получают ту силу, которая придает им статус

знамений. Используя речи Иисуса, Иоанн увеличивает сенсорное дублирование

знамений. Он интерпретирует эти речи как произнесенные с целью удовлетворения

жизненно важных нужд: "Иисус сказал им в ответ: истинно, истинно говорю вам: вы

ищете Меня не потому, что видели чудеса, но потому, что ели хлеб и насытились"

(Ин.6,26).

Итак, интерпретация Иоанном чудес Иисуса начинается с сенсуализма, затем

переходит к оправданию потребностей ("Вы испытывали голод и жажду",- говорит в

итоге евангелист), что присутствует вплоть до символического центра Евхаристии.

Иоанн настаивает на том, что внешнее видение не исчерпывает многообразия вашего

опыта относительно этих "знамений". Перестаньте завороженно взирать на внешнюю

сторону того чуда-дара, который вы получили от Моисея-дарителя. Вместо того

чтобы оцепенеть, перенеситесь... чуть-чуть в сторону от самих себя. Ибо вы не

просто выступаете в качестве адресата этого чуда-дара, а вы существуете. Можно

сказать, что вы существуете во времени и в пространстве моего повествования. В

данный момент вы воспринимаете жаждущих, голодных, нуждающихся...

Исходя из этого, становится возможным второй сдвиг. Иоанн не забывает привлечь

через эти чудеса с пищей, в которой вы нуждаетесь, необходимость перехода к Я,

необходимость полностью довериться этому Я. "Я есмь хлеб жизни" (Ин.6,35). Кто

этот "Я"?

"Старайтесь не о пище тленной, но о пище, пребывающей в жизнь вечную, которую

даст вам Сын Человеческий, ибо на Нем положил печать(sсеller) Свою Отец, Бог"

(Ин.6,27).

Абсолютный субъект является "Сыном Человеческим", но сохраняет и тесные

отношения с Богом-Отцом. Разговор об отцовстве предполагает телесную генеалогию.

В этой связи воспоминание о происхождении в контексте чудес-

Знамения на пути к субъекту

291

знамений упорно ведет назад, к телу и ощущениям. Воспоминание об этом изнутри

новой семиологии Иоанна включает и объединение составляющих компонентов в

качестве физического тела.

Более того, термин "sceller" (скреплять, запечатывать)3 напоминает о неразрывной

близости репрезентанта (Сына) и репрезентируемого (Отца). С одной стороны, они -

"копии" друг друга, подобно печати и ее оттиску, слом привычных устоев и его

знамение, дар и его осуществление, жертва и ее принятие, осуществляемое через

страдание. С другой стороны, глагол "sceller" содержит в себе смысловое

отношение между двумя субъектами: Сын "означает" Отца, и этот смысл проявлен в

нас, адресатах евангельского повествования. Так же, как Сын вверяется Отцу, так

и вы доверяетесь Богу-Сыну. Сигнификация - это доверие к Другому, самому

связанному с доверием к Отцу.

На этом тройном взаимоотношении зиждется субъективная интерпретация.

Предсуществование смысла утверждается в личности Бога-Отца и за счет этой

личности. Тем не менее скрепленный с ним Сын изначально соотнесен с этим

величием. Его страстной путь, путь его субъективности есть путь разгадки этих

различий во взаимопринадлежности составляющих компонентов. В результате чего

обнаруживается Предсуществование самого Иисуса: "Прежде, нежели был Авраам, Я

есмь" (Ин.8,58).

Другими словами, нужно "прийти"4 к Я не на основании "виденного" или

припоминаемого знамения. Отныне знамение является траекторией субъекта и

заменяет знамение-дар. В связи с этим можно процитировать следующий полемический

отрывок: "Иисус же сказал им: истинно, истинно говорю вам: не Моисей дал вам

хлеб с неба, а Отец Мой дает вам истинный хлеб с небес" (Ин.6,32).

Для соприкосновения с сигнификацией недостаточно одного визуального восприятия,

чтобы обнаружить присутствие Дающего. Важно открыть то пространство, которое

должно быть названо субъективным и которое через репрезентацию (визуальное

восприятие) раскрывает подлинное доверие между мной и Отцом в новом сокровенном

внутреннем пространстве ["приходящего ко Мне не изгоню вон" (Ин.6,37)]. "Но Я

сказал вам, что вы и видели Меня, и не веруете. Все, что дает Мне Отец, ко Мне

придет; и приходящего ко Мне не изгоню вон, ибо Я сошел с небес не для того,

чтобы творить волю Мою, но волю пославшего Меня Отца" (Ин.6,36-38).

