Изучение истории России в США
Поучительно сравнить так и не получившее достаточное развитие изучение истории России в Соединенных Штатах, а также положение русских эмигрантов-историков с гораздо более успешным изучением истории Германии в Соединенных Штатах и более благополучным положением там историков-эмигрантов из Германии. Изучение истории Германии в Соединенных Штатах было чрезвычайно успешным и имело многолетнюю традицию, Действительно, американские университеты заимствовали немецкую систему ведения семинаров как основу для подготовки студентов старших курсов. Немецкий язык широко изучался в школах и колледжах, и существовало хорошо организованное сообщество ученых из Германии, уже находившихся в Соединенных Штатах. Они радушно принимали своих коллег из-за границы. Многие из ученых, эмигрировавших из Германии, были евреями, бежавшими от тирании Гитлера, и они находили также поддержку со стороны еврейской общины в Соединенных Штатах. В противоположность учёным из Германии, эмигрантов из России было значительно меньше, они разъехались но всей стране, утратили научную и социальную основу и вели жизнь ученых второго сорта. В целом преподавать или писать историю России перед второй мировой войной было делом негарантированным и зависело от предложения. Только немногие высшие учебные заведения предлагали курсы по русской истории, не было общины русских учёных, профессиональных организаций или журналов по русской истории.
Наследие
Несмотря на трудности, историки, эмигрировавшие из России, преуспели в поддержании живого интереса к истории своей страны и в подготовке ряда специалистов, которые после войны вышли на авансцену как лидеры в этой области науки. Историки-эмигранты также поддержали интеллектуальное наследие, что помогло определить направления в изучении истории России в первое послевоенное десятилетие.
В 1947 г. студент, изучающий историю России в Соединенных Штатах, нашел бы мало что нового с точки зрения содержания и подхода в современных работах на английском языке после того, что было написано за минувшие тридцать лет со времени революции 1917 г. Но доступная литература была во многом более узка в концепционном и тематическом отношениях и менее рискованна с точки зрения методологии по сравнению с основной российской историографией второй половины XIX и первых двух десятилетий XX века. В основе наследия для следующего поколения американских историков России было заложено четыре важных принципа: строгий эмпирико-позитивистский метод без каких бы то ни было релятивистских отклонении; особое внимание к политической и дипломатической истории, тесная взаимосвязь истории России с европейской историей в имперский, или С.-Петербургский период и убеждение в радикальных переломах в истории России. Приверженность к строгим канонам объективного изучения истории, которое претендовало на единственную бесспорную правду в истории, была неотъемлемой частью западной историографии до конца XIX в, Она была сосредоточена на изучении политической истории. Но уже в 20-е и 30-с годы помнились очевидные признаки перемен; это распространение исторического релятивизма в Соединенных Штатах и рождение школы "Анналов" во Франции. Колее того, первые ростки марксистской историографии появились в России уже в конце XIX столетия в работах Плеханова, Ленина, Струве, Туган-Барановского, меньшевистских авторов "Общественного движения" и Троцкого, не говоря уже о влиянии марксизма на таких историков, как А.С. Лаппо-Данилевский. Для русских историков-эмигрантов участие в этих новых подходах к истории было совершенно неприемлемым. Они отвернулись от социальной и экономической истории и вообще от социальных наук, которые казались им в той или иной мере порождением марксизма.
При изучении внешней политики они рассматривали Россию как часть европейской системы со времен Петра I и до 1917 г. При изучении внутренней политики в основе их интерпретации лежала мысль о том, что российское самодержавие было одной из разновидностей европейской монархии. Они признавали важность реформ, проводимых сверху, как правило, критиковали их за несовершенство и подчеркивали роль интеллигенции как катализатора перемен. Они признавали, что Россия постепенно продвигалась в направлении к правовому государству до того момента, когда большевики, захватив власть, внесли радикальные перемены в историю страны.
То, что историки России отдавали предпочтение занятиям историей идей, политики и дипломатии, часто принято было объяснять особенности источников. Но уже работа одного профессора Робинсона дает основания для сомнения в справедливости такой точки зрения. Монография французского историка-экономиста Роже Порталя об угольной промышленности Урала и магистерская работа Мишеля Конфино по аграрной истории, основанная только на опубликованных материалах, в основном на изданиях Императорского Экономического общества, совершенно опровергают такую точку зрения. Всегда было возможно получить если не в американских, то в других библиотеках на Западе богатые материалы: по этнографии в сериях, опубликованных Императорским Русским Географическим обществом, статистические сведения в многочисленных земских публикациях, данные переписи 1897 г. и другие коллекции первоисточников по социальной и экономической тематике, которые просто никогда не использовались историками-эмигрантами, а также их студентами.
