Особенности демографической ситуации в России и мире
Расширение многообразия типов супружеских союзов за счет относительного роста числа повторных союзов и союзов без регистрации брака оказывает возрастающее влияние не только на структурные компоненты рождаемости в России, но и на семейные условия, в которых появляются на свет и воспитываются дети. Они становятся более сложными и разнообразными.
Часто полагают, что если неформальные союзы сильно проигрывают в рождаемости традиционному браку, то расширение практики незарегистрированных сожительств будет негативно влиять на общий уровень рождаемости.
Однако так ли уж сильно отличается рождаемость в союзах различного типа?
Обратимся к такому показателю, как среднее число рожденных детей в первом для женщины супружеском союзе, который, как было показано выше, продолжает вносить главный вклад в общий уровень рождаемости. Рассмотрим, как различается величина этого показателя в союзах трех типов: (1) начавшихся с регистрации брака (около 50% всех первых союзов для женских поколений 1975-1979 гг. рождения); (2) начавшихся как сожительство с последующей регистрацией брака (около 40%); (3) остающихся неформальным союзом без регистрации брака на всем протяжении его существования (около 10%).[1,c.38]
Союзы, начавшиеся с брака, и союзы, в которых брак был когда-либо зарегистрирован, сегодня практически не различаются уровнем рождаемости для женщин ни к возрасту 25 лет, ни к возрасту 35 лет. Да и в прошлом изменение соотношения итоговой рождаемости между ними не имело устойчивой тенденции. Следует, правда, отметить, что для поколений второй половины 1950-х — первой половины 1960-х годов рождения, формировавших свои семьи в период активизации семейной политики в 1980-х годах, различия в уровне рождаемости в пользу «традиционного» брака были максимальными - на уровне 0,2 рождения в расчете на одну женщину к 35 годам. А для женских поколений второй половины 1930-х -первой половины 1940-х годов рождения отмечаются различия такого же масштаба, но в противоположную сторону - в пользу союзов, начавшихся с сожительства, с последующей регистрацией брака.
Первые союзы, в которых брак вообще не регистрировался, характеризуются вдвое более низкой итоговой рождаемостью, чем союзы, в которых когда-либо регистрировался брак. Никакой особой долговременной тенденцией изменения уровня рождаемости такие союзы не отличаются. В результате не меняется сколько-нибудь значимым образом и соотношение между рождаемостью в «брачных» и в «безбрачных» союзах.
В приведенных выше расчетах не учтен один принципиальный момент: союзы рассматриваемых типов сильно отличаются друг от друга по продолжительности пребывания в них. По сути, мы сравниваем итоговые характеристики рождаемости, достигнутые за разный период времени - в течение различной средней продолжительности пребывания в союзах разного типа. Действительно, средняя длительность пребывания в союзе, в котором брак не регистрировался, оказывается в два раза ниже, чем в союзе, в котором брак когда-либо регистрировался (6,5 года против 11-12 лет для женщин к возрасту 35 лет). При этом союзы, начавшиеся с регистрации брака, лишь совсем несущественно выигрывают в длительности на фоне союзов с отложенной регистрацией брака (не более 0,5 года).
Если же рассчитать нормированную «продуктивность» различных типов союзов - среднее число рождений, приходящееся на один год пребывания в союзе, разделив среднюю величину итогового числа рождений на среднюю величину длительности пребывания в соответствующем союзе, то разница в рождаемости между разными типами союзов почти исчезает. Если сравнить между собой трех условных женщин из поколения 1965-1969 гг. рождения, каждая из которых проживала бы с партнером к возрасту 35 лет по десять лет, но в разных по типу первых союзах, то тогда итоговая рождаемость к этому возрасту составила бы 1,2 рождения для женщины, начавшей свой союз с регистрации брака, 1,3 рождения -для женщины, начавшей свой союз с неформальных отношений и зарегистрировавшей брак спустя какое-то время, и 1,1 рождения для женщины, так и не зарегистрировавшей свой союз. Итак, если бы продолжительность союзов была одинаковой, то и репродуктивный результат был бы приблизительно равным.
