Изучение истории России в США
Следующий большой скачок в развитии изучения русской истории произошел в конце 50-х годов, опять-таки в связи с различными политическими событиями: запуском советского спутника, подписанием первого советско-американского соглашения о культурном обмене в 1958 г. и принятием Конгрессом в 1958 г. National Defence Education Act (NDEA). Он обеспечил значительный приток правительственных средств для изучения иностранных языков, которые были отнесены к числу важных со стратегической точки зрения. Русский язык естественно был одним из них. В результате, уровень владения им у студентов-историков чрезвычайно возрос на протяжении следующего десятилетия. После четырех лет культурного обмена в нем приняли участие две сотни человек, а к 1975 г. одна тысяча человек. Но с самого начала новые постановления дали пищу для политических осложнений и споров между американскими специалистами по России и Советскому Союзу и влиятельными историками. Три ключевых вопроса были предметом обсуждения и споров в связи с подходами и направлением исследований. Одна группа ученых, представленная Робертом Бернсом из университета штата Индиана и Ричардом Пайпсом из Гарварда, делала сильный акцент на политическом аспекте обмена, его значении в общем процессе советско-американского соперничества. Постольку поскольку они имели отношение к историческим исследованиям, они предостерегали об опасности того, что советские официальные лица будут определять американским ученым темы для их занятий. Они обращали внимание на то, что заявки американских студентов на изучение советской внешней политики, консервативных мыслителей, религии и других сюжетов, которые советские официальные лица рассматривали как политически острые, обычно отклонялись Москвой. Они утверждали, что Советский Союз благодаря этому преуспел в том, чтобы повлиять на направление американского научного процесса. Профессор Пайпс пошел дальше, настаивая на том, что отбор и влияние советских научных руководителей повлекли за собой явное идеологическое воздействие на американских студентов, подталкивая их к историографии классовой борьбы и революции. Государственный департамент Соединенных Штатов и представители в Конгрессе также считали, что обмен развивался неблагоприятно для Соединенных Штатов, поскольку 80 % советских студентов в подавляющем большинстве были молодыми учеными, работавшими в высокоспециализированных технических областях наук, в то время как 90% американских студентов работали в области социальных и гуманитарных наук. Критики из Конгресса утверждали, что Соединенные Штаты обменяли технологию на историю.
С другой стороны, в этой полемике Леопольд Хеймсон из Колумбийского университета, Александр Даллин из Стэнфорда и автор данной статьи доказывали публично и в самих организациях по обмену, что было бы совершенно нереально ожидать от авторитарного правительства с такой официальной идеологией, как в Советском Союзе, одинакового отношения к изучению в Соединенных Штатах как гуманитарных и социальных наук, так и наук естественных, или позволения открыть дорогу в свою страну теориям, неприемлемым с политической точки зрения. Но если обмен должен быть поставлен на практическую почву, то, как писал Даллин, американцы, возвращающиеся из России, сами рассудят, что возможно и что невозможно, что помогает преодолеть непонимание или неверное толкование советского образа жизни. Более того, несмотря на официальное запрещение некоторых тем, оставалось достаточно возможностей вести важные исследования в целом ряде областей, недоступных американским ученым до тех пор, пока они не имели возможности использовать богатые архивные материалы, доступ к которым был теперь открыт. Иногда были даже случаи, когда молодым американским историкам удавалось открыть новые направления, которые с точки зрения официальных лиц представлялись идеологически сомнительными и были даже закрыты для советских ученых. Например, Грегори Фриз овладел мастерством работы в архивах Православной Церкви при подготовке новаторских монографий по истории русского духовенства. В конечном счете оказывалось также возможно запланировать потенциально неприемлемую тему таким образом, чтобы у советской стороны не возникало подозрений в злом умысле автора. Опыт взаимоотношений вскоре показал, что некоторые из наиболее серьезных проблем, связанных с получением доступа к работе в советских условиях, могли быть разрешены благодаря советам и помощи советских историков, которые тоже готовы были ставить интересы науки выше идеологических пристрастий. Разумеется, некоторые, вроде Пайпса, рассматривали такое влияние (которое несомненно существовало) как вредное. И уж совсем другое дело, это его заявление: Мой опыт свидетельствует, что работа американских студентов-историков в советских архивах не дала очень хороших результатов. Их работа могла бы быть с таким же успехом выполнена в библиотеке Уйденера в Гарварде. Такая позиция профессора Пайпса мешала серьезным научным открытиям его собственных студентов, чья работа в советских архивах позволяла им занять особое положение в американской историографии среди специалистов по русской истории.
