Интеллигенция в зарубежье
Глава
I
Разбросанным в пыли по магазинам
(Где их не кто не брал и не берёт!)
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черёд.
М. И. Цветаева
Марина Ивановна Цветаева родилась в Москве 26 сентября 1892 года. По происхождению, семейным связям, воспитанию она принадлежала научно-трудовой интеллигенции. Отец её – сын бедного сельского попа, уроженец села Талицы Владимирской губернии – вырос в таких "достатках", что до двенадцати лет сапог в глаза не видал. Трудом и талантом Иван Владимирович Цветаев пробил себе дорогу в жизни, стал известным филологом и искусствоведом, профессором Московского университета, директором Румянцевского музея и основателям Музея изящных искусств (ныне музей имени Пушкина, у подъезда которого прибита мемориальная доска в честь И.В. Цветаева). Он умер в 1913 году. Мать – из обрусевшей польско-немецкой семьи, натура художественно одарённая, музыкантша, ученица Рубинштейна. Она скончалась рано (в 1906 году), но, по словам дочери, успела оказать на неё "главенствующее влияние": "Музыка, природа, стихи, Германия… Одна против всех. Heroica". Детство, юность и молодость Марины Цветаевой прошли в Москве и в тихой подмосковной (собственно калужской) Тарусе, отчасти – за границей (Италия, Швейцария, Германия, Франция). Училась она много, но, по семейным обстоятельствам, довольно бессистемно: совсем маленькой девочкой – в музыкальной школе, потом – в католических пансионах в Лозанне и Фрейбурге, в ялтинской женской гимназии, в московских частных пансионах. Окончила в Москве семь классов частной гимназии Брюхоненко (из 8-го класса вышла). В возрасте шестнадцати лет, совершив самостоятельную поездку в Париж, прослушала в Сорбонне сокращённый курс истории старофранцузской литературы. Стихи Цветаева начала писать с шести лет (не только по-русски, но и по-французски и по-немецки), печататься – с шестнадцати, а два года спустя, в 1910 году, ещё не сняв гимнастической формы, тайком от семьи, выпустила довольно объёмистый сборник – "Вечерний альбом". Изданный в количестве всего 500 экземпляров, он не затерялся в потоке стихотворных новинок, затоплявшем тогда прилавки книжных магазинов. Его заметили и одобрили такие влиятельные и взыскательные критики, как В. Брюсов, Н. Гумилев, М. Волошин. Были и другие сочувственные отзывы. 4
Весной
1911 года Марина
Ивановна уехала
в Крым. В Коктебеле,
живя у Волошина,
старшего, верного
друга, благословителя
её на путь поэзии,
она встретилась
с Сергеем Эфроном;
он был круглым
сиротой, сыном
революционных
деятелей, близким
к народническим
кругам, - на год
моложе её. С
этого момента
кончилось
"трагическое
отрочество"
и началась
"блаженная
юность". В январе
1912 Цветаева вышла
за Эфрона замуж
и тогда выпустила
второй сборник
стихов – "Волшебный
фонарь". Этот
сборник был
исключением
в её творческой
биографии,
когда её новые
стихи повторяли,
перепевали
старые мотивы.