С точки зрения рождаемости, в современной России, по-видимому, не имеет большого значения, начинается ли первый союз с регистрации брака или нет, хотя психологическое ощущение повышенной нестабильности отношений, которые испытывают партнеры в союзах, в которых не регистрируется брак, все-таки, вероятно, оказывает негативное влияние на принятие решения о рождении детей. С другой стороны, может быть в этих союзах и брак не регистрируется, и союз имеет повышенный риск прекратиться, поскольку решение о рождении совместного ребенка не всегда удается согласовать между партнерами?[2,c.79]
Большую часть первых по очередности союзов, никогда не регистрировавших брак, составляют неудавшиеся «пробные» браки, изначально имевшие матримониальные устремления, но не прошедшие «проверку на прочность» и прекратившие свое существование. Именно такие неудавшиеся партнерские союзы л предопределяют низкую среднюю длительность существования союзов данного типа. Судя по нашим предварительным данным, «пробные браки» зачастую «разбиваются о скалу», возникшую в связи с незапланированной беременностью и несвоевременным рождением ребенка. В то же время, среди неформальных союзов, прекративших свое существование, на протяжении последних десятилетий уменьшается доля союзов с детьми, и, напротив, повышается вероятность прекращения бездетных союзов. Однако каким бы ни было репродуктивное поведение в окончательно «безбрачных» союзах, их демографическое значение в современной России пока крайне незначительно по причине их относительной малочисленности (не более 10% от общего числа первых союзов.
Партнеры, начавшие свой союз с неформального сожительства, в случае успешного развития супружеских отношений, что и происходит в подавляющем большинстве случаев, узаконивают свои отношения посредством регистрации брака и, соответ ственно, образуют в принятой нами типологии второй тип союзов, которые ни по продолжительности, ни по рождаемости практически ничем не уступают союзам, начинавшим совместную жизнь с формальной процедуры регистрации брака. Поскольку неформальные союзы с последующей регистрацией брака представляют собой быстро растущий тип первого союза, постепенно вытесняющий традиционный брачный союз, к ним должно быть приковано самое пристальное внимание. Не исключено, что в среднесрочной перспективе, через 10-20 лет, эти союзы станут преобладающей формой не только повторных, но и первых союзов в России, как это уже имеет место во многих странах Европы, в частности во Франции и в скандинавских странах, а также в США, то есть в странах с уровнем рождаемости выше среднего для развитых стран.
По мере того, как на протяжении первой половины XX в. в России, как и в других развитых странах, происходило снижение младенческой и детской смертности, желаемое число взрослых (выживших) детей сближалось с числом рожденных. Повышение доли эффективных рождений и, соответственно, снижение бесполезной рождаемости - было одной из основных задач, которую решало общество в ходе демографической модернизации (демографического перехода).[3,c.40]
Следующий исторический этап эволюции рождаемости связан с процессом максимально возможного сближения числа рождений с числом беременностей и повышением шансов наступления беременностей (рождений) в желательные сроки. Это стало возможно благодаря «контрацептивной революции», открывшей доступ к высокоэффективным инструментам контроля зачатий - речь, в первую очередь, идет о появлении гормональных и совершенствовании внутриматочных средств. Возможность иметь желанных детей в желаемые сроки несоизмеримо повысилась за последние четыре десятилетия, и эффективное планирование семьи из поведенческой практики в наиболее продвинутых социальных слоях стало доминирующей нормой поведения для большинства населения.
Россия, как и другие республики бывшего СССР, сильно отставала и в разработке, и в производстве, и в доступности эффективных средств контрацепции. Аборт на протяжении многих десятилетий оставался наиболее распространенным способом регулирования числа рождений. Не менее полувека тема планирования семьи, профилактики абортов, также как и проблемы сексуальности, оставалась табуированной в советских средствах массовой информации. Более того, в начале 1970-х гг. Минздрав СССР, ссылаясь на якобы «доказанную» вредность для здоровья, специальными решениями остановил разработку отечественных гормональных контрацептивных средств и запретил их закупки за рубежом. Продолжая консервативно-традиционалистскую политику в области планирования семьи, сложившуюся в 1930-х - 1950-х годов, государство, по сути, тормозило переход к современным средствам контрацепции, несмотря на декларативную приверженность «борьбе с абортным злом».
В 1980-х гг лишь 8-10% замужних женщин репродуктивного возраста в России использовали гормональные и внутриматочные средства, в то время как в развитых странах - от 20 до 40%. Если к этому добавить контрацептивную стерилизацию, весьма распространенную во многих странах и совершенно неиспользуемую в нашей стране в советский период, то уровень максимально эффективного контроля беременности составит в западных странах 50-60 %. При таких различиях в контрацептивных практиках неудивительно, что в России в 1980-х годах регистрировалось 120 абортов на 1000 женщин репродуктивного возраста, а в странах запада - менее 20.
