Интеллигенция в зарубежье
10
сердце
остыло, душа
уставала. Сергей
Эфрон всё больше
тянулся к Советскому
Союзу; приблизительно
в начале тридцатых
годов он сделался
одним из активных
деятелей
организованного
"Союза возращения
на родину".
Цветаева же
упорно оставалась
вне всякой
политики,
культивировала
в себе неистребимую
верность обречённым
и погибшим. По
старым дневникам
мужа, остывшего,
по её собственным
словам, к пережитым
событиям, связанным
с его белогвардейским
прошлым, она
написала поэму
"Перекоп" (1929
г.), которую так
и не напечатала,
затем несколько
лет работала
над большой
"Поэмой о царской
семье" – по
многочисленным
источникам
и слышанным
рассказам,
работала с
обречённым
сознанием, что
эта вещь "не
нужна не кому".
Поэма, за исключением
начальной главы
"Сибирь", по-видимому,
не сохранилась.
В 1930 году Цветаева
написала стихотворный
реквием на
потрясшую её
кончину Маяковского.
Она не переставала
относиться
к нему с уважением
и восхищением;
в 1928 году, наперекор
эмигрантской
политической
шумихи, приветствовала
его по случаю
приезда в Париж.
Смерть Маяковского
Цветаева трактовала
прямолинейно:
певец революции,
"передовой
боец" из-за
несчастной
любви по-старинному
пальнул в себя,
словно дворянский
сынок: "Правнуком
своим проживши,
кончил – прадедом
своим". Оплакивая
поэта, Цветаева
выражала трагизм
собственного
существования
"в мире сём".
Кончина Маяковского
для неё – "чистая
смерть. Всё,
всё, всё дело
– в чистоте".
И ещё: "Сила
смерти Маяковского
в том, что он
умер в полной
силе на высоте
дара и судьбы".
Марина Цветаева
была истинно
великим и
действительным
другом поэтов.
Её бескорыстнейшее
преклонение
перед собратьями
по "святому
ремеслу – Поэзии",
помноженное
на страстность
защиты их от
вульгаризации
и оболгания,
- было редчайшем
даром. Свидетельство
тому – знаменитые
стихи Пушкину
(1931), в которых
великий поэт
предстаёт не
"прилизанным"
и мирным, а бунтарём.
"…Пушкинский
мускул На кашалотьей
Туше судьбы
– Мускул полёта,
Бега, Борьбы".
Создавая своего
Пушкина, Цветаева
бросала вызов
всяческим
лицемерам от
литературы
– всех стран
и времён, а также
предостерегала
будущих вершителей
литературных
судеб:
Не поручать палачам похорон
Жертв, цензорам – погребенья
Пушкиных…
11
Глава
II
В тридцатые годы главное место в творчестве Цветаевой стала занимать проза. Причиною перехода на прозу была совокупность многих обстоятельств, "бытовых" и "бытийных", внешних и внутренних. Сама Цветаева несколько прямолинейно заявляла: Эмиграция делает меня прозаиком", - она имела в виду, что стихотворные произведения труднее устроить в печать, над ними дольше и труднее работать ("Стихи не кормят, кормит проза"). С другой стороны, она признавалась, что у нее становилось все меньше душеного времени, "времени на чувства", а чувство как раз требует силы и времени; прозаическая же вещь создаётся быстрее. И еще говорила о том, что поэт в ней "ревнует" к прозаику и наоборот. Как бы там ни было, Цветаева проделала на чужбине тот же путь, что и многие русские писатели, например, Бунин, Куприн, Зайцев, Шмелев, Набоков; они - каждый по-своему - чувствовали себя одиноко, отъединённо от эмигрантской действительности, от литературной и прочей суеты, и всеми помыслами обратились вспять к прошлому, к "истокам дней". Происходило это по-разному, но устремления были одинаковы. У Цветаевой они вызывались двумя причинами. Уйдя "в себя, в единоличье чувств", она хотела "воскресить весь тот мир", канувший в небытие, милый ее сердцу на расстоянии прошедших лет мир, который создал, вылепил ее - человека и поэта. Так родились "Отец и его музей", "Мать и музыка", "Жених", "Дом у Старого Пимена" и другие произведения тридцатых годов, условно причисляемые к автобиографической прозе, - условно, ибо практически вся цветаевская проза носила автобиографический характер. Печальные события - кончины современников, которых Цветаева любила и чтила, - служили другими поводами, вдохновлявшими поэта на очерки-реквиемы. Так появились "Живое о живом" (Волошин), "Пленный дух" (Андрей Белый), "Нездешний вечер" (Мих. Кузмин), "Повесть о Сонечке" (С. Я. Голлидэй), написанные в 1932- 1937 годах.
