Владимир Всеволодович Мономах
Летопись во всех подробностях рассказывает о кровавой драме, разыгравшейся в Переяславле 24 февраля 1096 года. Кытана и других половцев, пребывавших вместе с ним вне Переяславля, вырезали ночью, а Итларя и его "дружину" заманили обманом в протопленную избу и, разобрав кровлю, расстреляли из луков. Конечно же, это вероломное убийство никак не украшает Владимира. Однако летописец сумел найти весомый аргумент для того, чтобы оправдать князя. "Нету ти в томъ греха, — передает он слова, обращенные к Владимиру, — да они всегда к тобе ходяче роте (т. е. дав клятву. — А. К.) губять землю Русьскую и кровь хрестьянску проливают бесперестани". Так интересы Русской земли и "христианского рода" перевесили в глазах Владимира все прочие аргументы, в том числе его же крестное целование. Позднее в своем "Поучении детям" Владимир без тени сожаления вспоминал о расправе над "Итларевой чадью" и, очевидно, ставил это себе в заслугу.
Тем более что убийство послов стало прологом к успешному походу на половцев, который Владимир совершил совместно со Святополком в конце февраля — марте 1096 года. Князья выступили за Голтав (город и река в Переяславской земле) и подвергли опустошению половецкие становища (вежи): "и взяста веже, [и] полониша скоты, и коне, вельблуды, и челядь, и приведоста и в землю свою". Это первый отмеченный летописью успех русских после стугнинской катастрофы. По крайней мере три его составляющих будут приносить победы русским князьям и впоследствии, во время русско-половецких войн в XII веке. Это, во-первых, согласованные действия князей, во-вторых, их наступательный, а не оборонительный характер, перенесение войны в Половецкую степь и, в-третьих, удачный выбор времени года для начала похода: как оказалось, именно в конце зимы — весной половецкие вежи были наиболее уязвимы из-за отсутствия кормов для лошадей. Так первый совместный успех Владимира и Святополка предопределил их будущие победы.
Правда, в те же месяцы 1096 года половцы нанесли ответный удар и сожгли Юрьев — крупнейшую русскую крепость на реке Роси. Но Святополку и на этот раз удалось заключить с ними мир.
В походе за Голтав не принял участие князь Олег Святославич. Владимир и Святополк посылали за ним в Чернигов, однако Олег, поначалу, кажется, намеревавшийся действовать заодно со своими двоюродными братьями, в конце концов отказался от участия в войне. Более того, он укрыл у себя в Чернигове сына убитого Владимиром Итларя — кровного местника князя — и отказался по требованию князей либо самому убить его, либо выдать им. Это и было поставлено ему в вину. "И начаста гневъ имети на Олга, — пишет о Владимире и Святополке летописец, — …и бысть межи ими ненависть".
Впоследствии и в письме к самому Олегу, и в "Поучении" Владимир будет объяснять причины войны исключительно связями черниговского князя с половцами. Однако есть основания полагать, что, начиная войну, он думал в том числе и о возвращении себе Чернигова. Во всяком случае, несколько позднее, в том же письме Олегу, Владимир признает за собой вину: "Оли то грехъ створилъ, оже на тя шедъ к Чернигову поганых деля, ли того ся каю…" (то есть: "Если же в том я грех совершил, что пошел на тебя к Чернигову из-за поганых, то в том каюсь…"). Святополк на этот раз решительно поддержал его — быть может, опасаясь чрезмерного усиления теперь уже Олега.
Летопись датирует начало войны весной 1096 года. Владимир и Святополк предложили Олегу приехать в Киев и заключить здесь договор "пред епископы и пре[д] игумены и пред мужи отець нашихъ и пре[д] людми градьскыми, да быхом оборонили Русьскую землю от поганых". Олег, однако, высокомерно отказался. В ответ князья объявили ему войну. Но, как выясняется из той же летописи, враждебные действия в отношении Олега начались раньше. Не позднее февраля 1096 года сын Владимира Изяслав, княживший в Курске, захватил принадлежавший Олегу Муром. Эта акция не была санкционирована Владимиром, который впоследствии осуждал сына за самовольный захват чужой волости. Но не вызывает сомнений, что агрессивные действия Изяслава укладывались в русло политики, проводимой его отцом. Ощущая неизбежность войны, Изяслав решил первым нанести удар и извлечь из этого выгоду для себя лично.
Тогда же, в феврале-марте 1096 года, на княжение в Новгород был возвращен сын Владимира Мономаха Мстислав. Годом ранее Святополк и Владимир перевели его из Новгорода в Ростов, а Новгород передали смоленскому князю Давыду Святославичу, брату Олега, разительно отличавшемуся от того миролюбием и повышенной религиозностью. Летопись объясняет возвращение Мстислава в Новгород исключительно волей самих новгородцев, но и здесь едва ли обошлось без особого договора, заключенного Владимиром и Святополком с Давыдом, причем договор этот не мог восприниматься иначе как враждебный по отношению к Олегу. Забегая вперед, скажем, что в войне Владимира с Олегом именно Мстислав с новгородцами сыграют решающую роль.