Только в 1990-х годах, вследствие демонополизации рынка средств контрацепции, либерализации информационного пространства, и благодаря активной деятельности Российской ассоциации планирования семьи, получившей поддержку государства, удалось добиться коренного сдвига. Впервые в отечественной истории, несмотря на падение уровня рождаемости, наблюдавшееся в первой половине 1990-х годов, не произошло увеличения интенсивности производства искусственных абортов. Более того, число абортов в стране начало быстро снижаться, за 15 лет в расчете на 100 живорождений сокращение было двукратным, а в расчете на 1 000 женщин более чем двукратным. В результате, если в начале 1990-х годов ожидаемое число абортов в течение жизни для одной женщины составляло 3,4, то в 2006 г. - 1,4, т.е. на 2 аборта, или почти в 2,5 раза меньше.
Решающую роль в снижении числа абортов сыграло достаточно быстрое приобщение населения к практике эффективного контроля беременностей.
Несмотря на очевидные позитивные сдвиги, стратегическая цель «желанные дети в желаемые сроки» для подавляющего большинства супружеских пар в России еще далеко не достигнута. По данным 2004, текущая беременность оценивалась респондентами как «желанная и своевременная» лишь в 58% случаев, «желанная, но несвоевременная» -в 23%, нежеланная - в 19%'. Для развитых стран с высокой культурой планирования семьи процент «неожиданных беременностей» существенно ниже. Так, в Нидерландах, славящихся одним из самых низких показателей абортов в мире, процент нежелательных беременностей уже двадцать лет назад был более чем вдвое ниже, чем в сегодняшней России, при том, что рождаемость там существенно выше российской. Своевременная государственная поддержка программам планируемого родительства и специальные образовательные программы для юношества обеспечили этой стране почетное мировое лидерство.[4,c.2]
Позитивные сдвиги в рождаемости, отмеченные в самые последние годы, не должны порождать чрезмерной эйфории: в лучшем случае, мы находимся лишь в самом начале пути. В то же время, в экспертной среде существуют опасения, что новые, меры демографической политики, вступившие в действие в 2007 г., могут неоднозначно сказаться на динамике показателей рождаемости. Не исключено, что наблюдаемые позитивные результаты окажутся временными, нарушат монотонность динамики рождаемости, но в долговременном плане не принесут заметных количественных результатов. Кризисные явления в мировой экономике в 2008 г. лишь усиливают эти опасения.
Опираясь на собственный опыт России, равно как и на опыт других стран, в частности, скандинавских, можно предположить, что в первые пять-семь лет после введения новых мер политики, т.е. в фазе активного подъема конъюнктурных показателей рождаемости, увеличение возраста материнства может замедлиться. Но затем, в фазе весьма вероятного спада, будет происходить интенсивное «старение» возрастного профиля рождаемости, и переход к календарю рождений, свойственному сегодня большинству развитых стран, станет окончательно необратимым.
Действующая политика в своей концептуальной основе слабо учитывает фундаментальные структурные изменения в брачно-семейных отношениях, микроэкономике домохозяйств и рождаемости, в среднесрочной и долгосрочной перспективе. Между тем, усложнение типов и форм супружеских союзов, структурных характеристик семьи и домохозяйств, в которых сегодня появляются на свет дети в России, - неоспоримый факт, требующий внимательного изучения и учета при выработке решений в области социальной и демографической политики. Есть все основания полагать, что в рождаемости будет происходить дальнейшее усиление роли незарегистрированных союзов, повторных союзов, которые еще реже принимают форму зарегистрированного брака, чем первые союзы. Вплоть до последнего времени, указанные структурные изменения оказывали слабое влияние на общий уровень рождаемости в стране, однако, не исключено, что в будущем эти процессы будут играть принципиальную роль в динамике рождаемости.
Закрепление успеха последних лет требует последовательного развития государственной семейной политики и ее совершенствования с учетом экономических, социальных и демографических реалий, ставших намного более сложными и многообразными, чем прежде. Соответственно успешной может быть только такая политика, которая способствует расширению свободы выбора индивида и семьи, их возможности родить и воспитывать детей в условиях этого нового экономического, социального и демографического многообразия.[5,c.82]
1.3 Снижение смертности
Одним из наиболее явных проявлений долговременного демографического кризиса в России стал кризис смертности.