С открытием этого внутреннего и незримого пространства сенсорные основания

семиологии Иоанна преобразуются

292 Ю. Кристева

в интенсивное символическое измерение. Нет необходимости ни "видеть" Бога-Отца,

ни "знать" то, что Сын есть хлеб с Небес, подобно тому, как все "знают" отца и

мать Иисуса (Ин.6,41-46). Только тот, кто "пришел" от Бога, "видел" Отца ["Это

не то, чтобы кто видел Отца, кроме Того, Кто есть от Бога; Он видел Отца"

(Ин.6,46)]. Визуальная репрезентация на сей раз заменяется психической

(путешествие, родство) и одновременно символической (наделение смыслом): потому

что человек считает себя смысловым содержанием знамения и рожденным Третьим

(Отцом), к которому Сын относится с доверием и порождает веру других. Смысл,

если он субъективен, восходит к этому доверию. Будучи любимым учеником Иисуса,

Иоанн смог поставить веру и любовь в основание своей концепции сигнификации.

Где находится ключ к этой субъективной семиологии для сообщества Иоанна? В

Евхаристии, через которую причастник приобщается "есть Плоти Сына Человеческого"

и "пить Крови Его" (Ин.6,53).

Можно усмотреть за этой устной и символической ассимиляцией верующего Богу-Сыну

мощную идентификацию участника Литургии с Абсолютным Субъектом. Более возвышенно

Христос определяется как "скрепленный" (scelle) с Отцом через веру. Речь идет о

фантазматической идентификации, которая мобилизует как образность, так и

восприятие, и разворачивается вплоть до абстрактной сигнификации, венчающей этот

путь. Кроме того, динамика этой евхаристической идентификации вызывает подлинное

"пре-существование", раскрывая различные уровни субъективного опыта верующего:

чувство возвышенной любви, преображение раздирающей ненависти в умиротворяющую

веру и преобразование пороков в добродетели. "Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою

Кровь пребывает во Мне, и Я в нем" (Ин.6,56).

В идентификации между "мной" и "Им" опять происходит смещение, которое приводит

причастника к разделению крестных страданий Христа, Абсолютного Субъекта и

образца для подражания в представлениях верующих, а не только к получению его

даров. Выражаясь семиологически, начиная с этого пароксистического

взаимопроникновения "меня" и "Его", которое совершается в Евхаристии, опытные

дешифровщики знаков должны были бы, в свою очередь, трансформироваться в

субъектов. Не собираясь принимать знаков Дающего, они становятся способными к

расшифровке его роли, которую подтверждает бытие в свете их собственной

идентификации.

293 Знамения на пути к субъекту

Исходя из шестой главы Евангелия от Иоанна, польза от этой субъективации

знамений двойная. С одной стороны, фантазматическая сопричастность бесконечному

божественному смыслу открывает перед субъектом вечное интерпретационное время:

можно сказать, что для него существует вечность. С другой стороны, символическая

идентификация с Богом-Сыном, нацеленная на слово, имеет прямое влияние на тело.

Знамения, имевшие значимость с самого начала, вновь обретают здесь сенсорную и

аффективную основу. И наоборот, осознавая себя соединенным через слово с

Абсолютным субъектом, верующий обретает воскресение своего собственного тела.

Этот опыт телесного и сенсорного воскресения выступает как результат переноса -

перехода к любви к Другому, мыслимому как обещание Воскресения и вечной жизни.

"Как послал Меня живый Отец, и Я живу Отцем, так и ядущий Меня жить будет Мною"

(Ин.6,57).

Однако этот эффект словесного возрождения является лишь оборотной стороной

эффекта принятия смысла. Повествование Иоанна заканчивается отводом сенсорных

знамений в пользу "духа" и "слова". "Дух животворит; плоть не пользует нимало.

Слова, которые говорю Я вам, суть дух и жизнь" (Ин.6,63). Уровень христологии

Иоанна, в конце концов, очень высок. Она не признает телесного присутствия

Высшего Субъекта. Все еще основываясь на идентификации христологии с эффектом

литургического духовного возрождения, Иоанн укрепляет веру через идентификацию

"Я" со смыслом Бога-Сына, скрепленного (scelle) (дающегося) в страданиях с

Богом-Отцом. "И сказал: для того-то и говорил Я вам, что никто не может придти

ко Мне, если то не дано будет ему от Отца Моего" (Ин.6,65).