Интерпретация истории России как последовательности строго определенных периодов, отделенных друг от друга радикальными переворотами, как утверждал Марк Раев, - это уже явление, типичное для характеристики дореволюционной историографии. Между тем чувство удовлетворения с точки зрения и логической, и эмоциональной приносила мысль о том, что большевистская революция только один из эпизодов в прерывистом процессе русской истории. Для них советский режим означал поворот спиной к Европе, разрыв с традициями Петербургского периода - времени наибольшей интеграции России в европейскую цивилизацию, чем когда бы то ни было до того или в последующее время, под которым они подразумевали состояние после 1917 г. Не удивительно поэтому, что историки-эмигранты и их студенты сосредоточили свое внимание на послепетровском, имперском периоде истории, опять-таки за исключением Вернадского. Эти взгляды оказали большое влияние на последующее изучение советской истории в Соединенных Штатах или точнее на советологию, так как собственно истории уделялось мало внимания.
Из-за отсутствия историков-специалистов, изучением Советского государства и Советского общества между первой и второй мировыми войнами занимались преимущественно журналисты, а после войны политологи. В Соединенных Штатах общественный интерес к России до второй мировой войны был незначительным на фоне общей американской культуры. Общество было озабочено сиюминутными проблемами, было прагматичным и не склонные интересоваться прошлым. Интерес вызывало функционирование советского общества как такового, но американское общество было разделено противоречиями идеологического характера, которые продолжали углубляться. В среде американских интеллектуалов, особенно в наиболее крупных городах и в городских университетах, существовали всё ещё традиции радикального подхода, но их споры в основном отражали противоположные взгляды на то, что в действительности имел в виду Маркс, и на фракционные битвы внутри Коммунистической партии. Журналистам, которые писали из Советского Союза, предоставлялась возможность вводить в исторический контекст то, что там происходило. Поэтому естественно, что серьезное исследование? общего характера о революции в России было написано американским журналистом Уильямом Генри Чемберленом. Чемберлен женился на русской и жил в России девять лет. Его история революции была научной работой, основанной на большом количестве опубликованных источников, его суждения носили взвешенный характер и безусловно свидетельствовали о глубокой интуиции автора. Симптоматично для состояния изучения России в Соединенных Штатах то, что книга Чемберлена оставалась по крайней мере в течении последующих тридцати или сорока лет лучшей обобщающей работой но истории русской революции на английском языке и, по мнению некоторых историков, не утратила свою ценность и поныне. Но была и другая сторона в суждениях журналистов о Советской России. Отчасти из симпатии, отчасти по соображениям карьеры журналисты в 20-е годы и в начале 30-х годов имели тенденцию оправдывать диктатуру Сталина за недоказанностью широко обсуждавшихся слухов о таких явлениях, как трудовые лагеря, раскулачивание и голод, и в ряде случаев выступали как откровенные апологеты. Эти наивные взгляды приводили в ярость таких сведущих в истории дипломатов, как Джордж Кеннан, и молодых американских историков, например Мосли и Робинсона, которые понимали реальное положение вещей.
В то время как в самих Соединенных Штатах интеллектуальный климат для продолжения изучения истории России оставался неблагоприятным, работа в Советском Союзе была просто заморожена. Занятия историей других стран не может быть нормальным, если нет возможности работать в этой стране. Но для западных студентов, ученых и журналистов возможность свободно работать в Советском Союзе к середине 30-х годов была окончательно потеряна в связи с ростом репрессий и идеологических строгостей. Только несколько американских студентов перед этим набрались смелости стойко преодолевать трудности жизни в годы первого пятилетнего плана. И все-таки какие-то возможности существовали. Для американцев был закрыт доступ к архивам и библиотекам и более чем на двадцать лет было прервано общение с их советскими коллегами, что не могло не сказаться на изучении истории России.
Также и советские историки задолго до второй мировой воины были исключены из международного сообщества ученых, и когда они вновь появились на десятом Международном конгрессе историков в Риме в 1955 г., то они выступали сомкнутой фалангой, не допускали между собой разногласий ни во взглядах, ни в интерпретации событий. По суровому заключению датского историка Питера Гейла, им были свойственны извращенная логика, явные противоречия, монотонность, безжизненное и лишенное яркости, невысокого качества описание истории. До тех пор пока контакты между советскими и западными историками ограничивались формальными встречами на специально организованных мероприятиях, определение Питера Гейла не могло быть подвергнуто критике.
