Лингво-когнитивные параметры тоталитарного дискурса
Вообще, ПОЛИТИКА ЕСТЬ БОРЬБА есть когнитивно укорененная концептуальная (понятийная – в переводе Н.В.Перцова) метафора (т.е. та, которая структурирует «наше восприятие, наше мышление и наши действия»156), сравнимая с концептуальными метафорами СПОР ЕСТЬ БОРЬБА, СПОРТ ЕСТЬ БОРЬБА. Этой метафорой мы «живем», она упорядочивает наши действия в культуре: мы представляем другую точку зрения (партию, движение, идеологию) в споре (политической борьбе) как враждебную, стараемся атаковать, разбить ее – этим определяется наше отношение к собеседнику, к спору как акту коммуникации, политике как сфере жизни. Мы говорим о политике так потому, что таково наше представление о политике, и мы действуем в соответствии с нашим осмыслением соответствующих явлений. Эти утверждения справедливы и для современной культуры, но особенность тоталитарного дискурса – в уравнивании политического и исторического: для КК концептуальной метафорой будет не только ПОЛИТИКА ЕСТЬ БОРЬБА, но и ИСТОРИЯ ЕСТЬ БОРЬБА.
БОРЬБА есть форма отношений «своего» и «чужого», «нас» и «их».
Оппозиция «свой - чужой» относится к когнитивным структурам и восходит к биологическому механизму. В процессе эволюции критерии «своего - чужого» дифференцировались от преимущественно нерасчлененно-локального, конкретно-ареального (метки территории, сейчас с ареальным принципом уместно сравнить признаки национальности и расы) до социального (стратификация по принадлежности к социальному слою, по отношению к определенной идее). Хотя оппозиция «свой – чужой» несет яркие биологические характеристики (привязанность к инстинкту жизни, инстинкту самосохранения), необходимо, тем не менее, заметить и социальную составляющую этой оппозиции на фоне биологических противопоставлений «живой – мертвый», «мужской – женский».
Ментальная укорененность оппозиции может быть продемонстрирована также и бинаризмом человеческого мышления (оппозиции как и «свой - чужой»: жизнь - смерть, верх – низ, правый – левый, дом – лес, большой – маленький, мужской – женский, горячий – холодный, светлый – темный, вода – огонь, чет-нечет)157. Поэтому говорить об оппозиции как об «архаической» структуре158 было бы ошибочно (трансисторическая, вневременная категория). Гиперактуализация оппозиции «свой - чужой» особенно характерна для кризисного исторического времени (рождение нового общества, нового человека, в процессе которых необходимо четко разграничить старое и новое; соперничество держав на европейской арене, сулившее войну в 30-ые).
Рассмотрим далее суперконцепты «свой – чужой» в аспекте оценочности, поскольку гипероценочность в тоталитарном дискурсе есть форма существования представления, мотивированная суггестивной стратегией дискурса. Оценка же вообще есть «конститутивная особенность высказывания”159.
Категория («суперконцепт») «свой» представлена концептами «партия», «лидеры революционного движения», «революция», «рабочий класс».
Концепт «партия» в аспекте оценочности представлен следующими языковыми реализациями:
прошла долгий и славный путь до великой партии большевиков
росла и крепла в принципиальной борьбе
крепла и закалялась в революционной борьбе
героическая история партии
осталась верной великому знамени революционного интернационализма
монолитная и боевая
передовой отряд рабочего класса
руководящая сила рабочего движения, объединяющая и направляющая классовую борьбу пролетариата
великое дело партии Ленина-Сталина
замечательный большевик
итоги съезда внушили бодрость и уверенность в конечной победе социализма
Необходимо отметить положительную оценку партии, ее несут семы «верность», «единство», «величие», «освобождение», «стойкость», «прогрессивность», «смелость», «слава», «сила».