Очевидные признаки этого кризиса обнаружились уже в середине 1960-х годов. К этому моменту Россия не совсем догнала западные страны, но значительно сблизилась с ними, и можно было ожидать, что ее многолетнее отставание от Запада по показателям смертности в скором времени будет окончательно преодолено. Однако этого не произошло. Начиная с 1965 г., отставание снова стало увеличиваться, и к концу XX в. стало примерно таким же, каким оно было в начале столетия.
Ожидаемая продолжительность жизни населения при рождении - обобщающий показатель, который позволяет проследить нарастание кризиса смертности в России с середины 1960-х годов и оценить масштабы ее нынешнего отставания от развитых и даже от многих развивающихся стран.
В отношении смертности женщин можно с некоторой натяжкой говорить о более чем 40-летней стагнации: ожидаемая продолжительность жизни женщин то снижалась, то возвращалась к уровню 1964 г., в 1986— 1992 гг. даже несколько превышала его. В 2006 г. показатель был ниже, чем в 1964 г., на 0,33 года. Но смертность мужчин демонстрировала явный рост. Продолжительность жизни мужчин за все эти десятилетия ни разу не достигла уровня 1964 г., когда она, единственный раз за всю историю России, превысила 65 лет. В 2006 г. она была на 4,75 года ниже, чем в 1964.[6,c.23]
После 1964 г. происходило нарастание отставания России от других развитых стран, в 2004 г. по продолжительности жизни обоих полов Россия занимала последнее место среди европейских стран. Намного опережают Россию и развитые неевропейские страны - США, Япония и другие.
Во многих международных публикациях приводятся данные о том, что Россия отстает не только от развитых, но и от развивающихся стран, которые 40 лет назад не могли даже сравниться с ней по продолжительности жизни. Например, согласно данным мирового Доклада о развитии человеческого потенциала, по ожидаемой продолжительности жизни для обоих полов в 2000-2005 гг. Россия занимала 119 место в мире, находясь по этому показателю позади многих развивающихся стран.
Россия - не единственная промышленно развитая страна, в которой с середины 1960-х годов тенденции смертности были неблагоприятными и обусловили нарастающее отставание от большинства стран такого же уровня развития. В той или иной степени сходные процессы были характерны для всех бывших «социалистических» государств Восточной Европы, равно как и для бывших европейских республик СССР.
Хотя Россия всегда выделялась высокой смертностью и среди этих стран, тенденции динамики смертности в 70-е - 80-е годы в них были общими, наблюдались стагнация или сокращение продолжительности жизни, что давало основание говорить об общих для всех этих стран кризисных тенденциях. Однако примерно с конца 1980-х годов общность тенденций стала исчезать, и в ряде восточноевропейских стран начался уверенный рост продолжительности жизни, что свидетельствовало о постепенном преодолении кризиса. После 2000 г. исторический максимум ожидаемой продолжительности жизни мужчин, достигнутый до 1990 г., был превзойден в 6 из 12 стран, женщин - в 9 из 12. И только в России, Белоруссии и на Украине даже лучшие показатели, достигнутые после 2000 г., оставались существенно ниже, чем наблюдались до того, как кризис смертности набрал силу. Судя по всему, кризис смертности в этих трех странах более глубок, приобрел более затяжной характер, а выход из него оказался более сложным, чем у их соседей, в послевоенный период развивавшихся в сходных социально-экономических и политических условиях. В то же время, опыт соседних стран показывает, что кризис смертности, в принципе, преодолим и переход от негативных к устойчиво позитивным тенденциям смертности возможен.
Кризис затронул смертность во всех возрастных группах, хотя и не i равной степени.[7,c.32]
Примерно с середины 60-х годов тенденции младенческой смертности в России пошли вразрез с общемировыми тенденциями для стран такого же уровня развития.
Но интенсивно шедшее до этого времени снижение младенческой смертности в России замедлилось, а в первой половине 70-х годов показатель даже рос, в то время как в большинстве стран он быстро снижался. В результате, многие страны, находившиеся далеко позади России, стали ее догонять, а затем и обгонять, и уже к середине 1980-х годов сложилось огромное отставание России по уровню младенческой смертности от Европейского Союза, США, а тем более от Японии, разрыв с которой был более чем троекратным.