Особняком стояла "пушкиниана" Цветаевой - очерки "Мой Пушкин" (1936), "Пушкин и Пугачев" (1937). Они тоже автобиографичны, особенно первый, - но, конечно, главный их герой - вечно современный, живой, неотразимый, цветаевский и всемирный Пушкин...
Наконец, творческий темперамент не оставлял Цветаеву равнодушной к проблеме поэта, его дара, призвания, поэта и современности. Статьи "Поэт и время", "Искусство при свете совести", "Эпос и лирика современной России", "Поэты с историей и поэты без истории" - все они создавались в ие хе годы, и можно лишь поражаться
12
огромной
творческой
энергии Цветаевой.
Но и это было
еще не все. Еще
смолоду Цветаева
привыкла вести
дневники и
писать письма,-
там проявлялся
ее дар эссиеста.
Этот жанр она
очень любила:
вольно располагающуюся
мысль, смену
ее поворотов,
неожиданные
ассоциации,
афористическую
остроту, парадоксальность.
За границей
ей удалось
напечатать
несколько
отрывков из
своих старых
дневников: "О
любви", "О
благодарности",
"Отрывки из
книги "Земные
приметы" и
другие клочки
дневниковых
записей, которые
она почти не
подвергала
обработке. Свою
жизнь, свои
чувства и мысли
она не таила;
в поздние годы
набело переписала
некоторые
записные книжки
увидеть их
когда-нибудь
в печати. Что
же до писем, то
их Цветаева
писала всю
жизнь великое
множества, и
многие сперва
писала начерно,
в тетради, ибо
придавали им
литературное
значение,- так,
например, в
первую очередь
- письмам к
Пастернаку.
Думается, если
бы литературные
обстоятельства
были более
благоприятные,
она создала
бы не один
эпистолярный
роман, подобие
"Флорентийским
ночам". Но с
этим произведением,
написанным
по-французски,
ее постигла
неудача,- так
же, как и с другими
ее францезскими
вещами - которые
тоже созданы
в тридцатые
годы: "Письмо
к амазонке",
"Чудо с лошадьми",
"Отец и его
музей", - ни одно
не было напечатано.
В многожанровой цветаевской прозе (мемуарной, литературно-критической, дневниковой, эпистолярной и т.д.) неизменно присутствовал поэт. Поэт диктовал равновесие мифа и реальности воспоминаниям, превращая их в высокохудожественные творени; поэт передавал литературно-критическим статьям и эссе об искусстве и поэзии высокую эмоциональную напряженность; наконец, поэт превращал эпистолярную прозу в истинные лирико-психологически, философские трактаты, черпая мысли и образы из стихов, чтобы наполнить ими письма (что видно, напимер, по "Флорентийским ночам")...
Итак, в тридцатые годы во Франции Марина Цветаева окончательно состоялась, сбылась как оригинальный и крупный прозаик. Лирические стихотворения по-прехнему были редкими гостями в тетрадях поздней Цветаевой, но все же, вызванные внутренней необходимостью, появлялась там. Так, была создана своеобразная ода неразлучному верному другу поэта - письменному столу - цикл "Стол", без которого не обходится ни один цветаевский сборник. В "Стихах к сыну" поэт напутствовал будущего человека (ему пока семь лет): "Езжай, мой сын, в свою страну",- ибо дети сами должны писать "повесть дней своих и страстей своих"; ведь "наша ссора - не ваша ссора! Дети! Сами творите брань Дней своих". Цветева верила: СССР - страна будущего, страна детей, не отцов. Отцы - это вымирающее племя высоких, "не от мира сего", бескорыстных душ, которым нет места в современности; им она, поэт, обязана всею своей сущностью:
13
Поколенье! Я - ваша!
Продолженое зеркал.
Ваша - сутью и статью,
И почтеньем к уму,
И презрением к платью
Плоти - временному!..
До последнего часа
Обращенным к звезде -
Уходящая раса,
Спасибо тебе!
В "Стихах сироте" Цветаева величайшей страстностью выразила мысль о том, что человека держит на земле его необходимость другому. "Что для ока - радуга, Злаку - чернозем, Человеку - надоба Человека - в нем". Эта "надоба", по Цветаевой,- любовь. Так возвращалась она к своей заветной теме... Надоба в человеке, надоба в поэте, в его стихах... Как и в юности, Цветаева провидела, что час ее пробьет только в будущем: "Не нужен твой стих - Как бабушкин сон.- А мы для иных Сносидим времен... А быть или нет Стихам на Руси - Потоки спроси, Потомков спроси". А сама Родина? Цветаева любила родину; одни эти строки: "Ты! Сей руки своей лишусь,- Хоть двух! Губами подпишусь На плахе: распрь моих земля - Гордыня, родина моя!" - говорят сами за себя.
