Проблема достаточности основания в гипотезах, касающихся генетического родства языков
Возникает довольно интересная лингвистическая проблема. Действительно ли генетическое родство ностратических языков доказано по всем правилам и как проверить правильность этого доказательства? Здесь мы сталкиваемся поистине с очень трудным случаем.
Сказать, что Иллич-Свитыч при доказательстве родства ностратических языков совершенно игнорирует звуковые соответствия, мы не можем. Звуковые соответствия всюду приводятся. Установление этих соответствий иногда производит впечатление виртуозности. Значительно труднее проверить эти соответствия, поскольку они охватывают очень большое количество совершенно различных по своему строю языков. К тому же история некоторых групп языков, например хамитских и картвельских, недостаточно хорошо изучена. Поэтому для проверки этой гипотезы мы выбрали другой прием. Необходимо проверить общую результативность этой гипотезы, выбрав для этого первоначально какой-нибудь один ностратический язык.
Можно, например, поставить такой вопрос: «Что дает ностратическая гипотеза для истории финского языка?» Как известно, прежде финский язык включался в семью финно-угорских языков. Сравнительно-историческое изучение этих языков дало возможность воссоздать историю финского языка. После того, как было доказано, что самодийские языки родственны финно-угорским, финский язык был причислен к уральским языкам.
Присоединение самодийских языков к финно-угорским, однако, не произвело никакой революции в сравнительно-историческом изучении финно-угорских языков. Предполагаемая схема вокализма и консонантизма уральского праязыка осталась по существу той же самой. Не было также обнаружено никаких особых архаичных грамматических форм. В самодийских языках содержится очень большое количество инноваций, и финно-угристы нередко испытывают большие затруднения при сравнении самодийских данных с финно-угорскими.
Согласно ностратической теории, финский язык принадлежит к ностратическим языкам. Это значит, что он находится в родстве не только с финно-угорскими и самодийскими языками, но также с тюркскими, монгольскими, картвельскими, дравидийскими и хамито-семитскими. В этой связи было бы интересно выяснить, в какой мере ностратическая теория обогащает и углубляет историю финского языка.
Несомненная заслуга В.М.Иллич-Свитыча состоит в том, что он собрал все сходно звучащие слова финно-угорских, индоевропейских, тюркских, монгольских, дравидийских, картвельских и семито-хамитских языков. Все это было сделано в результате использования работ предшественников, а также на основании собственных наблюдений. Результатом этой кропотливой и очень сложной работы явилось издание двухтомного сравнительного словаря ностратических языков. Автор назвал его «Опыт сравнения ностратических языков». [3]
Известно, что при определении генетического родства языков материальное родство грамматических формативов более доказательно, чем сравнение корней слов. В области словаря возможны случайные совпадения, заимствования и т.п. Словоизменительные формативы, как известно, никогда не заимствуются, а словообразовательные формативы заимствуются только при очень тесном контакте языков.
Иллич-Свитыч сравнивал в своем словаре не только слова, но и формативы. Сведения о системе падежей ностратического праязыка довольно скудны. В ностратическом праязыке существовал показатель косвенной формы имен и местоимений – n . В индоевропейских языках это состояние сохраняется в гетероклитическом склонении имен существительных, ср.др.-инд. yak -r-t ‘печень’, род. пад. ед. ч. yak - n - as , лат. femur ‘бедро’, род. пад. ед. ч. feminis , рус. я, род. пад. меня, финск. minu - a ‘меня’ от основы – mi , чув. eb ĕ ‘я’, но форма род. пад. ед. ч. man -ă n ‘меня’ и т.д.
После формирования разветвленной формы склонения функции формы на – n были сужены: она была сохранена как форма родительного падежа.
Действительно, в окончаниях родительного падежа в ностратических языках наблюдается определенное сходство, ср. финск. kala ‘рыба’, род. пад. ед. ч. kala - n ‘рыбы’, письменный монг. gar ‘рука’, род. пад. ед. ч. gar - un ‘руки’, др.-тамильск. ū r ‘деревня’, род. пад. ед. ч. ūr-in ‘ деревни ’. В тюркских языках в результате слияния первичного окончания – n с суффиксом прилагательного – ki образовался показатель родительного падежа – yn , - in .