В конце 70-х годов рост младенческой смертности в России удалось преодолеть, в 80-е годы она медленно снижалась, в 90-е годы это снижение даже ускорилось. В целом динамика младенческой смертности в России в последние десятилетия позитивная, но довольно вялая. До возвращения утраченных позиций по уровню младенческой смертности среди развитых стран России пока далеко. Сейчас она занимает среди них одно из последних мест, с уровнем по-прежнему почти в 3 раза выше, чем в большинстве развитых стран. И это несмотря на то, что в России, в отличие от всех этих странах, включая бывшие европейские республики СССР, по-прежнему фактически (несмотря на формальный переход в 1993 г. на определение живорождения ВОЗ) действует архаичное определение живорождения, согласно которому ребенок с массой тела от 500 до 999 грамм, родившийся живым при одноплодных родах и умерший до возраста 7 дней, не считается живорожденным и не регистрируется в этом качестве в органах ЗАГС. Если реально перейти на определение живорождения ВОЗ, то уровень младенческой смертности окажется выше, чем официально фиксируемый сейчас'. В то же время, следует отдавать себе отчет в том, что, несмотря на все сделанные оговорки, по историческим меркам, младенческая смертность в России достаточно низка, и не она определяет главные проблемы российской смертности.
Тенденции смертности детей в возрасте от 1 года до 5 лет имеют сходство с тенденциями младенческой смертности: 70-е годы ознаменовались медленным снижением показателя, которое, однако, не позволило преодолеть нарастающего отставания от большинства развитых стран, где этот показатель снижался намного быстрее. В результате, в 2005 г., вероятность для новорожденного умереть до достижения возраста 5 лет в России (14,1 на 1000) была в 1,9 раза выше, чем в Венгрии или Польше. Тогда как в 1980 г. превышение составляло всего 1,1 раза, в 2,4 раза выше, чем в Великобритании (против 2 в 1980 г.), в 2,8 раза выше, чем в Австрии (1,6), в 2,9 раза - чем в Ирландии (2,0), в 3 раза - чем в Испании (1,9), в 3 раза - чем в Греции (1,4), в 3,4 раза - чем в Финляндии (3,1), в 3,7 раза - чем в Норвегии (2,9), в 4,6 раза выше, чем в Исландии (2,8).
Снижалась, пусть и несколько медленнее, смертность детей в возрасте от 5 до 15 лет. За четыре десятилетия - с 1965 по 2006 гг. - в возрасте 5-9 лет она сократилась примерно вдвое, в возрасте 10-14 лет - несколько менее чем на 40%. Но главным проявлением российского кризиса смертности стала крайне неблагоприятная динамика смертности населения трудоспособного возраста - от 15 до 60 лет. В детских возрастах на протяжении более чем четырех десятилетий после 1964 г. преобладала все же тенденция снижения смертности, хотя и прерываемая иногда ее подъемами. А отставание от других стран нарастало в основном за счет того, что в них смертность в этих возрастах снижалась быстрее, чем в России. У населения же в трудоспособных возрастах, особенно у его мужской части, преобладающей была тенденция роста смертности, тогда как случаи ее снижения были лишь кратковременными эпизодами.[8,c.74]
В 1970-е годы смертность увеличивалась у мужчин во всех возрастных группах от 20 до 60 лет и у женщин - от 30 до 60 лет. В начале 80-х годов появились признаки снижения смертности во всех возрастах, которые стали намного более выраженными после 1985 г., в период антиалкогольной кампании. Но закрепить это достижение не удалось, и уже в конце 80-х годов начался новый рост смертности взрослого населения, закончившийся пиком 1994 г. Этот пик и последовавшее за ним снижение заставляют предположить, что в 1993-1994 гг. реализовались не только смерти в группах риска, «отложенные» с предыдущего периода, но и какая-то часть преждевременных смертей в группах риска, которые в противном случае наступили бы несколько позднее. Эти годы, несомненно, были периодом обострения общего кризиса смертности. Но когда обострение закончилось, кризис не прекратился и факторы, обусловливавшие рост смертности в трудоспособных возрастах, не перестали действовать.
После 2003 г. возрастные коэффициенты смертности снова снижаются. Однако пока это снижение напоминает снижение начала 80-х годов, которое так и не привело к перелому тенденции. Кроме того, достигнутые в ходе нынешнего снижения уровни смертности остаются намного выше самых высоких значений, отмечавшихся в ходе роста смертности до ее всплеска в начале 90-х годов и уже тогда намного превосходивших соответствующие показатели для развитых стран. Все это пока не позволяет всерьез говорить о начале преодоления кризиса.