В сентябре 1912 года у неё родилась дочь Ариадна. Внешние события проходили как бы мимо неё, целиком поглощённой "романом с собственной душой", несмотря на то, что её муж курсировал одно время с санитарным поездом в качестве брата милосердия, порою рискуя жизнью, и она очень волновалась за него. Но жила отрешенно, словно бы в прошлом столетии. С весны 1917 года для Цветаевой наступил трудный период. Беззаботные, быстро промчавшиеся времена, когда можно было позволить себе жить тем, чем хотелось, отступали все дальше в прошлое. В апреле она родила вторую дочь, которую собиралась назвать в честь Ахматовой, Анной, но потом передумала: "ведь судьбы не повторяются", - и назвала Ириной. В сентябре Цветаева уехала в Крым. Осенью 1919 года – в самое тяжёлое время – Марина Ивановна отдала своих девочек в подмосковный приют; вскоре забрала оттуда тяжело заболевшую Алю, а в феврале двадцатого потеряла маленькую Ирину, погибшую в приюте от истощения и тоски…
После девятнадцатого года под влияниям неразрывно слитых исторических и личных обстоятельств: гражданской войны – и разлуки с мужем, полнейшей о нём неизвестности; поражёния Добровольческой армии – и, значит, уверенности гибели дела, которому служил Сергей Эфрон, и гибели его самого – в цветаевской лирике зазвучала нота, которую она обозначила сама: "Добровольчество – это добрая воля к смерти". "Белая гвардия, путь твой высок: Чёрному дулу - грудь и висок". События, перевернувшее всю последующую жизнь Цветаевой, произошло 14 июля 1921 года. В этот день она получила "благую весть" – первое за четыре с половиной года письмо от мужа. Он находился после разгрома белой армии и бегства за границу, в Чехословакии и учился в Пражском университете. Цветаева мгновенно и бесповоровотно приняла решение ехать к Сергею Яковлевичу. Без него она не мыслила своего существования. Увлечений в её жизни – "топлива" для творческого костра, которое, отогрев, рассеивалось навсегда, было и будет немало; любовь останется одна до конца дней… Цветаева шла навстречу своей ломающейся судьбе, не переставая ощущать себя нерасторжимо слитой с русскими поэтами, всё время мысленно с ними общаясь.
5
Стихи
продолжали
литься, вернее
– рваться из
души поэта,
напряжение
их всё нарастало.
Звучала в них
тоска и боль
расставания
с родиной –
исстрадавшейся
и "лютой", в
пожарищах и
крови, - она
представляла
как бы живой
мученицей.
Разлука вырастала
до грандиозных
масштабов, ибо
речь шла уже
не о расставании
с человеком,
с любовью к
нему, а с родиной,
которая вот-вот
станет для
поэта "тридевятым
царством"…
Будущее Цветаева
прозревала
философски
и миротворчески,
- в небе поэта:
"По нагориям,
По восхолмиям,
Вместе с зорями,
С колокольнями,
Конь без удержу,
- Полным парусом!
– В завтра путь
держу. В край
без праотцев…
Дыхом-пыхом
– дух! Одни –
погожи. – Догоняй
лопух! На седьмом
уже!". Расставание
с родиной
иносказательно
запечатлено
в поэме-сказке
"Переулочки"
– о чародейке,
которая завораживает
доброго молодца
и уносит его
в заоблачную
высь, и в стихотворном
цикле "Сугробы",
посвящённом
Эренбургу, но
всеми помыслами
обращённому
к далёкому
любимому: "Велика
раскольница
Даль, хужей –
прилучница!..
Сверх волны
обманчивой
В грудь – дугою
Лютою! Через
хляби – няньчанный,
Берега – баюканный…".
Над обеими
вещами Цветаева
работала весь
март и апрель.
Одиннадцатого
мая тысяча
девятьсот
двадцать второго
года её и девятилетнюю
Алю отвёз на
извозчике до
Виндавского
вокзала единственный
провожавший,
и в этом заключается
некий символ
её рокового
одиночества…
В Берлин Цветаева
приехала 15 мая
1922 года – недолговечный
центр русского
зарубежья. В
то время там
кипела литературная
жизнь; существовало
множество
русских издательств;
туда отправлялись
не только эмигранты,
но приезжали
и советские
писатели; отношения
между Советской
Россией и Германией
были дружественными.
Помог ей устроится
в русском пансионе
Эренбург; вскоре
она встретилась
наконец с мужем,
приехавшим
из Праги. Цветаева
пробыла в Берлине
два с половинной
месяца – очень
напряжённые
и творческие,
и человечески.