Между тем советские официальные лица не стремились облегчить положение сторонников обмена в полемике с его критиками. В период между 1958 и 1969 гг. советское правительство отказало 55 американцам из 390 предназначенных для обмена: в среднем пять отказов в год были постоянными между 1970 1976.
Два важных вопроса продолжали разделять американское научное сообщество. Первый (он был вскоре разрешен) должны ли американские организации, руководившие обменом, и частные ассоциации университетов, финансируемые, однако, Государственным департаментом, контролировать жизнь американских студентов в Советском Союзе. Второй возникал постоянно: в какой степени кризис в советско-американских отношениях должен быть использован в качестве инструмента холодной войны. В конце концов, несмотря на политическое давление на АЙРЕКС как извне, так и некоторыми представителями университетов в самой организации, она сохранила свою автономию. Только программа культурного обмена работает непрерывно с момента своего возникновения и до настоящего времени.
Совсем недавний количественный и качественный скачок в работе американских историков, изучавших Россию, произошел опять-таки в результате политических перемен. Перестройка и конец коммунистической монополии на власть в России создали новые условия, которые, в частности, чрезвычайно благоприятны для написания истории советского периода.
Частичное открытие архивов коммунистической партии, Коминтерна, Министерства обороны и Министерства иностранных дел очень способствовали смещению интересов среди американских историков от изучения дореволюционного периода к послереволюционному. Возможность организации научных конференций независимо от системы официального правительственного обмена сблизила историков обеих стран, которые успешно противостояли идеологическому воздействию и стереотипам холодной войны в своих странах и в профессиональных кругах. Не удивительно, что они стали принимать участие в открытых дискуссиях, как правило, избегая старых идеологических клише, участвовать в совместных публикациях, в которых нет и следов подразделения на ваших и наших. В дополнение ко всему, большое количество заслуживающих внимания американских работ по русской и советской истории были переведены на русский язык. Они отражают широкий спектр интерпретаций от крайне консервативных до крайне радикальных. В результате, культурный обмен хорошо выполнил свое предназначение. Многие, если не все, из совместных предприятий историков основаны на личных контактах и дружеских отношениях, сложившихся в самый трудный период холодной войны, несмотря на мрачные прогнозы и грозные предостережения испуганных пророков по обе стороны железного занавеса.
Идеологии и интерпретации
Условия, порожденные холодной войной, оказали большое влияние на отношение в США к изучению истории России, но было бы ошибочным не учитывать также влияние и других факторов, особенно разразившихся продолжительных споров в сообщество американских историков-профессионалов, хотя историки, изучавший Россию, часто выступали в этих спорах лишь в арьергарде. Таким образом, при анализе наиболее существенных разногласий и рассматривая вопрос о школах, и среде тех, кто изучал русскую историю, следует принимать во внимание взаимовлияние внешних и внутрипрофессиональных факторов и то, что их трудно разграничить
Идеи и политика
Два ведущих центра изучения российской истории послевоенного десятилетия (Колумбийский и Гарвардский Университеты) были созданы и вдохновлены замечательной группой исследователей, в большинстве своём американской школы (исключением был лишь М. Карпович). Для Карповича это обстоятельство было продолжением еще, довоенных интересов. Однако для Робинсона и Мосли это означало крутой поворот, в сравнении с их опытом занятий военного времени. Глубокая ирония судьбы заключалась в том, что два американских историка, которые начинали глубоко изучать аграрную историю России и Восточной Европы. Анализируя воздействие современных международных отношений на американскую историографию по российской истории следует отметить снижение интереса к изучению русского языка II истории в американских университетах после падения социализма. Но урожай последних сорока лет был обильным: он насчитывает свыше 1700 американских специалистов по России. Постепенно новое поколение исследователей отходит от конфронтационных позиций времен холодной войны и опирается в своих исследованиях на более разнообразные и новые методологические м теоретические подходы к изучению истории. Отметив в данном очерке несколько главных характерных черт в американских исследованиях по Российской истории, подведем некоторые итоги.