Концепт «революция» охарактеризован через героическую патетику высокого регистра. Революция ознаменует собой начало новой эры, нового космоса. Регистрируется активная метафорика природной стихии (зарево пожаров, предгрозовая молния, великая буря, ураган, пламя, поток), обозначающая силу, неотвратимость, победу нового порядка:
Крейсер «Аврора» громом своих пушек, направленных на Зимний дворец, возвестил 25 октября начало новой эры – эры Великой социалистической революции
Красная Пресня была подавлена огнем и мечом, залита кровью, пылала в зареве пожаров, зажженных артиллерией
Стачка – предгрозовая молния накануне великой революционной бури
Ленские дни, словно ураган, ворвались в ту атмосферу «успокоения», которая была создана столыпинским режимом
Пламя великого революционного пожара… сожгло дотла дворянско-помещичью царскую монархию и буржуазную власть
Грозным потоком разливается по стране рабоче-крестьянское движение
Требовалось уничтожить дотла остатки контрреволюции
Пламя революции
Оценочность концепта «лидеры революционного движения» гиперболизирует интеллектуальные качества лидеров партии, их преданность партийным интересам(=интересы пролетариата), любовь народа; образ Ленина вписывается в характерный для традиционных обществ патерналистический контекст (защитник, отец): «Метафорическая модель ГОСУДАРСТВО – ЭТО СЕМЬЯ представляет отношения между государством и гражданами, между лидером страны (царем, президентом, генеральным секретарем и др.) и народом…. Эти отношения могут концептуально представляться как отношения в семье, члены которой ощущают кровную связь между собой и душевную привязанность друг к другу, где младшие должны проявлять уважение к старшим, глава рода может при необходимости и наказать неразумного. …Отношения в семье регулируются не столько законами, сколько традиционными представлениями о том, как должны поступать родственники в тех или иных ситуациях. Все члены семьи – “свои”, и при необходимости должны совместно противостоять “чужим”; в соответствии с семейной этикой на защиту “своего” надо становиться вне зависимости от того, прав он или нет”160. Образ вождя имеет подчеркнуто-мессианский характер, характер образа культурного героя (“будет жить в веках”)
Ленин: поражал знанием марксизма, его выступления производили сильное впечатление, он необыкновенно глубоко знал Маркса; его горячая, несокрушимая вера в победу рабочего движения, опаснейший враг царизма, пользовался горячей любовью передовых рабочих.
Маркс: гениальная мысль Маркса, дал гениальную формулировку исторического материализма
мудрость и дальновидность ленинской политики
любимый Ленин
болезнь Ленина – большое горе трудящихся всего мира
смерть Ленина – самая тяжелая утрата рабочего класса всего мира, величайшее бедствие
Ленин – наш вождь и учитель, отец и учитель, друг и защитник трудящихся всего мира
Ленин будет жить в веках
«Рабочий класс», в первую очередь, представлен как исполнитель воли партии, как колоссальная сила, верная идее:
«подлинный трудовой подъем рабочего класса» (индустриализация), «героическая работа по восстановлению народного хозяйства», «социалистический энтузиазм рабочих», рабочие «герои-самородки».
Суперконцепт «чужой» представлен концептами: «идеологический противник», «царское правительство»,
Рассмотрим коннотативно-оценочное наполнение концепта «царское правительство»:
царизм – заклятый враг народа
царское правительство – заклятый враг народа
царизм – цепная собака капитализма
царизм – тот горбатый, которого может исправить только могила
правительство кнута и виселицы
царское самодержавие – бронированный кулак
дума – бессильный придаток царизма
дума – ширма, прикрывающая язвы царизма
царские генералы были бездарными и продажными
Столыпин развертывал свою кровавую расправу
В царских застенках мучили и пытали революционеров
царские ищейки искали Ленина
годы столыпинской реакции особенно отличались разбойничьими набегами жандармов и помещицких, царских провокаторов и черносотенских громил на рабочий класс
издало свирепые приказы
восстания были с бесчеловечной жестокостью подавлены царизмом
царские палачи и тюремщики развернули свою кровавую работу
карательные экспедиции свирепствовали во всю
царь хотел войной задушить революцию
Девятое января – злодейство царя
правительство продолжало подавлять рабочих и крестьян со свирепой жестокостью
манифест 17 октября – обман народных масс, царская уловка, своего рода передышка, ловушка, провокация
натравливало один народ на другой, разжигало рознь, организовывало резню
палач и мучитель нерусских народов
дикий произвол царского правительства
загнало Ленина в Шушенское
подавило с невиданной жестокостью народное восстание в Китае
Ленский расстрел – кровавое злодеяние царского самодержавия
предпарламент – выкидыш корниловщины
хозяйничанье интервентов дошло до … зверств
царская Россия была тюрьмой народов
Частотными характеристиками будут: «физическое насилие» (удушение, палач, мучитель, жестокость, кнут, виселица, расправа); зооморфные характеристики (свирепость, цепная собака, зверство, бесчеловечная жестокость). Используется морбиальная метафора («язвы царизма», «бессильный придаток»). Метафорическая модель с исходной понятийной сферой «болезнь» есть отражение вектора опасности, агрессивности, тревожности161, морбиальная метафора указывает на отклонение от естественного порядка вещей, представления о неправильности и недопустимости существующего положения.162
Оценочным становится такое плеонастическое сочетание как «царское самодержавие», где коннотативно-нагруженными оказываются оба слова. Заметна на этих примерах клишированность оценки: выражения «заклятый враг», «бесчеловечная жестокость» становятся фразеологизированными речевыми паттернами, обладающими высокой воспроизводимостью.