Такое объяснение происхождения окончания родительного падежа в финно-угорских и тюркских языках довольно противоречиво. Косвенные основы местоимений, включающие элемент n в тюркских языках, существовали еще в тот период, когда окончания родительного падежа вообще не было. Его функции первоначально выполняла в тюркских языках изафетная конструкция, ср. якут. at baha ‘голова лошади’. Суффикс родительного падежа в тюркских языках образовался в результате использования значения инструктива.
После использования окончания инструктива в функции родительного падежа употребление инструктива в тюркских языках сильно сократилось. В настоящее время реликты инструктива сохраняются только в некоторых наречиях, ср. тур. yaz - in ‘летом’, ki ş- in ‘зимой’ и т.д.
В финно-угорских языках окончание родительного падежа также, по всей видимости, представляет окончание инструктива, ср. мар. jal -ə n ‘деревни’, jol - ə n ‘пешком’. После вычета коаффикса - l - в окончании родительного падежа - lo ̃ n в языке коми совершенно явно обнаруживается элемент o ̃ n , совпадающий с окончанием творительного падежа, ср. ć er - o ̃ n ‘топором’.
В ностратическом праязыке, по утверждению Иллича-Свитыча, существовал формант маркированного прямого объекта - - mA . В ностратических языках он выражен формой винительного падежа, ср. др.-инд. vrka - m ‘волка’, лат. lupu - m ‘волка’, ср. фин. kala - n ‘рыбу’, из kala-m, в тунгусо-маньчжурских языках показатель винительного падежа выступает в форме – ba , - b ä, также – ma , - m ä (после носового согласного). Следы этого окончания имеются и в дравидийских языках. Однако в этом объяснении также имеются противоречия. В индоевропейских языках винительный падеж возник, по-видимому, на базе какого-то латива, ср. др.-инд. gramam gachati ‘идет в деревню’, лат. Romam ire ‘идти в Рим’. В финно-угорских языках винительный падеж не имеет этого значения. В тунгусо-маньчжурских языках окончание винительного падежа – ba , - b ä нельзя отождествить с индоевропейским или финно-угорским окончанием этого падежа – m . <…>
О системе времен ностратического языка имеются довольно скудные сведения. Реконструируется только одно прошедшее время с показателем – di . Показатель прошедшего времени – j (- i ), типичный для финно-угорских языков, выступал в ностратическом праязыке в роли частицы, которая могла располагаться перед глагольной основой (ср. др.-греч. έ-φερε ‘он носил’) или после глагольной основы (ср. финск. tul - i ‘он пришел’). [4]
Сопоставление маловероятно. В древнегреческом аугмент развился, по-видимому, из какого-то наречия. Происхождение показателя прошедшего времени на – j в уральских языках не выяснено с достаточной определенностью. Кроме того, никаких параллелей этого времени нет ни в тюркских, ни в монгольских, ни в дравидийских языках.
В уральских языках существовало также прошедшее время с показателем –ś, но оно также не нашло никакого отражения в других ностратических языках, хотя по сравнению с прошедшим временем на – j прошедшее время на –ś возникло в уральских языках раньше.
По мнению Иллича-Свитыча, в ностратическом праязыке существовал оптатив с показателем – je , который в индоевропейских языках превратился в - , у тематических основ в – ie , ср. греч. φέσοι ‘пусть он несет’. С индоевропейским оптативом связывается также оптатив в тюркских и монгольских языках. В тюркских языках показатель оптатива – aj , в монгольских - ja , - je . [5]
Категория наклонения в различных языках мира возникает сравнительно поздно. Конъюнктив в индоевропейских языках представляет индикатив сильного аориста. Показатель условно-желательного наклонения – ne в финно-угорских языках возник в результате переосмысления значения фреквентативного суффикса. Показатель оптатива суффикс – aj в тюркских языках (ср. тур. yaz - ay - im ‘напишу-ка я’) тождествен уменьшительному суффиксу– aj (ср. тат. an - aj ‘матушка’). Модальность в тюркских языках развивалась в результате переосмысления значения уменьшительности. Трудно предположить, что в ностратическую эпоху, которую отделяет от нас по меньшей мере 40 тысяч лет, существовал оптатив.
В сравнительном словаре приводятся также сходно звучащие формы различных типов местоимений, которые отмечались в работах прежних исследователей.