Она успела
написать больше
двадцати
стихотворений,
совершенно
не похожих на
прежние и открывший
новые черты
её лирического
дарования. Эти
стихи словно
ушли в подполье
тайных, интимных
переживаний,
выраженных
изощрённо-зашифрованно:
Есть час на те слова.
Из слуховых глушин
Высокие права
Выстукивает жизнь…
Стихи говорили о быте любви тленной и бытии любви вечной, - не нова была тема, но она требовала совершенно иного выражения: "Помни закон: Здесь не владей! Чтобы потом – В Граде Друзей: В этом пустом, В этом крутом Небе мужском – Сплошь золотом – В мире, где реки вспять, на берегу – реки, В мнимую руку взять Мнимость другой руки…" 6
В
Берлине тогда
жили А. Ремизов,
М. Горький, А.
Толстой и Н.
Крандиевская,
приехали В.
Ходасевич и
Н. Берберова.
Там произошла
мимолетная
встреча Цветаевой
с С. Есениным,
- его она немного
знала раньше,
- и очень тёплая
– с Андреем
Белым, которому
Марина Ивановна
послужила
недолгой, но
верной опорой
и успокоением
в смятенности
его "пленного
духа". Наконец,
в Берлине состоялась
самая главная,
хотя и заочная,
эпистолярная
встреча с Борисом
Пастернаком,
вдохновившая
Цветаеву на
рецензию-отзыв
о его книге
"Сестра моя
– жизнь" и переросшая
в горячую дружбу…
Берлин не был
долгим пристанищем
Цветаевой;
решили ехать
в Чехию, где
учился муж и,
главное, правительство
Масарика выплачивало
некоторым
русским эмигрантам
стипендию-пособие
за счёт золотого
запаса, вывезенного
в гражданскую
войну из России.
Уже первого
августа Цветаева
была в Праге.
Жизнь в Чехии
длилась три
с небольшим
года. Горние
Мокропсы, Прага,
Иловищи, Дольние
Мокропсы, Вшеноры,
- такова карта
скитаний семьи
в поисках более
дешевого жилья,
где первобытность
условий была
обратно пропорционально
плате. Бедность,
тяжесть жизни
внешней – и
сосредоточенность
жизни внутренней,
вот главное
в положении
Цветаевой,
которая впервые
за много лет
обрела необходимое
уединение. Она
полюбила Прагу
– "летейский
город", с рыцарем
Брунсвиком,
"стригущим
реку - дней" -
Влтаву у Карлова
Моста. Она сердцем
ощутила, услышала
"голос сирых
и малых", "прокопчённых"
трудяг на заводской
окраине, у заставы
большего города.
Прага вселяла
вдохновение,
словно живое
существо, - да
такою воспринимала
её Цветаева;
а жизнь в чешских
деревнях позволила
ей до самых
недр души
проникнуться
природой –
вечной, непреходящей,
стоящей над
всеми людскими
несовершенствами,
"земными низостями
дней". В Чехии
Марина Цветаева
выросла в поэта,
который в наши
дни справедливо
причислен к
великим. Её
поэзия говорила
о бессмертном
творческом
духе, ищущем
и алчущем абсолютна
в человеческих
чувствах. Самой
заветной цветаевской
темой в то время
стала философия
и психология
любви. Сама
она, разумеется,
знала, что такое
нелюбовь, гнев,
неприязнь. Но
в её романтике
не было места
таким категориям.
Она писала о
любви – это
понятие было
для неё бездонным.
Всё, что не вражда,
ненависть или
безразличие,
составляло
любовь, которая
вбирала в себя
бесчисленные
оттенки переживаний.