Наибольшим объемом обладает концепт «идеологический противник»:
Каменев, Зиновьев, Рыков – скрытые агенты Троцкого
вожди II Интернационала оказались предателями, изменниками пролетариата, оказались слугами буржуазии
ликвидаторство – агентура либеральной буржуазии в партии
ликвидаторы и отзовисты – мелкобуржуазные попутчики пролетариата
экономисты – реформисты, предающие коренные интересы пролетариата
экономисты – проводники буржуазного влияния
Колчак, Юденич, Деникин – ставленники Антанты
полчища белогвардейцев и интервентов
оппозиционная группка Троцкого
застрельщик дискуссии и борьбы против Ленина – Троцкий
оппозиционеры – плохие марксисты и круглые невежды
империалисты предъявили советской стране наглые требования
акулы империализма
атаманы прямых капитулянтов, «лидеры»
господа
помещики грабили, отнимали, отрезали, заставляли даром отрабатывать дни
выжимали последние соки
грабили
помещики, капиталисты, кулаки, вредители, шпионы – наемники капиталистического окружения
жалкая, оторванная от жизни и насквозь прогнившая фракционная группа
Зиновьев – генерал без партии
раскольническая работа троцкистов
антиленинская подпольная партия
банда политических двурушников
паразитический класс капиталистов
клика безыдейных карьеристов, обманщиков рабочего класса
отпетый двурушник
помещики, капиталисты, кулаки, вредители, шпионы – наемники капиталистического окружения
пресмыкаясь и холопствуя перед царским правительством кнута и виселицы, кадеты писали…
экономисты хоронят идею соединения рабочего движения с социализмом
они предпочли отписаться парой незначительный статей … и потом уйти в кусты
они позорно отрекались от революционных требований
выступали левые крикуны, политические уроды типа Ломинадзе и Шацкина, выступали прямые капитулянты вроде Троцкого
Троцкист Пятаков, сидевший в ВСНХ, дал преступную директиву хозяйственникам
подонки человеческого рода
Троцкий, Раковский уже давно являются врагами народа, шпионами, завербованными иностранной разведкой
Характерны инвективы предательства (шпион, скрытый агент, ставленник, предатель, слуга, проводник влияния, холоп, обманщик, пресмыкающийся), трусости, недостойности (позорно отреклись, уйти в кусты). Враги дискредитируются по линии интеллекта (круглые невежды, плохие марксисты). Используется в уничижительной функции наименование «господа» как ассоциирующееся с эксплуатацией в капиталистическом обществе. Уничижительные характеристики реализуются через словообразование с участием уменьшительно-пренебрежительных суффиксов («группки»), через прямое наименование («жалкие», «паразитическая»). Отметим употребление «иронических кавычек» («лидеры») Употребляется криминальная метафора (клика, банда, атаман), в которой концептуальным фактором является «преступник» – человек, презирающий закон, готовый пойти на все ради собственной выгоды163. В характеристике капиталистов используется зооморфная метафора акулы: «типичные образы агрессивности, жадности, безжалостности – это акула, волк, тигр, ястреб, а также зверь»164, на это же указывают и прямые характеристики (наглые требования). Отрицательную эмоцию у читателя создает и агрессия по отношению к «своему» - агрессия по отношению к Ленину («антиленинская»), партии («раскольнические»), государству, имплцитно отождествляемых с народом. Эта агрессия становится знаком «отпадения от» господствующей идеологии. Сторонники «чужого» охарактеризованы метафорой хора, позволяющей в следующих контекстах выделить качества «несамостоятельность», «зависимость», «ослабление», «разрушение», «дезорганизация»: подголоски разбитых классов – жалкие остатки бухаринцев и троцкистов, меньшевистские перепевы, троцкистская демонстрация – жалкая кучка немногочисленных подпевал.
Врагу предписана семантика упадка, гибели, разрушения: насквозь прогнившая, уроды.
Капиталисты, помещики и буржуазия в целом – субъекты действий, причиняющих вред «своему»: грабили, душили, выжимали последние соки.
Использование множественного числа (капиталисты, экономисты, кулаки, господа) и существительные с семой неопределенного количества (группка, банда, клика, класс, полчища) говорят об образе врага как об обобщенном неперсонифицированном субъекте нападения, агрессии, деструкции.
Интересно посмотреть на некоторые источники тоталитарных политических клише концепта «идеологический противник»:
враг народа – источник трудно установим165: в Риме – hostis populo Romano («враг римского народа»), в библейской книге Есфирь – «Аман – враг всех Иудеев» (Есф., 9:24), публицистический оборот «враг народа» появился во Франции не позднее 1790 г.; 10 июня 1794 года якобинцы приняли декрет о преследовании «врагов народа». В России это выражение стало обычным с Февраля 1917 г., в Гражданскую войну было в ходу по обе стороны фронта. «Враг народа» – пьеса Г.Ибсена (1882). Актуализация французского революционного термина (мы полагаем, что источник именно такой) в советском тоталитарном дискурсе связана с идеологическим противостоянием монолитной идеологии маргинальным, запрещенным даже, точкам зрения: партия отождествляется с народом, и идеологические противники, т.о., становятся врагами народа (не государства!, а народа, т.е. врагом каждого – это своеобразное физиологическое усиление, а по сути - моральное суждение, свойственное для традиционных обществ: «поступать по совести, зову сердца»)
подонки человеческого рода – пример, когда тоталитарный дискурс прямо заимствует свое клише из религиозного текста (причем формула «род человеческий» отмечается только в «Деяниях», 17:26-27): «От одной крови Он произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли, назначив предопределенные времена и пределы их обитания, 27 - дабы они искали Бога». Осознанно, либо непроизвольно в текст вторгается топос верности тексту (подонки, маргиналы отвернулись от Бога, отказались его искать, прямо выступили против).