Понятна трудность этого требования, которая выходит за пределы как рационального

познания, так и фетишизма эзотерических сект. Отступление и измена не только

возможны, но и предусматриваются: "С этого времени многие из учеников Его отошли

от Него и уже не ходили с Ним" (Ин.6,66).

Тем не менее рефлексия Иоанна предлагает образцовый путь для психоаналитика -

путь знамения-дара, подчиняющего "людей" власти Другого. Мышление Иоанна

развивает двухуровневую теорию любви-идентификации (между Богом-Сыном и

Богом-Отцом, между верующим и Иисусом) как основание полной субъективности, в

лоне которой знамение перестает быть даром. В конце концов, чудо-дар

удовлетворяет и убивает нужду, с необходимостью вписываясь в ограниченность

возможностей перед лицом смерти ("не тот хлеб, что ели отцы, которые умерли").

Отныне

294 Ю. Кристева

знамение действует как давняя пред-метафора: возврат к Отцу, воздействие на

жесткость потребностей дают как новый импульс к бесконечной интерпретативной

деятельности, так и возврат к телесной идентичности.



В конечном итоге две модели знамения открываются читающему этот текст:

поставленная под сомнение первая и предлагаемая взамен вторая. С помощью Иоанна

нам открывается новая динамика сигнификации - кольцевая (от собственной Самости

к Другому), гетерогенная (смысл и аффект), бесконечная (интерпретация через

игру). В этой динамике "дар" Сына его Отцу, смерть Иисуса включается


295 Знамения на пути к субъекту

в веру (путь, любовь). Она сообщает новый импульс вечности смысла и жизни, не

фиксированного ни на искупительной смерти, ни на смертоносной царской власти, в

чем, собственно, и отказывает Иисус.

Эту циркуляцию можно назвать переходом. "Чудо" перехода Иисуса по морю является,

в конце концов, одним из наиболее впечатляющих. Этот переход необычен: "лодка

пристала к берегу" внезапно, и только одно воображение может следовать за

Иисусом, идущим по воде... Можно вообразить, что этот переход нематериален.

Во всех обстоятельствах Иоанном подчеркивается внутренний христианский характер

Иисуса-чудотворца. Начинается история, вехами которой являются Плотин, Отцы

Церкви, Декарт, Гегель и многие другие. Однако только открытия Фрейда, возможно,

позволяют подойти ближе - извне к метафорическому переосмыслению таинства

евхаристического слияния в (появление, пришествие) субъекта.






Олимпия де Гуж


ДЕКЛАРАЦИЯ ПРАВ ЖЕНЩИНЫ И ГРАЖДАНКИ


Предисловие


Идея равенства полов как и вообще идея равенства, является составной частью понятия демократии, которое разарабатывалось в рамках философской традиции гуманизма, Просвещения и европейских революций XYII-XYIII вв. Первые официальные документы по правам человека появились в конце XYIII в., когда практически в одно время были приняты Декларация независимости США (1776) и Декларация прав человека и гражданина во Франции (1789). В этих документах, лежащих в основе современной концепции прав человека, отсутствовало признание гражданских прав женщин, отсутствовала идея равенства полов. Идея равенства полов, выраженная в текстах XY-XYII вв., первоначально представляла из себя "теоретическую реабилитацию женского пола"1, защиту права женщин считаться полноценным человеком. В XYIII в. в эпоху Просвещения и Великой французской революции состоялись первые выступления женщин в защиту своих политических и гражданских прав, тогда же были сформулированы требования и опубликованы документы, требующие признания прав женщин как граждан. Вызов был брошен "проматерью феминизма" Олимпией де Гуж (1745-1793), которая в 1791 г. сформулировала, опубликовала и озвучила первый, по сути феминистский, манифест - Декларацию прав женщины и гражданки.

Немецкая социалистка и феминистка начала ХХ в. Лили Браун в книге "Женский вопрос" посвящает Олимпии де Гуж несколько страниц в главе о роли женщин в эпоху Великой Французской революции. По ее мнению, Олимпия де Гуж была одной из самых своеобразных и оригинальных личностей, которой "суждено было сделаться первой организаторшей женского движения"2.

Лили Браун пишет: "Ее настоящее имя было Мария Гуз, ее родители были простые люди из Монтобана, но весьма вероятно, что своим рождением она была обязана любовной связи ее матери Олимпии с поэтом Ле Франк де Помпиньяном. Красивая девушка, бурбонские черты которой дали повод также считать ее отцом Людовика XV, вышла замуж очень рано, но спустя немного лет сбросила с себя оковы несчастливого брака3. Олимпия отправилась в Париж, вела блестящую светскую жизнь, но скоро круто изменила свою жизнь, отдавая себя работе для общественного блага.