Отсюда "формула":
"Пол и возраст
ни при чём", -
озадачивающая
тех, кто не умеет
или не хочет
вдуматься в
эти, по существу
такие простые,
слова. Можно
влюбиться в
ребёнка, в старуху,
в дерево, в дом,
в собаку, в героя
романа, в собственную
мечту, - любовь
тысячелика,
а поэт, как считала
Цветаева, -
"утысячерённый
человек". В
Чехии она завершила
начатую ещё
в Москве поэму
– сказку – притчу
– трагедию –
роман в стихах
(одновременно!)
"Молодец" –
о могучей,
всепобеждающей
вопреки всему
любви девушки
Маруси к упырю
в облике доброго
молодца. Через
страданья,
сомнения, забвения
– прорыв в синюю
7
высь,
к вечному блаженству,
"домой", - вот
сюжет этой
вещи, в которой
простонародная
речь, виртуозно
обработанная
поэтом, несёт
в себе остропсихологический,
трагедийный
смысл.
Лирика тех чешских лет продолжила мотивы берлинских месяцев: погружение в "единоличье чувств" – самых разноречивых и равно, как всегда, сильных. Это – взрыв тоски по Родине, на по родине идеальной, не исковерканной, не измученной: "Покамест день не встал С его страстями стравленными, Во всю горизонталь Россию восстанавливаю…" Здесь же – стихи, исполненные щемящей боли от убогости "жизни, как она есть", с её неизбывной нищетой, - отголоски собственных кочевий с квартиры на квартиру: "Спаси господи, дым! – Дым-то, бог с ним! А главное сырость!.." уродливость быта только тысячная причина того, от чего "Жизнь – это место, где жить нельзя". И лирические стихи, обращённые к Пастернаку, они лились вместе с письмами к нему – собрату в не измеряемых земными мерами категориях. И стихи о поэте, его природе, его сути, о его величии и беззащитности, о его могуществе и ничтожестве "в мире сем": "Он тот, кто спрашивает с парты, Кто Канта наголову бьёт"; "Что же мне делать, певцу и первенцу, В мире, где наичернейший – сер! Где вдохновение хранят, как в термосе! С этой безмерностью в мире мер?!" Цветаева, как всякий крупный художник, творила в русле мировой культуры, перенося великие создания человеческого духа в свою поэтическую "страну" и переосмысляя их на свой лад.
Первого февраля 1925 года у Цветаевой родился мечтанный сын Георгий – в семье его будут называть Мур. Спустя месяц Цветаева начала писать своё последнее в Чехословакии произведение – поэму "Крысолов", восходящую к средневековой легенде о флейтисте из Гаммельна, который своей музыкой заманил всех крыс города и утопил их в речке, а когда не получил обещанной платы, той же флейтой выманил из домов гаммельнских детей, увёл на гору, и она, разверзшись, проглотила их. У Цветаевой Крысолов-флейтист – олицетворение поэзии; крысы – отъевшиеся мещане, многие из которых в прошлом храбрые бунтари; гаммельнцы – ожиревшие, жадные бюргеры; все они вместе олицетворяют омерзительный, убивающий души быт. "Быт не держит слово Поэзии", "Поэзия мстит" – таков замысел.
И музыкант уводит под свою дивную музыку детей и топит в озере, даруя им рай – вечное блаженство.
8
Последние
строки поэмы:
Вечные сны, бесследные чащи…
А сердце всё тише, а флейта всё слаще…
Не думай, а следуй, не думай, а слушай…
А флейта всё слаще, а сердце всё глуше…
Муттер, ужинать не зови!
Пу-зы-ри.
Окончила эту поэму Цветаева уже после отъезда из Чехии.
С осени 1925 года Цветаева, к тому времени изрядно уставшая от длительного и чрезмерного уединения, всё более утверждалась в решении ехать во Францию, в Париж, - решении подогреваемом мрачной перспективой растить маленького сына в убогих деревенских условиях; муж её через несколько месяцев должен был окончить учение в университете. Первого ноября 1925 года Марина Ивановна с детьми приехала в Париж, где в довольно непривлекательном районе её семью приютили знакомые, отведя им комнату в тесной квартире, которую снимали.