Соотношение «своего» и «чужого» реализуется в пространстве борьбы. Концепт «борьба» представлен в КК 2 метафорическими моделями: БОРЬБА ЕСТЬ ФИЗИЧЕСКОЕ ПРОТИВОБОРСТВО; БОРЬБА ЕСТЬ (МАСКАРАДНОЕ) РАЗОБЛАЧЕНИЕ (И КРИТИКА).
БОРЬБА ЕСТЬ ФИЗИЧЕСКОЕ ПРОТИВОБОРСТВО:
зиновьевцы делают вылазку
Зимний дворец, где окопалось Временное правительство
Ленин разбил затаившихся врагов внутри партии
военный коммунизм был попыткой взять крепость капиталистических элементов … штурмом, лобовой атакой
партия дала паникерам решительный отпор
большевики осуществляли свою революционную деятельность, борясь на два фронта
большевики …очищали пролетарскую партию от скверны оппортунизма
это был переход меньшевиков …в лагерь … буржуазии
демонстрация … оказалась настоящим смотром сил партии
…вооруженные решением Таммерфорсской конференции
они окопались в «Заграничной лиге» русских социал-демократов … и стали обстреливать оттуда партию, Ленина, ленинцев
Кровавое воскресенье: в этот день была расстреляна вера рабочих в царя
тактика пролетариата, рассчитанная на полную победу революции
классовая борьба должна привести к падению капитализма, к победе пролетариата
народники в своих журналах вели травлю марксистов
идейный разгром экономизма
они решили дать бой … по вопросу о диктатуре пролетариата
Ленин нанес всем этим возражениям сокрушительный удар
передовая роль пролетариата в революционной борьбе
идейный разгром народничества далеко еще не был завершен
задача добить народничество выпала на долю Ленина
надо было до конца идейно разгромить народничество
выходка «новой оппозиции»
пакости безыдейных карьеристов
Плеханов разбил и второй ошибочный взгляд народников
Ленин стал громить «экономистов»
Ленин… обрушился на эту оппортунистическую философию, не оставив от нее камня на камне
Зиновьев и Каменев высунулись было одно время с заявлением…, но потом оказались вынужденными спрятаться в кустах
эту гнилую и антипролетарскую установку… опрокидывала вверх дном ленинская теория социалистической революции
Вообще, «милитарная метафора навязывает обществу конфронтационные стереотипы решения проблем, ограничивает поиск альтернатив в социальном развитии и решении конкретных проблем».166 В действиях «врага» подчеркнута трусость (окопались, затаились, высунулись, отползли в кусты, вылазка), пассивность, скрытность, нечестность (травля, пакости), случайность (выходка) действий, в то время как «свои» - громят, атакуют, обрушиваются, наносят удары, опрокидывают вверх дном, разбивают, добивают.
Актуализация милитарной метафоры связана с кризисным временем, когда в хаотическом пространстве насилия единственной целью является социальное выживание, возможное только в борьбе.