Одна из главных особенностей российского кризиса смертности заключается в том, что он в меньшей степени затрагивает обычно наиболее уязвимые возрастные группы населения. Мы уже видели это на примере детской смертности, о том же говорит и смертность пожилых. Хотя, в отличие от детской смертности, смертность пожилых на протяжении последних четырех десятилетий не снижалась. Но она и не особенно росла, за исключением женщин в возрасте старше 85 лет и мужчин старше 90 лет, для нее, скорее, были характерны колебания вокруг более или менее постоянного уровня.
Сложившаяся в России архаичная структура смертности по причинам смерти свидетельствует о незавершенности фундаментального процесса модернизации этой структуры, получившего название эпидемиологического перехода. Этот переход начался давно, Россия, следом за другими странами, довольно успешно прошла первый его этап. Но она до сих пор не может преодолеть второй этап перехода, начавшийся в развитых странах в 1960-е годы и принесший большинству из них значительные успехи. Более того, ситуация в России вообще выпадает из традиционной схемы перехода: беспрецедентный рост насильственной смертности и столь же беспрецедентный рост смертности от болезней системы кровообращения в молодых возрастах есть обратное движение, по сравнению с путем, пройденным развитыми странами, эпидемиологический регресс. Реально второй эпидемиологический переход затронул только детские возраста и, возможно, некоторые достаточно малочисленные группы взрослого населения.
Успехи, достигнутые странами Запада, стали возможны благодаря тому, что были правильно осмыслены конкретные причины смерти, вышедшие на первый план на новом этапе борьбы за снижение смертности.
Если на предыдущем этапе главные усилия были направлены, прежде всего, на снижение смертности от инфекционных и других острых болезней, то новый этап был связан со снижением и перераспределением в сторону старших возрастов смертности от болезней системы кровообращения, новообразований, других хронических болезней, которые иногда называют дегенеративными: диабет, язва желудка и кишечника, хронические болезни мочевыделительной системы и т.д., а также с повсеместным снижением смертности от внешних причин. Соответственно были переориентированы и усилия здравоохранения. Осознание новых задач, отвечающих наступившему этапу эпидемиологического перехода, (иногда говорят о «втором эпидемиологическом переходе» или «второй эпидемиологической революции») позволило выработать новую стратегию действий.[9,c.2]
Эта стратегия понималась очень широко, требовала ужесточить охрану окружающей среды, укрепить защиту от несчастных случаев, усилить индивидуальную профилактику болезней, борьбу с вредными и опасными привычками, по сути, в значительной степени изменить весь образ жизни людей. Конечно, не все необходимые изменения были полностью реализованы и на Западе, тем не менее, там очень многое было сделано, и вся деятельность по охране и восстановлению здоровья, оттеснению смерти к более поздним возрастам оказалась на новом этапе.
На этом этапе система здравоохранения и население как бы меняются местами - инициатива переходит к населению, поскольку источники опасности для здоровья и жизни сегодня часто находятся вне зон прямого влияния медицины: в питании, в окружающей среде, в привычках, поведении и стиле жизни. Соответственно, и новая стратегия борьбы со смертью требует, чтобы население не ограничивалось пассивным принятием проводимых органами здравоохранения мер (эпидемиологического надзора, массовой вакцинации и т.п.), но и проявляло заинтересованную индивидуальную активность, направленную на оздоровление среды обитания, собственного образа жизни, заботу о своем здоровье, искоренение вредных и внедрение полезных привычек и т.п.
Это, в значительной мере, и произошло в западных странах, что, в свою очередь, потребовало соответствующих перемен и в медицинской науке, системах здравоохранения и т.п. Стала развиваться эпидемиология неинфекционных заболеваний и даже внешних факторов заболеваемости и смертности. Изменились требования к профессиональной подготовке специалистов здравоохранения, которые не только не обязаны быть хорошими клиницистами, но даже, напротив, должны иметь «неклиницистское» мышление, ибо хороший клиницист эффективен при общении с пациентом, но может оказаться беспомощным при решении задач на уровне всего населения. Намного выросла информированность населения об опасностях, грозящих здоровью и жизни людей, о способах предотвращения этих опасностей.[10,c.29]
В результате успехов в борьбе со