Но, любя родину, стремилась ли Цветаева вернуться домой? Ответ на этот вопрос неодназначен; по стихам, письмам видно, как мучила ее эта проблема:"Можно ли вернуться В дом, который - срыт?", "Той России - нету, Как и той меня"; "Нас родина не позовет!". В письме к Тесковой: "Здесь я не нужна. Там я невозможна", и т.п. Двойственность ее натуры и судьбы состояла в том, что она, выражаясь ее же словами, была втянута в насильственный брак со своим временем. Ей не нравился ее век (как не нравился бы любой другой, если б она в нем родилась). Она была поэтом, опережающим свое время, но тянулась к уходящей эпохе. Пешеходом, не признающим автомобилей, "авионов", и вообще - "век турбин и динам". Читателем, презирающем газеты с их "злобой дня" (Кто победил на площади - Отом не думай и не ведай"). Ее нет современности было, по существу, порождено современностью же. "Глядел назад, а шел впред",- писала она.
14
Больше
того: по цветаевскому
творчеству
можно изучать
ту историческую
реальность,
в которой она
жила и которая
- хотел того
или не хотел
поэт, - уже была в нем самом. Что до возвращения на родину, Цветаева знала одно: если ее муж туда поедет, она последует за ним, как в 1992 году последовала к нему за границу.
Время между тем шло, и в марте 1937 года дочь Цветаевой Ариадна, исполненная радостных надежд, уехала в Москву. Все лето Цвеаева напряженно работала: писала очерк "Пушкин и Пугачев" и "Повесть о Сонечке". А осеною судьба всей семьи круто повернулась. Сергею Эфрону, продолжавшему свою деятельность в Союзе возвращения в СССР, пришлось, в связи с участием в одном политическом детективе, спешно и тайно уехать в Москву. По поводу этого отъезда в заграничной прессе было много шуму... Марина Ивановна осталась с Муром. Их отъезд был, таким образом, предрешен. Состояние Марины Ивановны было труднейшим; больше полугода она ничего не писала: "Нет душевного (главного и единственного) покоя, есть - обратное". Осенью переселилась из Ванва в парижскую гостинизу. "Я - страшно однинока,- сетовала она.- Из всего Парижа - только два дома, где я бываю, остальное все - отпало". Она гоовила к отправке свой архив: переписывала ранние стихи, попутно дорабатывая их , уничтожая наиболее слабые, делая комментирующие пометы. Некоторые произведения не рискнулу везти, оставила на хранение знакомым; приводила в порядок могилу семьи Эфронтов на Монпарнасском кладбище.
Сентябрьские события 1938 года вывели Цветаеву из творческой немоты. Нападение гитлеровцев на Чехословакию вызвало в ее сердце гнев и негодование,- и хлынула лавина антифашистских "Стихов к Чехии". Теперь Цветаева ревностно следила за газетами, слушала радио, реагировала на политические события. Верила: "Россия Чехию сожрать не даст"- и с горячей любовью воспевала не отдельного человека и любовь к нему, а героический страдающий народ и прекрасную страну, в которой некогда нашла приют. Циклы "Сентябрь" и "Март" "Стихов к Чехии" образовали своего рода лирическое единое произведение. То была "лебединая песнь" Марины Цветаевой на чужбине. Летом 1939 года подготовка к отъезду приняла спешный характер: последние "переписка, разборка, укладка". И последние письма. Из них - от 8 июня - поэту А.С.Гингеру, в котором читаем: "Жаль уезжать, но это подготовка - к другому большому отъезду, кроме того я с первой минуты знала, что уеду". А в конце:"И Муру будет хорошо. А это для меня - главное. (Стихам моим - всегда будет хорошо)". 12 июня 1939 года Марина Ивановна Цветаева уехала в СССР.