БОРЬБА ЕСТЬ (МАСКАРАДНОЕ) РАЗОБЛАЧЕНИЕ (И КРИТИКА)
Плеханов разоблачал народников
Плеханов обвинял народников в идеализме
брошюра, в которой разоблачался дикий произвол царского правительства
Ленин до конца разоблачил истинное лицо народников как фальшивых друзей народа
разоблачая эту фальшивую критику, Ленин показал
буржуазные интеллигенты начали рядиться в марксистские одежды
Ленин со всей резкостью критиковал «легальных марксистов», разоблачая их истинное либерально-буржуазное нутро
подобная проповедь есть отступничество от марксизма
Ленин вынес резкий обличительный протест против взглядов экономистов
эта идеология ведет к скатыванию в болото оппортунизма
экономисты так ловко перелицевались, что им удалось протащить несколько своих делегатов
это была разнузданная пропаганда организационной распущенности, подрыва партийности и партийной дисциплины
необходимо было дать меньшевикам решительную отповедь
раскольнические действия меньшевиков
теоретики II Интернационала приняли все меры к тому, чтобы похоронить (эти идеи) в гроб и предать (их) забвению
большевики клеймили такую оценку как предательскую
меньшевики вскрыли свое антипролетарское, оппортунистическое нутро
дурные пастыри, вроде меньшевиков, должны быть отброшены прочь, как враги революции
меньшевики оказались банкротами в области национального вопроса
съезд рекомендовал разоблачать их попытки маскироваться под социалистов
критика эта … велась завуалировано и лицемерно под флагом «защиты» … марксизма
задача – дать должную отповедь этим перерожденцам, сорвать с них маску, разоблачить их до конца
ликвидаторы и отзовисты особенно наглядно показали свое настоящее лицо
тезисы Ленина вызвали яростный вой среди буржуазии, меньшевиков и эсеров
разоблачение пагубности политики эсеров
на Апрельской конференции была разоблачена антиленинская линия Каменева, Зиновьева, Пятакова, Бухарина, Рыкова
разоблачение соглашательства меньшевиков и эсеров
съезд осудил меньшевистскую теорию нейтральности профсоюзов
это была безнадежная попытка обанкротившихся политиков повернуть назад колесо революции
провокаторская политика Троцкого и его сподручного Бухарина, искусно маскируемая «левыми» фразами
Бухарин замазывал факт воодушевления и роста кулацких элементов
Ленин опрокинул эти вреднейшие взгляды Бухарина и Пятакова
ленинцы уличали троцкистов в смешении профсоюзов с военными организациями
Троцкий повторяет старые меньшевистские перепевы
Зиновьев и Каменев перепевают песенки врагов партии
криками о перерождении партии Троцкий пытался прикрыть свое собственное перерождение и свои антинародные замыслы
из всех оппозиционных платформ эта была наиболее лживой и фарисейской, это была самая лживая из всех лживых платформ
«Уроки Октября» – клеветническая книжонка
это были хамелеоны, готовые принять любую окраску
перекрашиваться под советский цвет
прикрыть свои стремления «советской» вывеской
требовалось разоблачить их … как безыдейных карьеристов, обманщиков рабочего класса, отпетых двурушников
бухаринско-рыковская группа… не имела уже возможности маскировать свое капитулянтское лицо и вынуждена была защищать реакционные силы … открыто, без прикрас, без маски.
зиновьевцы – плохо замаскированные троцкисты
Для описания идейной борьбы принципиально важным оказывается театральность, но если в 90-ые гг. двадцатого века театральность и театральная метафорика связаны только с тем, что публичный политик, как и популярный артист, работает «на публику», старается заполучить поддержку электората, то театральные образы в тоталитарном дискурсе оцениваются негативно, они противопоставлены позитивной реальности. Это объясняется тем, что театральность становится решительно важной для культуры XX века в связи с проблемой истинного/мнимого, проблемой идентичности и аутентичности, которая с остротой встала для каждой личности по причине развития капиталистических обществ и как следствие – отчуждения, а для целых государств и народов – по причине ситуации исторической неопределенности, в которой необходима национальная и социокультурная самоидентификация.167 Театральное проводит границу между истинным и мнимым: если власти (архетип культурного героя) присущи верность знамени марксизма-ленинизма, преданность заветам Ленина, открытая борьба с врагом, то для чужого характерны предательство, скрытость, тайна, которые и разоблачаются, выводятся на чистую воду властью. Плюс к тому, нельзя не учитывать и одержимость в поиске вредителей и шпионов.
Проблема мнимого вскрывается инвективами лжи (лживая платформа, клеветническая книжонка).
Отметим также криминальную (судебную) метафору («уличать», «обвинять»). Обращает на себя внимание варьирование, вообще-то не свойственное тоталитарному дискурсу: маска – вывеска – перекрашиваться в цвет – перелицеваться – перерождение – замазывать – хамелеон – завуалировать. Именно эта необычность говорит об особой роли разоблачения и театральности в тоталитарной культуре.
Оценочность текста стигматизирующая («наклеивание ярлыков»), полярная. Н.А.Купина пишет: «Идеологическая экспансия захватывает все ступени семантической структуры слова, проникает в коннотативную часть семантики, диктует прямолинейную аксиологическую поляризацию»168. Заметно также, что по оппозиции «рациональность – эмоциональность» господствует эмоциональность, оценочность: текст, призванный быть объективным (учебник), в языке саму эту объективность, аналитичность игнорирует и преодолевает повышенной экспрессивностью, эмоциональностью. Так, «Краткий курс…» на правах исторического термина вводит не только понятия базис, надстройка, средства производства, орудия труда, производственные отношения, но и «обосновывает» термин «политический двурушник» и «политическое двурушничество».
Негативная оценка «чужого» провоцирует тревожность, страх читателя, заставляет его искать защиты, с другой стороны позитивная оценка «своего» формирует зависимость, страх «отпадения».
По оппозиции «информативность – фатика» преобладает фатика: характерны множественные повторы слов-клише, клишированных образов, и повторяемым, ритуализированным штампом может становится «чужое слово» классиков марксизма-ленинизма. Для ритуального слова характерным будет фиксированность формы и стертость содержания, что объясняется функцией воздействия на читателя (экстатизация, субпсихотизация).