В апреле 1096 года Владимир и Святополк двинули войска к Чернигову. 3 мая Олег бежал из города и укрылся в Стародубе (ныне райцентр Брянской области). Осада города продолжалась тридцать три дня и отличалась особой ожесточенностью. Олег был вынужден сдаться. Князья не вернули ему Чернигов (который, по всей видимости, на время отошел Владимиру), но потребовали идти в Смоленск к Давыду, а затем вместе с братом явиться в Киев на княжеский "снем" (съезд). "Олег же обещася се створити, и на семь целоваша кресте".
Эта война, как и другие междоусобные войны, дорого стоила Руси. В то время как князья осаждали Олега в Стародубе, их собственные города подверглись нашествию половцев. В мае половецкий хан Боняк напал на Киев, а хан Куря разорил предместья Переяславля. Спустя всего несколько дней после отступления Кури от Переяславля город подвергся нападению и осаде другого могущественного половецкого хана, тестя Святополка Тугоркана. Святополк и Владимир, только что вернувшиеся из Стародуба в Киев, сначала попытались разбить Боняка, а затем совершили стремительный переход от Киева к Переяславлю и внезапно атаковали половцев. По словам летописца, Владимир хотел выстроить полки и изготовить их к битве, однако воины, не ожидая команды, сами ударили по противнику и наголову разбили его, причем в побоище погибли сам Тугоркан, его сын "и ины князи мнози". Но радоваться русским пришлось недолго. Уже на следующей день после переяславской победы Боняк во второй раз напал на Киев и едва не захватил город: половцы сожгли ближние к Киеву монастыри, в том числе Киево-Печерский, а также княжеский двор Всеволода Ярославича на Выдубицком холме; сотни киевлян были уведены в плен.
Между тем Олег не считал себя побежденным. О том, что произошло дальше, летопись содержит противоречивую информацию. По одной версии, он, как и было уговорено, направился из Стародуба в Смоленск, однако смоляне не впустили его в город. По другой, именно в Смоленске Олег набрал воинов, вместе с которыми двинулся к Мурому, против Изяслава.
Летопись приводит слова, с которыми Олег обратился к Владимирову сыну (и, напомним, своему крестнику): "Иди в волость отца своего Ростову, а то есть волость отца моего, да хочу, ту седя, порядъ створити со отцемь твоим; се бо мя выгналъ из города отца моего, а ты ли ми зде хлеба моего же не хощеши дати?" Олег оставался верен себе. Как никто из русских князей отстаивал он принцип отчинного владения землей — не случайно в его послании Изяславу трижды упоминается об этом. Свое право владеть "отчиной" Олег поставил выше крестного целования, данного двоюродным братьям в Стародубе. И летописец — настроенный, в целом, не слишком доброжелательно к нему — на этот раз подчеркивает, что правда была на его стороне.
В битве у Мурома 6 сентября 1096 года Изяслав был убит. Олег не ограничился восстановлением своей власти над Муромом, но захватил также Суздаль и Ростов — "отчину" уже Мономаха. Но тем самым он нарушил принцип, который отстаивал ранее и который единственный мог оправдать начатую им войну. Когда же сын Мономаха Мстислав предложил ему мир, обещая выступить посредником в переговорах с отцом, Олег отказался и, более того, заявил о своих притязаниях уже на Новгород.
Исход войны с Олегом решили два фактора: энергичные действия Мстислава, выступившего с новгородцами против своего двоюродного дяди, и своевременный подход подкреплений, посланных ему отцом. Причем основную ударную силу этих подкреплений составили конные половецкие отряды. 27 февраля 1097 года в битве близ Суздаля, сожженного Олегом за несколько месяцев до этого, войска Мстислава одержали полную победу. Олег бежал в Муром, затем в Рязань и далее за пределы Руси.
Война эта мало чем отличалась бы от других междоусобных войн XI—XII веков — сколько их было за эти два столетия! — если бы не отношение Владимира к поверженному Олегу. Еще не зная, чем завершатся военные действия, он посылает убийце собственного сына письмо, в котором прощает его и, по существу, снимает с него ответственность за случившееся. ("Судъ от Бога ему пришелъ, а [не] от тебе… Дивно ли, оже мужь умерлъ в полку? Ти лепше суть измерли и роди наши".) Владимир предлагает Олегу заключить мир, забыв о прежних обидах, обещает вернуть отобранные волости — но лишь при условии, что и сам Олег смирится и оставит свою гордыню: "Да еже начнеши каятися Богу, и мне добро сердце створиши… то и волость възмешь с добромъ, и наю сердце обратиши к собе, и лепше будемъ, яко и преже: несмь ти ворожбитъ, ни местьникъ". В этом письме — редчайший случай в истории войн — нет никаких политических требований. Только требования, так сказать, нравственного порядка: призывы к человечности, состраданию, христианскому долгу.