15
Глава III
В Москву Цветаева с сыном приехали 18 июня. Ее семья наконец воссоединилась; все вместе жили в подмосковном поселке Большево. Но это последнее счастье длилось недолго: в августе арестовали дочь, в октябре - мужа Цветаевой. Она с сыном скиталась по чужим углам: снимала комнату в Голицыне, переменила три жилья в Москве. Ездила с передачами Але и Сергею Яковлевичу; тряслась над хрупким здоровьем Мура; вызволяла прибывший из Франции багаж, который задерживали целый год... И занималась переводами - францзского, немецкого, английского, грузинского, болгарского, польского и других языков. Она совершала
истинно подвижнический труд, работая с тем же самоотречением, как если б это были ее оригинальные стихи. Слова: "Я перевожу по слуху - и по духу (вещи). Это больше, чем смысл"- были ее девизом в работе. В черновых тетрадях - бесчисленное количество вариантов и , по обыкновению, разногорода записи. Вот одна: "Я отродясь, как вся наша семья - была избавлена от этих двух (понятий): слава и деноги... (Добрая слава, с просто-славой незнакома. Слава: чтобы обо мне говорили. Добрая слава: чтобы обо мне не говорили - плохого. Добрая слава: один из видов нащей скромности - и вся наша честность.) Деньги? Да плевать мне на них. Я их чувствую только, когда их - нет... Ведь я могла бы зарабатывать вдвое больше. Ну - и? Ну, вдвое больше бумажек в конверте. Но у меня-то остантся?.. Ведь нужно быть мертвым, чтобы предпочесть деньги". По-прежнему, как и двадцать лет назад, она общалась с многими, но, как и прежде, все было лишь "людной пустошью" в ее неибывном одиночестве и горе, которое и доверить-то кому либо было рискованно. Однако "тайный жар" не угасал в ней, она все еще было способна зажигаться от людей. Свидетельство тому - несколько прекррасных лирический стихотворений, затерянных в переводческих тетрадях. Осенью 1940 года Гослитиздат вознамерился издать маленький сборик цветаевских стихов; Марина Ивановна, старательно и волнуясь (сохранились попутные записи об этом), составляла его... Сборник был отвергут К.Зелинским. Подробностей его пространной и враждбной рецензии, судя по ее записям, ей несообщили, она знала только: человек, в лицо ей хваливший ее стихи, объявил их "формалистическими"... В апреле 1941 года Марину Ивановну Цветаеву приняли в прояком литераторов при Гослитиздате. С фотографии на удостоверении смотрит старая женщина (а ей всего сорок восемь!) с остиженными, не к лицу завитыми волосами и вымученной слабой улыбкой...
16
Война
застала Цветаеву
за переводом
Федерико Гарисиа
лорки. Работа
была прервана
;события привели
поэта в состояние
паники, беззумного
страха за сына,
полной безысходности.
Тогда-то, вероятно,
и начала слабеть
ее воля к жизни...
Восьмого августа
Цветаева с
Муром уехала
пароходом из
Москвы в эвакуацию;
восемнадцатого
прбыла, вместе
с несколькими
писателями,
в городок Елабугу
на Каме. Навис
ужас остаться
без работы.
Надеясь получить
что-нибудь в
Чистополе, -
где, в основном,
находилсь
эвакуированные
московские
литераторы,
- Марина Ивановна
съездила туда,
получила согласие
на прописку
и оставила
заявление: "В
Совет Литфонда.
Прошу принять
меня на работу
в качестве
судомойки в
открывающуюся
столовую Литфонда.
26 августа 1941г."
(Столовая откроется
лишь в конце
октября) Немного
как будто бы
обнадеженная,
28-го она вернулась
в Елабугу с
намереням
перебраться
в Чистополь.
А 31-го, в воскресенье,
когда все ушли
из дому, повесилась
. И оставила
три записки:
Асеевым в Чистополь
- чтобы взяли
к себе Мура ("Я
для него больше
ничего не могу
и только его
гублю... У меня
в сумке 150 р.и если
постараться
распродать
все мои вещи...
А меня - простите
- не вынесла"),
людям, которых
просила помочь
ему уехать ("Я
хочу, чтобы Мур
жили и учился.
Со мною он
пропадает")-
и сыну : "Мурлыга!
Прости меня,
но дальше было
бы хуже. Я тяжело
больна, это уже
не я. Люблю тебя
безумно. Пойми,
что я болше не
могла жить.
Передай папе
и Але - если увидишь
- что любила их
до последней
минуты, и объясни,
что попала в
тупик".
Здесь, у последней черты, все чувства Марины Ивановны достигли своего абсолюта. Тоска полнейшего одиночества и заброшенности; предстоящие впереди мрак и зима в глуши; трагическое ощущение собственной ненужности, ненадобы, беспомощности; роковое убеждени, что она ничего не умеет; паралич воли; страх за сына, которого она невольно втягивала в лабиринт отчаяния и безнадежности... Через три года Муру суждено будет погибнуть на войне. Разумеется, сын ни в коей мере не был виноват в смерти матери, как ошибочно писала Анастасия Цветаева. Марина Иванована Цветаева ушла из жизни, когда в ней погасли остатки последней энергии. Жизнь задувал этот огонь со всех сторон...
17
Заключение.
Вот и окончена работа, в ней раскрыт трагизм Марины Цветаевой. Показанны сцены её жизни, её переживания во время эмиграции. После долгих скитаний зарубежом её всё больше и больше тянет на родину, так как она оказалась "не востребованная" в Европе.
Смерть Поэта тоже входит в его бытие. А его бытие принадлежит Будущему.
Это Будещее уже наступило. Творчеству Марины Цветаевой настал черед...
18