Фразеологичность, клишированность (стереотипия), яркая оценочность создают закрытый язык с конечной, не варьируемой совокупностью средств, что формирует механизм идеологического контроля в тоталитарном обществе (язык оценки, лишенный аналитики (не доказательство, а дискредитация), не позволяет не только оценить то или иное явление иначе, но и вообще исключает возможность критического осмысления действительности, поскольку всякое высказывание и всякий его элемент подобным дискурсом, понимаемым и как текстопорождающий механизм, будут включены в систему отношений «свой - чужой», а следовательно, полярно оценены). Оценочность как бы снимает денотативный, понятийный потенциал слова, оно «развоплощается», превращается из постигаемого разумом слова в неинтеллегибельный символ: так, Троцкого в контексте тоталитарной культуры невозможно представить вне постоянного эпитета «иуда», т.о., Троцкого уже нельзя мыслить (как политика, как военноначальника), его можно только оценивать. Такая символизация и есть механизм подавления критического мышления.
Интердискурсивным источником закрытости тоталитарного дискурса являются юридический и военный дискурсы, принципиально стереотипные, кодифицированные и не допускающие инотолкований как связанные с ситуацией принятия решения. Такое предположение допустимо на основании того, что тоталитарный дискурс заимствует из юридического ряд концептов («глава государства», «парламент» и т.д. как концепты исконно принадлежат закону), а сфера политического противоборства описывается не только в терминах области «БОРЬБА» («ВОЙНА»), но и активно привлекается военная риторика жанров диспозиции и сводки.
Итак, оценка есть субститут анализа, инструмент подавления критического мышления и способ суггестии.
Относительно оценочности необходимо решить еще один вопрос. Догматичность, ориентация на ставшее (устоявшуюся теорию, взгляд на действительность) создает парадокс: максимальная оценочность характерна для публицистики, но тоталитарный дискурс далеко не публицистичен: он лишен варьирования, палитра вызываемых эмоций бедна, неоттеночна (любовь – ненависть), он не подразумевает действенного отклика (формируется, причем в процессе аутистического чтения, некое мировоззрение, взгляд на историю). Тоталитарной культуре свойственна интровертность, погруженность в себя, в свое «виденье, непостижное уму», которое на самом деле крайне рационализировано, и эта рассудочность (существование идеологического Института марксизма-ленинизма) оформляют эмоциональную дефицитарность высказывания. Дефицит эмоций скрывается уже больше логическим нагромождением однотипных средств оценки. (В типологически родственных явлениях мы видим подобные логические оценки: в искусстве классицизма, например). Панлогизм исторических построений характеризует и Е.Добренко: для КК характерно изложение не только текстов и доктрин, но и исторических событий по пунктам и подпунктам, превращая событие как бы в письменный текст; характерна «тавтология, оформленная однородными рядами, синонимичностью и антонимическими «оппозициями»169, обусловленная взглядом на историю как понятую системную закономерность (все произошло так, как и должно было произойти – так говорит Слово, которое и воплощает себя в истории и в интерпретирующем тексте КК). Иными словами, оценка в КК подчинена не непосредственному чувственному восприятию действительности, но она «спланирована», искусственна, подчинена логике. Господство логики, всеобщей идеи (утрированный «моноидеизм») лишает читателя возможности выйти за пределы языка ровно так же, как и высокая эмоциональность оценки.
Намечая разговор о системности концептов, необходимо сказать о том, что суперконцепт «свой» и знаки, по типологии относящиеся к «своему», занимают иерархически более высокое положение, ценностно доминируют; основными качествами своего являются открытость, активность, сила, успех. Эти качества необходимы именно в процессе переустройства общества, рождения нового строя. Знаки «чужого» оценены отрицательно, выглядят бессильными, вызывают тревожность и ненависть. Следует сказать, что в центре тоталитарного дискурса находится концепт «борьба», своеобразный «ключевой концепт эпохи», концепт-константа, в терминах борьбы описывается политика, идеологическое соперничество (что свойственно и современному политическому дискурсу), но в тоталитарном обществе метафора борьбы экстраполирована в несвойственные ей области: например, ИСТОРИЯ ЕСТЬ БОРЬБА (для современного носителя языка более актуальной и господствующей будет концептуальная метафора ИСТОРИЯ ЕСТЬ ДВИЖЕНИЕ170: ср. историческое движение, (тупиковый) путь развития, ускорение, темпы развития, события не прошли бесследно, время бежит). Для рассмотрения синтагматических и парадигматических отношений концептов решительно важной является оппозиция «свой – чужой»: «Тоталитарный язык организован системно. … Основной вид структурных связей – бинарные оппозиции, определяющие набор догм (предписаний) и взаимоисключающих оценок»171.
Ценностная иерархия оценочности концептов (даже тех, которые мы рассмотрели) позволяет реконструировать (не во всех чертах, конечно) образ мира, задаваемый дискурсом: ИСТОРИЯ ЕСТЬ БОРЬБА, в которой факторами являются сила, действие и насилие; действительность, история и борьба окрашены оптимистическим пафосом: сторонники «своего» объективно сильны, успешны, они вооружены подлинной объяснительной теорией, возглавляемы харизматическим лидером мессианского типа, который неизбежно ведет к победен; враг же при всем своем коварстве по-шутовски нелеп и исторически обречен. Борьба с врагом есть борьба физическая (с одной стороны, его уничтожение, а с другой – героический мирный труд) и борьба-разоблачение (в приложении к действительности это, по всей видимости, должно оправдывать и культивировать доносительство). Героизация силы, направленной как на созидание нового и разрушение старого, признание объективности достижений общества – необходимые принципы для рождающегося социума, поскольку эти суждения говорят о принципиальной разрешимости любой задачи («все под силу»), а значит, настраивают читателя на упорный труд-жертвенность и самоотречение, которые, безусловно, не пропадут впустую. Так идеология выполняет свою задачу обеспечения притока социальной энергии в распоряжение власти.
Внешние правила дискурса как структуры (регулярности) диктуются экстралингвистическими факторами. В гл. 3.§1. мы обозначили главную цель издания КК – формирование унифицированного взгляда на историю и действительность. Данная цель – прежде всего охранительная (уберечь власть от инакомыслия172, легитимизировать и навсегда установить политический порядок). Этого можно достичь, сознательно проводя политическую социализацию личности в виде освоения основных элементов господствующей политической культуры через формальную систему пропаганды и агитации. Советская тоталитарная культура стремилась создать нормативного человека173, который в идеале совпадает с имплицитным читателем КК. Нормативный человек наделен чувством классового самосознания, стремится к идеологическому совершенствованию174.
Именно поэтому ведущей стратегией КК становится суггестивная стратегия: клиенту дискурса институт внушает определенные установки и ценности относительно объекта (история ВКП(б)).
Под текстовой стратегией понимаются указания со стороны высказывания, получаемые реципиентом, эти указания управляют восприятием. Это совокупность процедур чтения и конвенций, которые текст устанавливает для читателя; чтобы сотрудничество читателя и текста состоялось, эти условия должны быть приняты.175
Если искать терминологических синонимов, то стратегия есть то, что М.Бахтин назвал «речевым замыслом», «речевой волей», «заданием», то есть тем, что определяет целое высказывания, его объем и его границы, меру завершенности высказывания176.
Стратегия может быть рассмотрена и как процессуальное воссоздание некоего образа мира в сознании адресата: К.Зацепин определяет (художественную) стратегию как «синтезированную в эстетической форме в рамках творческой интенции совокупность взаимосвязанных концептов, ориентированную на опознавание их имплицитным читателем в пределах как авторского, так и читательского горизонта ожидания, детерминированного определённым культурным контекстом эпохи или репертуаром»177.
Стратегия позволяет рассматривать смысл как процесс, в ходе которого решаются частные задачи и подбираются способы формирования адекватного целостного смысла.
В типологической характеристике дискурса стратегия может быть продуктивной, если в основание типологии будет положен принцип «дискурс есть репертуар стратегий».
Анализ стратегии основывается на положении, что «стратегии можно распознать при помощи технических приемов, используемых автором в каждом конкретном тексте»178.
В нашем случае суггестивная стратегия есть стратегия контроля. «Контроль .. определяется как поведение человека, влияющее на желательное изменение в объекте»179 (в случае КК это «реформа сознания», индоктринация).
Стратегия реализует себя в ряде тактик:
Тактика стигматизирующей оценочности (мелиоративно-пейоративная тактика, тактика эмоционального аргумента), позволяющая увеличить заслуги «своего» и банализировать/отрицать врага в глазах читателя;
Тактика рациональной (логической) аргументации (оперирование экономической статистикой практически в начале каждой главы, изложение принципов маркистско-ленинской идеологии в гл.IV);
Тактика повтора (это не только отсутствие варьирования или повторение определенных клише, но и стереотипия синтаксического уровня)
Для примера рассмотрим пассаж из гл.12:3 КК:
«1937-ой год вскрыл новые данные об извергах из бухаринско-троцкистской банды. Судебный процесс по делу Пятакова, Радека и других, судебный процесс по делу Тухачевского, Якира и других, наконец, судебный процесс по делу Бухарина, Рыкова, Крестинского, Розенгольца и других, -- все эти процессы показали, что бухаринцы и троцкисты, оказывается, давно уже составляли одну общую банду врагов народа под видом "право-троцкистского блока".