И — что тоже встречается не часто — Владимир оказался верен данному им слову. Прекращение вражды, установление прочного мира с прежним непримиримым врагом он поставил выше сиюминутной выгоды и, как выяснилось позднее, оказался прав.
При посредничестве Мстислава князья заключили перемирие, главным условием которого стало согласие Олега на участие в общекняжеском съезде — то есть именно то, чего прежде безуспешно добивались от него Владимир и Святополк. На этом съезде, собравшемся осенью 1097 года в Любече на Днепре, предстояло решить две главные задачи, стоявшие перед Русским государством: прекращение княжеских усобиц и отражение половецкой угрозы.
Выбор Любеча — одного из древнейших городов в Руси, — по-видимому, был не случаен. Святополк и Владимир отказались от своего первоначального намерения собрать князей в Киеве, хотя ранее настаивали на этом. Любеч находился в Черниговской земле, то есть в какой-то степени был городом Олега. Но ныне Олег был лишен Чернигова, и вопрос о том, кому владеть Черниговской землей, представлялся едва ли не самым главным. Вопрос этот напрямую затрагивал и Владимира, и Олега, а потому перенос съезда можно рассматривать, во-первых, как свидетельство того, что инициатива в его созыве перешла от Святополка к Владимиру, а во-вторых, как определенную уступку Олегу.
Фундаментом любечских постановлений стало признание принципа наследственного владения "отчинами". Знаменитая формула: "кождо да держить отчину свою" — стала основой всего будущего устройства Русской земли. Это был тот самый принцип, который более других отстаивал Олег и против которого поначалу так упорно боролся Владимир. Причем лично для Владимира принятие этого принципа означало, что он мог претендовать лишь на наследие своего отца — Переяславскую землю и исторически "тянувшие" к ней территории Северо-Восточной Руси, прежде всего Ростов и Суздаль, а также, по всей вероятности, Смоленск. Чернигов признавался "отчиной" Святославичей — но уже не одного Олега, как раньше, а всех трех братьев — Давыда, Олега и Ярослава. Владимир терял на него всякие права. Более того, теперь он не мог претендовать и на Киев, который был провозглашен "отчиной" Святополка Изяславича. За Давыдом Игоревичем закреплялся Владимир-Волынский, за братьями Ростиславичами — Перемышль и Теребовль.
Принцип "отчинности" обосновывался в Любече необходимостью прекращения княжеских усобиц и защитой Русской земли от половецких набегов. ("Почто губим Русьскую землю, сами на ся котору деюще? — говорили князья друг другу. — А половци землю нашю несуть розно и ради суть, оже межю нами рати. Да ноне отселе имемся въ едино сердце и блюдем Рускые земли…") Именно это Владимир и провозглашал в качестве своей главной политической цели; именно об этом он и писал в своем письме Олегу. Казалось, что он нашел принципиально новый способ решения княжеских конфликтов: не силой оружия, а путем княжеских переговоров, путем созыва общекняжеских съездов и принятия на них совместных решений, скрепленных крестным целованием. И это можно рассматривать как главный политический результат съезда и вместе с тем как успех политики, проводимой Владимиром.
Любечский съезд, несомненно, стал одним из важнейших событий русской истории XI—XII веков. Однако случилось так, что принятые на нем решения не выдержали и малейшего испытания временем, оказались совершенно нежизнеспособными. В начале ноября 1097 года, спустя всего несколько дней после того, как князья покинули Любеч, в Киеве произошло событие, взорвавшее с таким трудом достигнутый мир и приведшее к новой кровопролитной междоусобной войне.
Волынский князь Давыд Игоревич, поверив наветам своих мужей, сумел убедить Святополка Изяславича в том, что теребовльский князь Василько Ростиславич тайно сговорился против них с Владимиром Мономахом; по его сведениям, князья замыслили отнять у Святополка Киев, Туров, Пинск и другие города, а у самого Давыда — Владимир-Волынский.
Насколько справедливы были эти обвинения? С большой степенью уверенности можно сказать, что Давыд — намеренно или нет — вводил киевского князя в заблуждение. Его старые счеты с Ростиславичами из-за Волынской земли были хорошо известны. Враждебные чувства к Ростиславичам не мог не питать и Святополк, чей брат, напомним, погиб именно в результате их происков. Но и Василько, и Владимир Мономах только что целовали крест в Любече, и их согласие на неприкосновенность чужих владений, как мы уже говорили, отнюдь не было вынужденным (по крайней мере, в отношении Мономаха это можно утверждать определенно). Позднее, когда Василько уже нечего будет терять и он, ослепленный, окажется в заточении в чужом городе, он, каясь в других своих прегрешениях, даст самую страшную клятву в том, что не замышлял зла против своих двоюродных дядьев: "Ино помышленье в сердци моем