По мнению ее современников, она поражала всех богатством своих идей и силою своей речи. Во всем, что она писала и говорила, звучала женская натура в ее прекраснейших чертах. Перед лицом царившего голода она с помощью публичного воззвания и собственным примером добилась того, что многие богатые женщины с самоотверженной готовностью принесли в дар государству свои драгоценности. Она горячо агитировала за устройство образцовых государственных мастерских для безработных, что и было отчасти выполнено.

Настоящую эпоху составили выступления Олимпии де Гуж на поприще женского движения. В своем обращении к женщинам она восклицала: "Разве еще не время, чтобы и среди нас - женщин - началась революция? Разве мы никогда не примем деятельного участия в формировании общества?" Когда же появилась Декларация прав человека, возбудившая всеобщий энтузиазм, то она опубликовала манифест, прокламировавший права женщин и в сжатых, но сильных словах заключавший программу женского движения"4.

По другим данным5, французская писательница и революционерка Олимпия де Гуж была дочерью мясника и прачки, рано вышла замуж за очень богатого пожилого мужчину. Овдовев, она поселилась в Париже и стала довольно известным автором нескольких комедий, поставленных в столичном театре. Истовая республиканка, она основала несколько женских организаций в эпоху революции, опубликова более 30 политических памфлетов. Хотя Олимпия де Гуж поддерживала Революцию, она активно выступала против кровопролития, против казни короля, против политики Робеспьера и Марата. Это привело ее на эшафот в 1793 г., она была казнена как реакционная роялистка.

Публикации Олимпии де Гуж были одновременно феминистскими и революционными. Наибольшую известность она получила после публикации "Декларации прав женщины и гражданки", главные требования которой заключались в следующем: предоставление активного и пассивного избирательного права для женщин, допущение их ко всем должностям, предоставление права владеть и распоряжаться собственностью, права на образование, равных прав в семье и церкви.

В.Успенская



ОЛИМПИЯ де ГУЖ

ДЕКЛАРАЦИЯ ПРАВ ЖЕНЩИНЫ И ГРАЖДАНКИ

(1791)


Мужчины, можете ли вы быть справедливыми? Этот вопрос задает вам женщина. Вы не можете приказать ей молчать. Скажите мне, кто дал вам право унижать мой пол? Ваша сила? Ваши таланты? Взгляните на нашего Мудрого Творца, на величие природы, к гармонии с которой вы стремитесь, и, если сможете, найдите еще хоть один пример такого же деспотизма. Изучите мир животных, наблюдайте стихии, исследуйте растения и, наконец, все возможные органические формы существования и признайте свое поражение перед лицом тех доказательств, которые я вам предлагаю. Попробуйте, если конечно у вас получится, описать еще хоть один случай подчинения одного пола другому. Такое есть только в нашем обществе, потому что вся остальная природа устроена гармонично. Она образец вечного сотрудничества полов.

Только мужчины сделали из естественного разделения принцип. Нелепый, слепой, псевдонаучный и деградировавший - в эпоху просвещения и мудрости! – до полного невежества, мужчина хочет повелевать, поскольку только он наделен умственными способностями. Он делает вид, что поддерживает Революцию, хочет равноправия и на этом останавливается.

Матери, дочери, сестры [и] гражданки требуют права быть представленными в Национальном собрании. Полагая, что неосведомленность и пренебрежение правами женщин – корень всех проблем нашего общества, мы решили выдвинуть торжественную декларацию естественных, неотъемлемых и священных прав женщин. Декларация призвана служить постоянным напоминанием всем членам общества об их правах и обязанностях, обеспечивать законность любых действий мужчин и женщин и обеспечивать поддержание нравственности в обществе. Итак, пол, чья красота и смелость, подтверждаемая муками материнства, признает и заявляет в присутствии и под покровительством Господа Бога следующие Права Женщины и Гражданки:


Статья 1

Женщина рождена свободной и равной в правах мужчине. Социальные различия объясняются только соображениями целесообразности.

Статья 2

Целью любого политического объединения является утверждение естественных и неотъемлемых прав женщин и мужчин. К таковым относятся свобода, собственность, безопасность и сопротивление насилию (подавлению)

Статья 3

Принцип суверенитета изначально заложен в идее нации, которая представляет собой союз женщин и мужчин. Никто и ничто не может реализовывать власть, не данную ему

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: