Xreferat.com » Рефераты по истории » В сражающемся Китае
В сражающемся Китае
зеленью, лучше отстроен. В нем больше построек
европейского стиля. Он тоже обнесен стеной с большими въездными воротами, по карнизам которых прохаживается вооруженная стража. На улицах Сианя людно,
шумно, пестро. Много разносчиков - торговцев. То и дело видишь бамбуковые коромысла с плетеными подвесками, на которых носят положительно все, даже
детей.
На тротуаре, у стены, на корточках сидит тибетский медик. Выслушав жалобы пациента, даже не взглянув на него, лекарь тут же выдает лекарства из большого ящика - переносной "аптечки". Посредине улицы, привлекая всеобщее внимание, проходит четким строевым шагом группа китайцев, одетых в форму французских солдат эпохи Парижской коммуны: в кепи, в мундирах с золочеными эполетами на плечах. Они играют что - то бравурное на ярко начищенных духовых инструментах, несут, как знамя, пестрый плакат с непонятными иероглифами. Переводчик поясняет:
- Афишируется программа местного театра.
Проходим мимо высокого мрачного здания за кирпичной стеной с колючей проволокой на гребне. У подножия угловой наблюдательной вышки солдат отчаянно колотит в барабан, висящий у него на шее. От переводчика узнаем: "Барабанщик оповещает население города о том, что в данный момент во дворе тюрьмы казнят опасного преступника".
Мирная жизнь прифронтового города часто нарушалась воем сирен, оповещавших жителей о воздушных тревогах, учебных и настоящих.
На следующий день после нашего приезда на сианьском аэродроме приземлился очередной отряд советских СБ - скоростных бомбардировщиков. Отряд вскоре улетел в сторону Ханькоу. А вслед за тем прерывистым воем сирен была объявлена боевая воздушная тревога. Наши соседи из американского консульства - долговязый мужчина и худая женщина в темных очках - консервах - принялись расстилать по двору огромное полотнище с ярким изображением звездно - полосатого американского флага, не довольствуясь тем, что крыша консульства тоже была раскрашена под национальное знамя США, хорошо заметное с воздуха.
Весь город пришел в тревожное движение. Жители соседних кварталов спешили в ближайшее бомбоубежище, прорытое в толстой городской стене. Туда же направились и мы. Тем временем послышался нарастающий ровный гул. В том направлении, куда люди на бегу показывали руками, я не сразу различил в сияющей голубизне безоблачного неба поблескивающий белый крестик. Это и был японский самолет - разведчик. Он двигался в сторону аэродрома.
На городской стене стоял солдат с трубой портативного дальномера за спиной. Над дальномером позади солдата склонился офицер, очевидно готовивший расчеты для зенитной артиллерии.
Связь между кратковременным пребыванием в Сиане авиаотряда СБ и появлением вражеского воздушного разведчика была очевидной: либо СБ были замечены японцами (их позиции проходили невдалеке от Сианя, по левому берегу Хуанхэ), либо о советских самолетах донесли шпионы. Ожидали, что вслед за разведкой вот - вот появятся и бомбовозы. Но этого не случилось:
очевидно, авиационный разведчик донес, что аэродром Сианя уже опустел...
Однажды на базе советских добровольцев я беседовал с молодым, худощавым летчиком, у которого левая рука висела на марлевой перевязи. Это был Г. Н. Захаров, начальник истребительной группы. Он возвращался на Родину. Г. Н. Захаров добился разрешения лететь в Союз на трофейном японском истребителе И - 96. Помешала диверсия - в бак с горючим был насыпан сахар, который в полете засорил бензопровод. Пришлось произвести вынужденную посадку в горах. Самолет вышел из. строя, а Захаров серьезно повредил руку. Он рассказал мне о жизни и работе советских врачей в Ханькоу и Наньчане.
На следующий день после тревоги погода была нелетной" шел проливной дождь. Несмотря на это, из Ланьчжоу прилетел очередной рейсовый самолет пассажирской линии Ланьчжоу - Ханькоу. Он долго гудел над городом, невидимый с земли, терпеливо и умело пробивая с помощью радиосвязи мощную облачность, и наконец благополучно приземлился. На этом самолете в тот же день половина нашей группы улетела в Ханькоу.
Двумя днями позже Сиань принимал заместителя главкома китайских ВВС генерала Мао Панчу. Для встречи большого начальника на аэродром прибыла целая делегация от Авиационного комитета в сопровождении военного духового оркестра. У летного поля была сооружена временная трибуна.
Трехмоторный пассажирский Ю - 52, самолет германо - китайской авиационной компании "Евразия", прибыл па бреющем полете. Из него вышел молодой щеголеватый генерал с тростью и маленькой собачкой на поводке. Глава встречавшей его делегации - высокий, худой, но бодрый старик в темных очках, широкополой соломенной шляпе и длинном белом одеянии - под звуки национального гимна приветствовал генерала. Они долго отвешивали друг другу низкие, поясные поклоны. Затем встречавший взошел на трибуну и, сняв шляпу с седой головы, что - то говорил с четверть часа.
Когда генерал Мао умчался со своей собачкой на автомобиле и аэродром опустел, нам предложили места в самолете для вылета в Ханькоу: проезд по железной дороге в непосредственной близости от японских позиций стал еще более опасным после падения Кайфэна.
Наш Ю - 52 обогнул справа огромный, утопающий в зелени Ханькоу, пролетел над дымящим индустриальным Ханьяном, пересек широкую Янцзы и сел на гражданском аэродроме Уча - на. В автобусе нас отвезли на набережную Янцзы, к "Английской пристани". На небольшом пароходике мы переправились через величественную Янцзы и высадились на ее левом берегу - в Ханькоу. Здесь нам подали легковые автомобили. Промчавшись по великолепному асфальту международного сеттльмента вдоль линии пышных садов за высокими ажурными оградами, мимо раздвижных рогаток с колючей проволокой на границе французской концессии, мы нырнули под темную анфиладу деревьев и остановились во дворе двухэтажного дома. Это было общежитие советских советников. Меня отвели на второй этаж, в комнату, где жили врачи. Она оказалась пустой. Через некоторое время внизу, в просвете лестницы, появилась серая фетровая шляпа, закрывавшая лицо мужчины в сером костюме, черных лаковых полуботинках, с щегольской тростью на локтевом сгибе левой руки. На верхней ступеньке лестницы человек поднял опущенную голову, и я увидел лицо доктора С. Я. Тороповича, хорошо знакомого мне по совместной службе в САВО.
О моем прибытии Степан Яковлевич, как оказалось, знал. Начались взаимные расспросы, разговоры об общих знакомых. От Тороповича я узнал, что он попал в Китай прямо из Ленинграда, где в течение нескольких месяцев проходил курсы усовершенствования врачей. В Ташкент к жене заезжал лишь на несколько часов, чтобы захватить с собой самое необходимое. Из Ташкента улетел вместе с Ерусалимовым и Куриленко. Первый погиб под Ланьчжоу, второй находился сейчас в Наньчане. Туда через несколько дней должен поехать и я. Сегодня вечером отбывает на родину доктор Журавлев из Киева. Он проработал в Китае более полутора лет.
Во время нашей беседы появился еще молодой, но уже совершенно лысый, бодрый человек с умным, энергичным лицом. Он был возбужден и чем - то недоволен. Торопович вскочил, изумленный:
- Что случилось, Петр Миронович, почему не улетели?
- Неудача, - досадливо махнув рукой, буркнул вошедший, - самолет при взлете попал в плохо засыпанную воронку от бомбы и поломал шасси. Теперь жди, когда отремонтируют.
- Ну ничего: лучше плохое начало, чем дурной конец! Вот, знакомьтесь...
Это был тот самый доктор Журавлев, о котором я слышал много интересного еще в Сары - Озеке и в Алма - Ате. Он возвращался на родину и вот сегодня чуть не попал в беду.
Петр Миронович тоже приступил ко мне с расспросами. Услышав о моей специальности, он воскликнул:
- Один невропатолог - Куриленко - уже есть. И вот присылают второго невропатолога. Забыли, что на войне нужнее хирург, чем невропатолог!
Журавлев рассказал, что до командировки в Китай он был начальником санитарной службы кавалерийской дивизии в Киеве, в 20 - х годах на Тамбовщине служил фельдшером в войсках Котовского, боровшихся с антоновцами. Перед тем как поехать сюда, в Южный Китай, успел поработать врачом советского консульства в Урумчи, где ему как - то пришлось вместе с остальными сотрудниками с винтовкой в руках отражать нападение мятежников. Он был награжден орденом боевого Красного Знамени...
Тихим, теплым, влажным утром меня разбудил доносившийся с улицы звонкий детский голос продавца газет:
"Синьхуа жибао! Синьхуа жибао!".
После завтрака Журавлев и Торопович повели меня в помещение штаба представляться главному начальнику наших летчиков. В просторном кабинете с мягкой мебелью, обтянутой кожей, за массивным письменным столом сидел мужчина средних лет с коротко подстриженными волосами, бритым лицом и энергичным взглядом. Семнадцатью годами позже я встречал II. Ф. Жигарева в Ташкенте. Он стал главным маршалом авиации и в блестящем военном мундире выглядел совсем иначе, чем тогда в Китае. Павел Федорович заботливо справился о моем самочувствии после дальней утомительной дороги, ознакомил с характером предстоящей работы.
Ханькоуский аэродром раскинулся на широкой травянистой равнине между городом (на востоке), устьем р. Хань (на юге) и оз. Сиху (на западе). На одной стороне аэродрома стояли наши скоростные бомбардировщики СБ, прозванные "катюшами". Противоположную занимали истребители: бипланы И - 15, именовавшиеся "чижами", и тупоносые монопланы И - 16 - "ласточки". На хвостовом оперении самолетов имелись китайские опознавательные знаки.
Комендантское здание аэродрома утопало в зелени веерных пальм и банановых деревьев. Под широким покатым навесом на многочисленных шезлонгах и бамбуковых кушетках отдыхали в полном авиационном снаряжении, готовые к немедленному вылету члены китайских и советских экипажей.
Торопович повел меня на командный пункт для представления командиру группы бомбардировщиков. Высокий молодой человек в гражданском костюме, в светлой фетровой шляпе и лакированных туфлях, какие были и на мне, отдавал кому - то по телефону отрывистые, энергичные приказания. Через полминуты он повернул к нам свое живое, почти веселое лицо и, узнав от Степана Яковлевича, кто я такой, подал мне руку. Не бросая трубку телефона, отрекомендовался:
- Андреев. Вот хорошо, медицинское пополнение, значит. Сейчас и боевое крещение примете - приближается дюжина японских бомбардировщиков.
На флагштоке комендантского здания вместо обычного полосатого бело - розового флага взвился красный сигнал тревоги. Люди, застегивая па ходу снаряжение, бежали к самолетам. Аэродром пришел в движение, наполнился шумом моторов. Самолеты выруливали на взлетную полосу и улетали, поднимая пыль.
Однако, приблизившись к Ханькоу настолько, чтобы заставить китайскую авиацию взлететь, японцы неожиданно изменили курс и отбомбились где - то в другом пункте. Они учитывали, что каждый лишний взлет и посадка самолетов увеличивают количество летных происшествий - поломок, аварий, ускоряют выработку моторесурсов, увеличивают расход дефицитного в те годы в Китае бензина, привозимого издалека всеми видами транспорта, включая верблюжий, по Бирманской дороге в запаянных американских баллонах. Но столкновения с нашими:
летчиками японцы побаивались.
Из беседы с Андреевым (Т. Т. Хрюкин) я узнал, что он, совсем молодой еще человек, ведущий бесстрашные бои с численно превосходящими силами японских ВВС, уже имеет опыт воздушной войны с фашистской авиацией в небе республиканской Испании. В Ханькоу и позже в Наньчане я часто встречался с этим замечательным летчиком. Он славился умелым вождением бомбардировщиков на военные объекты врага.
Четырьмя годами позже, зимой 1942г., я не раз наблюдал со станции Качалинской, как высоко над головой торжественно и грозно проплывали в сторону сталинградского "котла" полки советской бомбардировочной авиации. Любуясь стройным полетом этих грозных машин, я тогда еще не знал, что они выполняют приказ командующего 8 - й воздушной армией генерал - полковника авиации Т. Т. Хрюкина.
Помню нашу последнюю встречу. Это было весной 1939 г. в сочинском санатории, когда Хрюкин был уже Героем Советского Союза. "Вот кого я еще не видел на родной земле" - радостно приветствовал меня Тимофей Тимофеевич.
Умер он в июле 1953 г. Памятник герою Великой Отечественной войны - превосходный портрет Т. Т. Хрюкина - создал скульптор Е. В. Вучетич.
...Теперь я бывал на аэродроме ежедневно, выезжая туда или ранним утром вместе с летным составом, или несколько позже, с машиной, везущей завтрак. Однажды в стороне от аэродрома, над р. Хань, я увидел низколетящий пузатый веретенообразный аппарат серебристо - белого цвета. Я принял его за дирижабль. Но меня поправили: это американский самолет СИ - 47 - личная машина Чан Кайши. Действительно, в следующую минуту аппарат сделал поворот, и у него явственно обозначились крылья. Рассказывали, как на этом самолете генералиссимус однажды чуть не попал в беду: на него напали японские истребители. Выручили китайские авиаторы.
Знакомство с Ханькоу происходило во время ежедневных поездок на аэродром. Это был большой красивый город. Число его жителей во время войны сильно возросло за счет беженцев из захваченных японцами районов. После переезда из Нанкина правительства Ханькоу стал временной столицей Китая.
Часть города, расположенная вдоль Янцзы, называлась "международным сеттльментом". Она занимала территорию французской концессии. Здесь был расположен утопающий в тропической зелени ряд богатых особняков, занимаемых посольствами иностранных государств. Напротив посольских домов, вдоль берега, были расставлены дебаркадеры. Во всю крышу каждого дебаркадера был нарисован яркими красками национальный флаг соответствующей страны. В дополнение к стягам, вывешенным над зданиями посольств, это страховало от нападения японской авиации. Часто приходилось видеть, как по сигналу воздушной тревоги люди толпами сбегались сюда и чувствовали себя в относительной безопасности до отбоя.
Там, где международный сеттльмент переходил в центральную часть города, высилось большое здание городской ратуши, которую венчала красивая часовая башня. Другие границы французской концессии обозначались противотанковыми "ежами", деревянными рогатками, опутанными ржавой колючей проволокой. Вдоль этих заграждений прогуливались вооруженные часовые.
Китайские кварталы сильно отличались от иностранных:
улицы узкие, кривые, грязные. Домики приземистые, преимущественно одноэтажные. В окнах часто вместо стекла тонкая папиросная бумага. Внутри домов неуютно, как в сарае; вместо потолков голые стропила крыши; вместо внутренних дверей матерчатые занавески. Наружную дверь часто заменял вертикальный дощатый забор, устанавливаемый на ночь и разбираемый по утрам.
В Ханькоу было много богатых магазинов, принадлежавших китайским и иностранным хозяевам. Поражало обилие часовых магазинов, из которых некоторые занимали по нескольку этажей. Стеклянные шкафы с часами располагались в несколько рядов с проходами между ними. Вслед за покупателем шел приказчик со связкой ключей, готовый в любую минуту отпереть
На тротуаре, у стены, на корточках сидит тибетский медик. Выслушав жалобы пациента, даже не взглянув на него, лекарь тут же выдает лекарства из большого ящика - переносной "аптечки". Посредине улицы, привлекая всеобщее внимание, проходит четким строевым шагом группа китайцев, одетых в форму французских солдат эпохи Парижской коммуны: в кепи, в мундирах с золочеными эполетами на плечах. Они играют что - то бравурное на ярко начищенных духовых инструментах, несут, как знамя, пестрый плакат с непонятными иероглифами. Переводчик поясняет:
- Афишируется программа местного театра.
Проходим мимо высокого мрачного здания за кирпичной стеной с колючей проволокой на гребне. У подножия угловой наблюдательной вышки солдат отчаянно колотит в барабан, висящий у него на шее. От переводчика узнаем: "Барабанщик оповещает население города о том, что в данный момент во дворе тюрьмы казнят опасного преступника".
Мирная жизнь прифронтового города часто нарушалась воем сирен, оповещавших жителей о воздушных тревогах, учебных и настоящих.
На следующий день после нашего приезда на сианьском аэродроме приземлился очередной отряд советских СБ - скоростных бомбардировщиков. Отряд вскоре улетел в сторону Ханькоу. А вслед за тем прерывистым воем сирен была объявлена боевая воздушная тревога. Наши соседи из американского консульства - долговязый мужчина и худая женщина в темных очках - консервах - принялись расстилать по двору огромное полотнище с ярким изображением звездно - полосатого американского флага, не довольствуясь тем, что крыша консульства тоже была раскрашена под национальное знамя США, хорошо заметное с воздуха.
Весь город пришел в тревожное движение. Жители соседних кварталов спешили в ближайшее бомбоубежище, прорытое в толстой городской стене. Туда же направились и мы. Тем временем послышался нарастающий ровный гул. В том направлении, куда люди на бегу показывали руками, я не сразу различил в сияющей голубизне безоблачного неба поблескивающий белый крестик. Это и был японский самолет - разведчик. Он двигался в сторону аэродрома.
На городской стене стоял солдат с трубой портативного дальномера за спиной. Над дальномером позади солдата склонился офицер, очевидно готовивший расчеты для зенитной артиллерии.
Связь между кратковременным пребыванием в Сиане авиаотряда СБ и появлением вражеского воздушного разведчика была очевидной: либо СБ были замечены японцами (их позиции проходили невдалеке от Сианя, по левому берегу Хуанхэ), либо о советских самолетах донесли шпионы. Ожидали, что вслед за разведкой вот - вот появятся и бомбовозы. Но этого не случилось:
очевидно, авиационный разведчик донес, что аэродром Сианя уже опустел...
Однажды на базе советских добровольцев я беседовал с молодым, худощавым летчиком, у которого левая рука висела на марлевой перевязи. Это был Г. Н. Захаров, начальник истребительной группы. Он возвращался на Родину. Г. Н. Захаров добился разрешения лететь в Союз на трофейном японском истребителе И - 96. Помешала диверсия - в бак с горючим был насыпан сахар, который в полете засорил бензопровод. Пришлось произвести вынужденную посадку в горах. Самолет вышел из. строя, а Захаров серьезно повредил руку. Он рассказал мне о жизни и работе советских врачей в Ханькоу и Наньчане.
На следующий день после тревоги погода была нелетной" шел проливной дождь. Несмотря на это, из Ланьчжоу прилетел очередной рейсовый самолет пассажирской линии Ланьчжоу - Ханькоу. Он долго гудел над городом, невидимый с земли, терпеливо и умело пробивая с помощью радиосвязи мощную облачность, и наконец благополучно приземлился. На этом самолете в тот же день половина нашей группы улетела в Ханькоу.
Двумя днями позже Сиань принимал заместителя главкома китайских ВВС генерала Мао Панчу. Для встречи большого начальника на аэродром прибыла целая делегация от Авиационного комитета в сопровождении военного духового оркестра. У летного поля была сооружена временная трибуна.
Трехмоторный пассажирский Ю - 52, самолет германо - китайской авиационной компании "Евразия", прибыл па бреющем полете. Из него вышел молодой щеголеватый генерал с тростью и маленькой собачкой на поводке. Глава встречавшей его делегации - высокий, худой, но бодрый старик в темных очках, широкополой соломенной шляпе и длинном белом одеянии - под звуки национального гимна приветствовал генерала. Они долго отвешивали друг другу низкие, поясные поклоны. Затем встречавший взошел на трибуну и, сняв шляпу с седой головы, что - то говорил с четверть часа.
Когда генерал Мао умчался со своей собачкой на автомобиле и аэродром опустел, нам предложили места в самолете для вылета в Ханькоу: проезд по железной дороге в непосредственной близости от японских позиций стал еще более опасным после падения Кайфэна.
Наш Ю - 52 обогнул справа огромный, утопающий в зелени Ханькоу, пролетел над дымящим индустриальным Ханьяном, пересек широкую Янцзы и сел на гражданском аэродроме Уча - на. В автобусе нас отвезли на набережную Янцзы, к "Английской пристани". На небольшом пароходике мы переправились через величественную Янцзы и высадились на ее левом берегу - в Ханькоу. Здесь нам подали легковые автомобили. Промчавшись по великолепному асфальту международного сеттльмента вдоль линии пышных садов за высокими ажурными оградами, мимо раздвижных рогаток с колючей проволокой на границе французской концессии, мы нырнули под темную анфиладу деревьев и остановились во дворе двухэтажного дома. Это было общежитие советских советников. Меня отвели на второй этаж, в комнату, где жили врачи. Она оказалась пустой. Через некоторое время внизу, в просвете лестницы, появилась серая фетровая шляпа, закрывавшая лицо мужчины в сером костюме, черных лаковых полуботинках, с щегольской тростью на локтевом сгибе левой руки. На верхней ступеньке лестницы человек поднял опущенную голову, и я увидел лицо доктора С. Я. Тороповича, хорошо знакомого мне по совместной службе в САВО.
О моем прибытии Степан Яковлевич, как оказалось, знал. Начались взаимные расспросы, разговоры об общих знакомых. От Тороповича я узнал, что он попал в Китай прямо из Ленинграда, где в течение нескольких месяцев проходил курсы усовершенствования врачей. В Ташкент к жене заезжал лишь на несколько часов, чтобы захватить с собой самое необходимое. Из Ташкента улетел вместе с Ерусалимовым и Куриленко. Первый погиб под Ланьчжоу, второй находился сейчас в Наньчане. Туда через несколько дней должен поехать и я. Сегодня вечером отбывает на родину доктор Журавлев из Киева. Он проработал в Китае более полутора лет.
Во время нашей беседы появился еще молодой, но уже совершенно лысый, бодрый человек с умным, энергичным лицом. Он был возбужден и чем - то недоволен. Торопович вскочил, изумленный:
- Что случилось, Петр Миронович, почему не улетели?
- Неудача, - досадливо махнув рукой, буркнул вошедший, - самолет при взлете попал в плохо засыпанную воронку от бомбы и поломал шасси. Теперь жди, когда отремонтируют.
- Ну ничего: лучше плохое начало, чем дурной конец! Вот, знакомьтесь...
Это был тот самый доктор Журавлев, о котором я слышал много интересного еще в Сары - Озеке и в Алма - Ате. Он возвращался на родину и вот сегодня чуть не попал в беду.
Петр Миронович тоже приступил ко мне с расспросами. Услышав о моей специальности, он воскликнул:
- Один невропатолог - Куриленко - уже есть. И вот присылают второго невропатолога. Забыли, что на войне нужнее хирург, чем невропатолог!
Журавлев рассказал, что до командировки в Китай он был начальником санитарной службы кавалерийской дивизии в Киеве, в 20 - х годах на Тамбовщине служил фельдшером в войсках Котовского, боровшихся с антоновцами. Перед тем как поехать сюда, в Южный Китай, успел поработать врачом советского консульства в Урумчи, где ему как - то пришлось вместе с остальными сотрудниками с винтовкой в руках отражать нападение мятежников. Он был награжден орденом боевого Красного Знамени...
Тихим, теплым, влажным утром меня разбудил доносившийся с улицы звонкий детский голос продавца газет:
"Синьхуа жибао! Синьхуа жибао!".
После завтрака Журавлев и Торопович повели меня в помещение штаба представляться главному начальнику наших летчиков. В просторном кабинете с мягкой мебелью, обтянутой кожей, за массивным письменным столом сидел мужчина средних лет с коротко подстриженными волосами, бритым лицом и энергичным взглядом. Семнадцатью годами позже я встречал II. Ф. Жигарева в Ташкенте. Он стал главным маршалом авиации и в блестящем военном мундире выглядел совсем иначе, чем тогда в Китае. Павел Федорович заботливо справился о моем самочувствии после дальней утомительной дороги, ознакомил с характером предстоящей работы.
Ханькоуский аэродром раскинулся на широкой травянистой равнине между городом (на востоке), устьем р. Хань (на юге) и оз. Сиху (на западе). На одной стороне аэродрома стояли наши скоростные бомбардировщики СБ, прозванные "катюшами". Противоположную занимали истребители: бипланы И - 15, именовавшиеся "чижами", и тупоносые монопланы И - 16 - "ласточки". На хвостовом оперении самолетов имелись китайские опознавательные знаки.
Комендантское здание аэродрома утопало в зелени веерных пальм и банановых деревьев. Под широким покатым навесом на многочисленных шезлонгах и бамбуковых кушетках отдыхали в полном авиационном снаряжении, готовые к немедленному вылету члены китайских и советских экипажей.
Торопович повел меня на командный пункт для представления командиру группы бомбардировщиков. Высокий молодой человек в гражданском костюме, в светлой фетровой шляпе и лакированных туфлях, какие были и на мне, отдавал кому - то по телефону отрывистые, энергичные приказания. Через полминуты он повернул к нам свое живое, почти веселое лицо и, узнав от Степана Яковлевича, кто я такой, подал мне руку. Не бросая трубку телефона, отрекомендовался:
- Андреев. Вот хорошо, медицинское пополнение, значит. Сейчас и боевое крещение примете - приближается дюжина японских бомбардировщиков.
На флагштоке комендантского здания вместо обычного полосатого бело - розового флага взвился красный сигнал тревоги. Люди, застегивая па ходу снаряжение, бежали к самолетам. Аэродром пришел в движение, наполнился шумом моторов. Самолеты выруливали на взлетную полосу и улетали, поднимая пыль.
Однако, приблизившись к Ханькоу настолько, чтобы заставить китайскую авиацию взлететь, японцы неожиданно изменили курс и отбомбились где - то в другом пункте. Они учитывали, что каждый лишний взлет и посадка самолетов увеличивают количество летных происшествий - поломок, аварий, ускоряют выработку моторесурсов, увеличивают расход дефицитного в те годы в Китае бензина, привозимого издалека всеми видами транспорта, включая верблюжий, по Бирманской дороге в запаянных американских баллонах. Но столкновения с нашими:
летчиками японцы побаивались.
Из беседы с Андреевым (Т. Т. Хрюкин) я узнал, что он, совсем молодой еще человек, ведущий бесстрашные бои с численно превосходящими силами японских ВВС, уже имеет опыт воздушной войны с фашистской авиацией в небе республиканской Испании. В Ханькоу и позже в Наньчане я часто встречался с этим замечательным летчиком. Он славился умелым вождением бомбардировщиков на военные объекты врага.
Четырьмя годами позже, зимой 1942г., я не раз наблюдал со станции Качалинской, как высоко над головой торжественно и грозно проплывали в сторону сталинградского "котла" полки советской бомбардировочной авиации. Любуясь стройным полетом этих грозных машин, я тогда еще не знал, что они выполняют приказ командующего 8 - й воздушной армией генерал - полковника авиации Т. Т. Хрюкина.
Помню нашу последнюю встречу. Это было весной 1939 г. в сочинском санатории, когда Хрюкин был уже Героем Советского Союза. "Вот кого я еще не видел на родной земле" - радостно приветствовал меня Тимофей Тимофеевич.
Умер он в июле 1953 г. Памятник герою Великой Отечественной войны - превосходный портрет Т. Т. Хрюкина - создал скульптор Е. В. Вучетич.
...Теперь я бывал на аэродроме ежедневно, выезжая туда или ранним утром вместе с летным составом, или несколько позже, с машиной, везущей завтрак. Однажды в стороне от аэродрома, над р. Хань, я увидел низколетящий пузатый веретенообразный аппарат серебристо - белого цвета. Я принял его за дирижабль. Но меня поправили: это американский самолет СИ - 47 - личная машина Чан Кайши. Действительно, в следующую минуту аппарат сделал поворот, и у него явственно обозначились крылья. Рассказывали, как на этом самолете генералиссимус однажды чуть не попал в беду: на него напали японские истребители. Выручили китайские авиаторы.
Знакомство с Ханькоу происходило во время ежедневных поездок на аэродром. Это был большой красивый город. Число его жителей во время войны сильно возросло за счет беженцев из захваченных японцами районов. После переезда из Нанкина правительства Ханькоу стал временной столицей Китая.
Часть города, расположенная вдоль Янцзы, называлась "международным сеттльментом". Она занимала территорию французской концессии. Здесь был расположен утопающий в тропической зелени ряд богатых особняков, занимаемых посольствами иностранных государств. Напротив посольских домов, вдоль берега, были расставлены дебаркадеры. Во всю крышу каждого дебаркадера был нарисован яркими красками национальный флаг соответствующей страны. В дополнение к стягам, вывешенным над зданиями посольств, это страховало от нападения японской авиации. Часто приходилось видеть, как по сигналу воздушной тревоги люди толпами сбегались сюда и чувствовали себя в относительной безопасности до отбоя.
Там, где международный сеттльмент переходил в центральную часть города, высилось большое здание городской ратуши, которую венчала красивая часовая башня. Другие границы французской концессии обозначались противотанковыми "ежами", деревянными рогатками, опутанными ржавой колючей проволокой. Вдоль этих заграждений прогуливались вооруженные часовые.
Китайские кварталы сильно отличались от иностранных:
улицы узкие, кривые, грязные. Домики приземистые, преимущественно одноэтажные. В окнах часто вместо стекла тонкая папиросная бумага. Внутри домов неуютно, как в сарае; вместо потолков голые стропила крыши; вместо внутренних дверей матерчатые занавески. Наружную дверь часто заменял вертикальный дощатый забор, устанавливаемый на ночь и разбираемый по утрам.
В Ханькоу было много богатых магазинов, принадлежавших китайским и иностранным хозяевам. Поражало обилие часовых магазинов, из которых некоторые занимали по нескольку этажей. Стеклянные шкафы с часами располагались в несколько рядов с проходами между ними. Вслед за покупателем шел приказчик со связкой ключей, готовый в любую минуту отпереть
Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.),
обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus.
Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.