Возникновение научных центров и культурного обмена
Участие Соединенных Штатов во второй мировой войне серьезно отразилось на организационном, социальном и культурном характере американских университетов. В годы войны многие из профессоров пошли добровольцами в вооруженные силы и (что наиболее важно для будущего изучения истории России) начали работать в правительственных учреждениях, особенно в Государственном Департаменте и в управлении Стратегических служб (предшественник ЦРУ). Никогда до этого легендарная "башня из слоновой кости" американских высших учебных заведений не была так основательно подорвана. Послевоенные события развивались аналогичным образом и повлияли на изучение истории России по четырем направлениям. В большинстве американских университетов были созданы новые центры интеллектуального общения на междисциплинарной основе; появились новые источники поддержки этих новых программ как частные фонды (Рокфеллера, Форда и Карнеги), так и фонды правительства Соединенных Штатов. Значительно возрос двухсторонний обмен сотрудниками, информацией между университетами и правительственными учреждениями; это прежде всего подняло престиж и усилило влияние представителей старшего поколения историков-эмигрантов, а также создало новые условия для некоторых ученых старшего поколения, которые пережили гитлеровскую оккупацию в Европе и, боясь возрождения коммунистических режимов в послевоенный период, эмигрировали в Соединенные Штаты. Наконец, это способствовало появлению нового поколения студентов, как из второго притока эмигрантов, так и из американцев по рождению, но по своему происхождению связанных с русской культурой и языком.
В первое послевоенное десятилетие рост интереса к истории России был в значительной степени результатом инициативы американских ученых, чей опыт участия в правительственных учреждениях в военный период убедил их в насущной необходимости вновь возобновить систематическое изучение Советского Союза. Их мнение основывалось на трех основных соображениях двух высказанных определенно и одном невысказанном. Они настаивали, во-первых, на полидисциплинарном характере программ при концентрации внимания на какой-либо одной дисциплине, а во-вторых, на необходимости подготовки не только будущих преподавателей, ученых, но и правительственных чиновников.
Невысказанное предложение было уникальным в истории американского образования: финансовые ресурсы в огромных масштабах из частных филантропических организаций должны были быть закачаны в крупные университеты для удовлетворения чисто прагматической необходимости, отвечавшей национальным интересам Соединенных Штатов как мировой державы.
С начала своего осуществления новая программа была распространена на Гарвард (Русский исследовательский центр), Колумбийский университет (Русский, теперь Гарриманонский Институт), Калифорнийский университет в Беркли и Университет Вашингтона. В течение десятилетия они оставались самыми крупными центрами и были чрезвычайно облагодетельствованы вливанием денежных средств для найма новых преподавателей, расширения помещений для библиотек и для приема студентов, изучающих историю России. В первые десять лет благодаря этим программам университетов было подготовлено более 400 кандидатов в магистры гуманитарных наук, из них 98 по истории, и 83 человека получили степень докторов философии, в том числе, 23 историка, преимущественно из Гарвардского и Колумбийского университетов. В том и другом случае историки среди представителей иных гуманитарных дисциплин явно преобладали.
Еще ранее - накануне второй мировой войны два периодических издания по славистике, выходивших в течение наиболее длительного времени были, как и исследовательские центры, преобразованы в полидисциплинарные. Это American Slavik and East European Review (теперь Slavic Review) и Russian Review. Однако только спустя несколько лет эти журналы перестали ощущать хронический дефицит серьезных работ по истории.
По мере улучшения ситуации с изучением истории России научная работа велась в общем достаточно успешно, но у нее были и слабые стороны. Центры имели свой собственный корпоративный дух и многие выпускники учебных заведений увлекались идеей сближения различных дисциплин. Но программы были скорее полидисциплинарными, чем междисциплинарными. Таким образом, студенты были обязаны изучать различные дисциплины, но всегда в пределах собственно этих дисциплин, вместо поощрения диалогов и споров на семинарах сторонников различных направлений и методов. Более того, связи с культурной антропологией и (кроме Гарварда) с социологией оставались незначительными. Эти две дисциплины были почти совсем не представлены в программе изучения истории России и в то же время быстро становились очень важными источниками новых методологических подходов, особенно в американской и европейской истории. В этом одна из причин, по которой изучение истории России отставало в использовании новых методологий. Это отставание было преодолено только в 80-х и 90-х годах.
Вместо этого основное влияние на историю извне оказывала политология через теорию тоталитаризма. По существу, ее влияние было несомненно огромно, но так как не было других серьезных противостоящих ей теорий, объясняющих сложный характер как советской, так и российской истории, образовался серьезный аналитический перекос, который оставил тяжелое наследство и поныне. Зависимость от теории тоталитаризма возрастала по мере того, как очень успешно развивавшиеся центры по изучению русской истории создавали свои собственные сообщества ученых и студентов. Со временем это означало, что молодые историки оставались в стороне, если не были вовсе изолированными От общего развития исторической мысли в Соединенных Штатах. более того, послевоенное введение курса Западная цивилизация как основного для американских студентов-выпускников с дискуссионными группами под руководством студентов, готовивших докторскую диссертацию, создало еще одно препятствие для Интеграции изучения истории России в общий научный процесс. Если бы историю России и попытались включить в программу Западная цивилизация, то с большой неохотой и ограничено в основном периодом от Петра I до революции 1917 г. Железный занавес оказывал влияние