Во Франции Цветаевой было суждено прожить тринадцать с половиною лет: первые месяцы - в Париже, с весны по осень 1926 года – в Вандее и Бельвю, пять лет – до весны 1932 года – в Медоне (тогдашнем пригороде Парижа), два года – в Кламаре (в другом пригороде), четыре (с осени 1934 по осень 1938гг) – в третьем пригороде (Ванв), осень 1938 – лето 1939 – в парижском отеле "Иннова". К этому нужно прибавить поездку в марте 1926 года в Лондон, осенью 1929-го, весной 1932-го и летом 1936-го – в Брюссель с литературными чтениями и в летние месяцы (не ежегодно) – отъезды на море. Чужие города Марина Ивановна воспринимала без особого интереса, море не любила; будучи "рождённым пешеходом", любила прогулки по медонским лесам. Во Франции она заявила о себе быстро и энергично, шестого февраля 1926 года в одном из парижских клубов состоялся её литературный вечер, принесший ей триумф и одновременно зависть и нелюбовь очень многих из эмигрантских литературных кругов, почувствовавших в ней силу, а главное независимость. А вскоре в печати появился трактат-эссе – "Поэт о критике", в котором Цветаева в остроумной, парадоксальной форме излагала свои воззрения на то, кем должен быть критик. Истинный поэт, по мнению Цветаевой, это – "равенство дара души и глагола". Неудивительно, что статья "Поэт о критике" сильно уязвила литераторов ("кто в эмиграции не пишет критики?" – иронически спрашивала Цветаева). Марина Ивановна не только не была "дипломатом", но и сознательно шла на конфликт с не понравившемся ей литературным зарубежьем и никогда не присоединилась ни к одной
9
группировки.
Мысленно она
не покидала
поэтов, оставшихся
в России; ещё
в Берлине читала
на вечере
произведения
Маяковского
и перевела на
французский
язык его стихотворение
"Сволочи"; в
Чехии написала
реквием Брюсову;
в начале 1926 года
задумала поэму
на кончину
Есенина, но так
и не осуществила
замысел. Продолжала
переписку с
Пастернаком,
которая для
неё была романтическим
уходом от прозы,
скудности
жизни, от "людских
косностей",
не перестававших
преследовать
её… Весною
1926 года Пастернак
заочно познакомил
Цветаеву с
Райнером Мария
Рильке, - поэтом,
перед которым
она преклонялась
издавна. Так
возник эпистолярный
"роман троих"
– "Письма лета
1926 года", изданные
во многих странах.
Смерть так
никогда и не
увиденного
Рильке, последовавшая
почти в канун
нового, 1927 года,
глубоко потрясла
Цветаеву. Она
откликнулась
большим
стихотворением-реквиемом
"Новогоднее",
затем "Поэмой
Воздуха".
Большинство произведений, которые писала Цветаева на чужбине, как правило, выходило в свет. Важна была добрая воля двоих-троих людей, связанных с журналом или газетой, которые её печатали. Ещё с чешских времён в распоряжении Цветаевой был пражский журнал "Воля России"; во Франции её печатал журнал "Современные записки" и менее охотно газета "Последние новости". Не считая нескольких других, временно возникавших печатных изданий, они были её главной опорой. Скромные гонорары не могли, конечно, удовлетворить нужды семьи. Муж Цветаевой уже с конца двадцатых годов, постепенно всё более и более принимая всё, что происходило на родине, стал мечтать о возврате домой и хлопотать (в 1931 году) о советском гражданстве; он метался от одного занятия к другому, был актёром статистом в кино, одно время занимался журналистикой, - деньги были случайные и малые. Чешская стипендия подходила к концу; в течение нескольких лет для Марины Ивановны был организован своего рода фонд помощи; две-три более или менее состоятельные дамы, во главе с С. Н. Андрониковой-Гальперн, собирали ежемесячно для неё