Насколько можно видеть, сведения, касающиеся грамматической структуры ностратического праязыка, довольно скудны, отрывочны. Сопоставления часто малоубедительны. Поэтому каких-либо ценных сведений, касающихся древней истории финского языка, из этих сведений извлечь нельзя.
Все грамматические параллели, которые приводятся в словаре Иллича-Свитыча, в значительной своей части были известны и ранее, однако никто до сих пор не мог ими воспользоваться, чтобы выяснить, какими особенностями обладала грамматическая структура уральских языков в далеком прошлом.
Рассмотрим теперь, что может дать для истории финского языка реконструкция фонетической структуры ностратического праязыка.
Гласные ностратического праязыка во многих случаях остались без изменения. <…> Есть отдельные случаи, когда полного совпадения гласных не наблюдается, например, ностр. а = финск. о, ностр. i = финск. а, ностр. е = финск. а, но причины таких различий не объясняются и в целом эти отдельные несоответствия не нарушают общей хорошей сохранности ностратического вокализма в финском языке.
В данном случае мы встречаемся с одним из удивительнейших чудес в истории языков. Ностратический язык существовал примерно сорок тысяч лет тому назад. На протяжении этого громадного периода вокализм этого праязыка сохранился в финском языке без каких-либо существенных изменений.
Согласно реконструкции Иллича-Свитыча, отличительной особенностью консонантизма ностратического праязыка было наличие в нем так называемых абруптивов и ларингальных согласных. Были в нем представлены также аффрикаты. В финском языке все эти типы согласных не сохранились, ср. ностр. ḳ ajwa ‘рыть’ с абруптивным ḳ, финск. kajva , ностр. ʔ ela - ‘ жить ’ (с ларингальным в начале), финск. el ä-, ностр. Haja - ‘гнать’, финск. aja -. Предполагается , что ностратические звонкие смычные в уральском праязыке подвергались оглушению, ср. ностр. duli ‘огонь’, финск. tuli , ностр. bara ‘большой, хороший’, финск. paras ‘лучший’ и т.д. Для ностратического праязыка постулируется, как и для уральского праязыка, особое l , которое в финском языке представлено как t , ср. ностр. λamHu ‘черемуха’, финск. tuomi , ностр. majλ ʌ ‘сладкий древесный сок’, финск. maito ‘молоко’. Аффрикаты ностратического праязыка в финском языке не сохранились.
Наличие в ностратическом праязыке ларингальных нам представляется сомнительным. Иллич-Свитыч постулирует наличие ларингального согласного, когда ему требуется объяснить долготу гласного, например, финск. otsa ‘лоб’ соответствует др.-тюрк. ūč ‘кончик’ с долгим u . Чтобы объяснить долготу u в древнетюркском, Иллич-Свитыч предполагает в ностратическом архетипе наличие ларингального, например, Hon ć a ‘конец, край’.
Если теперь поставить вопрос, дает ли ностратическая теория что-либо новое для истории финского языка, в какой мере она углубляет и обогащает историю финского языка, то на этот вопрос приходится ответить отрицательно.
Что касается приводимых Илличем-Свитычем сведений из морфологии ностратического праязыка, то эти сведения были известны и ранее, но вследствие крайней трудности их интерпретации финно-угристами они практически не использовались. Сведения из области консонантизма основываются на совершенно маловероятных гипотезах. Соответствие в области гласных вообще представляет парадокс: гласные ностратического праязыка в финском языке вообще не подвергались каким-либо существенным изменениям.
Допустим теперь, что наш общий вывод ошибочен. Малая результативность ностратической гипотезы применительно к истории финского языка оказалась просто случайной.