Судебные процессы показали, что эти подонки человеческого рода вместе с врагами народа --Троцким, Зиновьевым и Каменевым -- состояли в заговоре против Ленина, против партии, против Советского государства уже с первых дней Октябрьской социалистической революции. Провокаторские попытки срыва брестского мира в начале 1918 года; заговор против Ленина и сговор с "левыми" эсерами об аресте и убийстве Ленина, Сталина, Свердлова весной 1918 года; злодейский выстрел в Ленина и ранение его летом 1918 года; мятеж "левых" эсеров летом 1918 года; намеренное обострение разногласий в партии в 1921 году с целью расшатать и свергнуть изнутри руководство Ленина; попытки свергнуть руководство партии во время болезни и после смерти Ленина; выдача государственных тайн и снабжение шпионскими сведениями иностранных разведок; злодейское убийство Кирова; вредительство, диверсии, взрывы; злодейское убийство Менжинского, Куйбышева, Горького, -- все эти и подобные им злодеяния, оказывается, проводились на протяжении двадцати лет при участии или руководстве Троцкого, Зиновьева Каменева. Бухарина, Рыкова и их прихвостней -- по заданиям иностранных буржуазных разведок.
Судебные процессы выяснили что троцкистско-бухаринские изверги,
выполняя волю своих хозяев -- иностранных буржуазных разведок, ставили своей целью разрушение партии и советского государства, подрыв обороны страны, облегчение иностранной военной интервенции, подготовку поражения Красной армии, расчленение СССР, отдачу японцам советского Приморья, отдачу полякам советской Белоруссии, отдачу немцам советской Украины, уничтожение завоеваний рабочих и колхозников, восстановление капиталистического рабства в СССР.
Эти белогвардейские пигмеи, силу которых можно было бы приравнять всего лишь силе ничтожной козявки, видимо, считали себя -- для потехи – хозяевами страны и воображали, что они в самом деле могут раздавать и продавать на сторону Украину, Белоруссию, Приморье.
Эти белогвардейские козявки забыли, что хозяином Советской страны является Советский народ, а господа рыковы, бухарины, зиновьевы, каменевы являются всего лишь -- временно состоящими на службе у государства, которое в любую минуту может выкинуть их из своих канцелярий, как ненужный хлам.
Эти ничтожные лакеи фашистов забыли, что стоит Советскому народу шевельнуть пальцем, чтобы от них не осталось и следа.
Советский суд приговорил бухаринско-троцкистских извергов к расстрелу.
НКВД привел приговор в исполнение.
Советский народ одобрил разгром бухаринско-троцкистской банды и перешел к очередным делам».
Тактика повтора реализует себя как нагнетание, многократное повторение и высокая концентрированность пейоративов: ничтожная козявка, пигмей180, ничтожный лакей (пресмыкающийся, низкопоклонничество); нанизывание однородных членов, повторение практически без вариаций ряда клише «судебные процессы показали…», «судебный процесс а, б, с…», повторение синтаксических моделей типа «эти пигмеи/козявки/лакеи». Многочисленные повторы позволяют говорить о КК как о фатическом тексте, но, как кажется, более уместным будет понятие «рутинизированный текст»: рутина в обыденном смысле есть повторение – это значение отражает клишированность, суггестивную природу повтора в КК; слово “routine” в терминологизированном смысле в информатике обозначает часть программы – это значение отражает «запрограммированность» КК, интеллектуальный (логический) характер письма, направленного на производство определенного эффекта у читателя.
Тактика гиперболизации (онтологизации): математическое преувеличение, ценностное преувеличение, при котором все становится одинаково важным, как важна жизнь и смерть (в плане выражения эта тактика представлена в основном милитарной метафорой);
Тактика карикатуризации: несмотря на серьезность и догматичность «Краткий курс…» включает и элементы площадной (как бы площадной?) культуры, вводя их в текст оборотами все распевали, рабочие говорили: на выступление министра о новом царе Михаиле и его преимуществах перед Николаем II рабочие ответили: «Хрен редьки не слаще»; Предпарламент назывался предбанником; о Колчаке в текст вставлена целая частушка: «Мундир английский/Погон французский/Табак японский/Правитель Омский//Мундир сносился/Погон свалился/Табак скурился/Правитель смылся». Тактика карикатуризации служит расширению социального пространства текста через «флирт» высокого стиля с низким;
Тактика дистанции: огромная дистанция между массовым клиентом и институтом задается тем, что институт неперсонифицирован – он представлен «Редакционной коллегией», чей труд утвержден партией; это умалчивание имен создает ситуацию анонимной, внечеловеческой правды, которая пребывала всегда. «Краткий курс…» как бы написан всей партией и самой историей для партии.
Аналогичную ситуацию мы можем встретить в дискурсе тоталитарного культа: в «Обществе Сторожевой Башни» («Свидетели Иеговы») важнейшие решения по вопросам политики и доктрины, принятые Руководящей корпорацией Общества, подписаны не именами президента и вице-президентов (состав Руководящей корпорации не известен полностью не только членам культа, но и его профессиональным исследователям), а формулой «Верный и искренний Раб»; кроме того, «Перевод Нового