Сколько-нибудь продвинуть вперед проблему генетического родства тюркских и монгольских языков В.М.Илличу-Свитычу также не удалось. Звуковые соответствия между тюркскими и монгольскими языками крайне однообразны и неконтрастны. Тюркскому а во многих случаях соответствует монгольское а, ср. пратюрк. k‘ aryn ‘живот’, письм. монг. qarbi ‘брюшной жир’, тюрк. kara ‘черный’, монг. kara , кирг. a ‘яма’, монг. a ‘дыра’, др.-уйг. galy - ‘поднимать’, письм. монг. qali - ‘парить’; тюрк. о часто соответствует монгольскому о, ср. тюрк. ok ‘стрела’, письм. монг. oki ‘верхушка’, тув. χ ol ‘сухое русло’, монг. gol ‘река’; тюркскому u соответствует монгольское u , ср. тюрк. kuδu - ruk ‘хвост’, письм. монг. qudurga ‘хвостовой ремень’, тюрк. uk ( a )- ‘поднимать’, монг. uqa - ‘поднимать’; тюркскому i нередко соответствует монгольское i , ср. - i (притяж. аффикс 3-го лица ед. ч.), монг. i (основа указательного местоимения). Тюркскому е в монгольском соответствует е, ср. др.-уйг. keδi ‘конец, оконечность’, письм. монг. gede ‘затылок’. <…>
При сравнении тюркских и монгольских гласных с гласными ностратического праязыка мы вновь встречаемся с удивительным парадоксом. Многие ностратические гласные в тюркских и монгольских языках не подвергаются никаким изменениям. <…> Конечно, иногда появляются некоторые нарушения этих соответствий, но причины их не разъясняются.
Следует заметить, что, устанавливая соответствие между тюркскими и монгольскими языками, В.М.Иллич-Свитыч некритически повторяет ошибки алтаистов. <…>
В.М.Иллич-Свитыч нередко привлекает для сравнения звукоподражательные слова, а также слова, созданные на основе звукосимволики, что, конечно, методически неправильно, ср. ностр. č ap ‘( a )- ‘бить’, тюрк. č apa -, письм монг. č ab č i - ‘рубить’ и т.д.
Таким образом, плохая результативность ностратической гипотезы одинаковым образом проявляется и в отношении к тюркским и монгольским языкам.
Все это, по-видимому, не случайно, поскольку система доказательства генетического родства ностратических языков у В.М.Иллича-Свитыча имеет существенные недочеты.
Ошибочные этимологии. К ошибочным следует отнести такие этимологии, которые основаны на сравнении звукоподражательных слов. Таких этимологий в Словаре ностратических языков довольно много. Вот некоторые примеры. Финск. pura ‘сверло, долото’, лат. forare ‘сверлить’, др.-верх.-нем. bor ō n ‘сверлить’, аккад. huru ‘колодец’, ностр. bura ‘сверлить’ <…>.
Хорошо известно, что звукоподражательные слова не могут служить доказательством родства языков, поскольку звукоподражательные конвергенции наблюдаются в неродственных языках, ср. финск. sopottaa , рус. шептать, рум. š opti , др.-греч. βάτραχος ‘лягушка’, эрзя-морд. ватракш, др.-греч. κόραξ ‘ворон’, мар. корак ‘ворона’ <…> и т.д.
Использование сомнительных и маловероятных формул звукосоответствий. Имеются случаи, когда слова сопоставляются неправильно. Финск. teke - ‘делать’ сопоставляется с индоевропейским dh ē ‘класть’. Все это в конечном счете возводится к ностратическому d ʌ ʌ ‘класть’. Однако финское k не соответствует ларингальному согласному в ностратическом праязыке. <…>
Слишком гипотетические и маловероятные сопоставления. Некоторые сопоставления, приводимые Илличем-Свитычем, крайне гипотетичны. Др.-греч. φύω ‘расти’ сопоставляется с др.-инд. bh ū- ‘быть’, например, abh ū t ‘он стал’, лит. b ū ti ‘быть’, а также с монг. bu - ‘быть’ и финск. puu ‘дерево’. В угро-финских языках нет никаких намеков на то, что элемент p ū имеет значение ‘расти’. <…>
Сомнительно сопоставление финского kara ‘шип, деревянный гвоздь, рыбья кость’ с бурятским gar - ‘выходить’.
Кроме того, имеются слабые места и в самой теории ностратических языков.
Прежде всего очень сомнительна принадлежность к этой семье семито-хамитских языков. Совершенно невозможно представить, каким образом корень слова ностратического праязыка, состоящий из гласных и согласных, мог превратиться в семитский корень, обычно состоящий из двух, трех согласных, ср. ностр. bu ŕ a - ‘кипеть’, финск. por - ise ‘пузыриться, бить ключом’, сем.-хам. br - ‘кипеть’ <…>. Подобных превращений история языков мира не знает.
Сопоставление финских слов со словами семитских языков ничего