Революционный процесс в современной России
Уже к середине 1992 года стало ясно, что условия для такой политики приватизации чрезвычайно неблагоприятны. С одной стороны, все более усиливалось противодействие реформам, и проблема социальной базы преобразований выступала на первый план. С другой стороны, в наследство от старого режима осталась полная неопределенность имущественных отношений, на одну и ту же собственность нередко претендовали различные субъекты, и это нельзя было игнорировать. В результате подходы к приватизации существенно трансформировались. Это можно проследить в обеих версиях Государственной программы приватизации — от 11 июня 1992 года и особенно от 24 декабря 1993 года. Хотя в документах сохранялось обязательное упоминание важности формирования широкого слоя частных собственников как экономической основы рыночных отношений, на деле механизм ваучерной приватизации в краткосрочном плане позволял решать совсем иные задачи. Он давал возможность сочетать усиление позиций директорского корпуса в перераспределении собственности с популизмом "народной" приватизации, вовлекавшей в процессы передела собственности все население страны20. Кроме того, горожане практически бесплатно получали в собственность свои квартиры, а сельские жители — наделы земли. Перспективы формирования эффективного собственника, равно как и фискальные задачи приватизации, на этом этапе отошли на второй план.
В таких условиях приватизационный чек — ваучер — оказался идеальным инструментом достижения баланса интересов всех сил, участвующих в приватизации: трудового коллектива, директорского корпуса, крупных и мелких инвесторов. Для облегчения процесса согласования интересов были разработаны три схемы приватизации крупных предприятий, предоставляющие разные возможности инсайдерам и аутсайдерам. Процедуры приватизации были предельно упрощены, позволяя осуществить передел собственности в сжатые сроки22. Идеологи российской приватизации открыто признавали, что ее основное преимущество — гибкость механизма согласования интересов.
Как могло получиться, что при первоначальной концептуальной установке на приоритет стратегических и финансовых задач, на практике социальные задачи приватизации оказались безусловно доминирующими? В условиях российской революции радикалы были чрезвычайно ограничены в средствах воздействия на сложившиеся в обществе группы интересов. Отвергая террор как средство устрашения, не имея внешних врагов для мобилизации населения, не располагая из-за своей приверженности свободе слова таким мощным инструментом воздействия на массы, как официальная идеология, они вынуждены были в первую очередь полагаться на социальное маневрирование и поиск механизмов формирования прореволюционных коалиций. Приватизации давала им уникальную и, пожалуй, единственно доступную возможность широкого социального маневрирования. Если бы они не использовали ее, сосредоточившись в первую очередь на теоретически более важных задачах, их политическая судьба, скорее всего, была бы предрешена. Изменив подход к приватизации, радикалы сломали единый фронт противодействия реформам. Приватизация расколола интересы директорского корпуса практически пополам. По данным социологических опросов, в то время 42% директоров поддерживали приватизацию крупной промышленности, 48% тяготели к государственному регулированию и выступали против приватизации.
И все же ни смягчение макроэкономической политики, ни активное социальное маневрирование властей не остановило нарастание оппозиции преобразованиям. Уже первые шаги экономической реформы раскололи единодушные в прошлом российские институты власти. Против либерализации цен решительно высказались вице-президент А.В. Руцкой и председатель Верховного Совета Р.И. Хасбулатов. В дальнейшем противостояние между законодательной и исполнительной властью постоянно усиливалось. Фактически в отсутствие террора ситуация стала развиваться по тому же сценарию, что и в период власти умеренных, приводя к двоевластию. Верные своей общей стратегии, посткоммунистические радикалы стремились и здесь двигаться вперед путем маневрирования и компромиссов. По словам Е.Т. Гайдара, идея роспуска парламента витала в воздухе в 1992 году, к ее обсуждению возвращались десятки раз в разных кризисных ситуациях. Но в конечном счете власти не хотели рисковать выходом из правового поля, избегали неконституционных решений с непредсказуемым исходом (из интервью авторам). В конце 1992 года Б.Н. Ельцин пошел на далеко идущий компромисс с законодателями, согласившись на отставку Е.Т. Гайдара в обмен на поддержку Съездом народных депутатов референдума о доверии органам власти. Борьба за проведение референдума шла с переменным успехом до конца марта 1993 года, и, наконец, он был назначен на 25 апреля. Результаты референдума в целом продемонстрировали поддержку курса Ельцина и резкое падение доверия к представительным органам власти. В поддержку президента высказались 59% населения, причем 53% одобрили социальную и экономическую политику. Досрочные выборы президента поддержали 32%, досрочные выборы народных депутатов — 43%. Такой расклад сил подтверждали и социологические опросы. Однако референдум не остановил процессы размежевания, и к осени 1993 года конфликт обострился до предела.
Противостояние законодательной и исполнительной власти происходило по нескольким направлениям. В области государственного устройства разные ветви власти опирались на противоположные концепции новой российской конституции: проекты Верховного Совета исходили из принципа парламентской республики с жестким контролем законодателей за деятельностью правительства, тогда как другая сторона предлагала президентскую республику с достаточно высокой степенью независимости исполнительной власти от парламента. В экономической области депутаты настаивали на серьезной переориентации политики, в том числе на увеличении бюджетного дефицита за счет расширения расходных статей бюджета, на коренном пересмотре механизмов приватизации в пользу инсайдеров. Руководство Верховного Совета призывало даже к прямому сопротивлению экономическому курсу правительства, предлагая субъектам Федерации не перечислять налоги в центр, если им не хватает средств на решение собственных социально-экономических проблем. Не следует преуменьшать значения и личностного аспекта противостояния, когда "два типа вождистской культуры столкнулись на очень узком пространстве власти" (интервью Г.Э. Бурбулиса авторам), хотя этот фактор и не был решающим и, скорее, отражал всю остроту объективных противоречий, чем выступал их первопричиной.
Под влиянием обостряющегося противостояния накалялась и общая обстановка в стране, власть переставала контролировать ход событий. Проведение несанкционированной демонстрации 1 мая 1993 года в Москве вылилось в столкновение с милицией, в ходе которого были жертвы. Затем по инициативе Центрального банка, подчиненного Верховному Совету, в откровенно провокационной форме была проведена денежная реформа (обмен купюр с ограничением срокови сумм), вызвавшая недовольство населения и негативно отразившаяся на популярности Б. Ельцина. К июню 1993 года более 40% населения считало, что вероятность наступления в стране полной анархии очень вели-ка, и менее 10% — что это совершенно невероятно. Люди устали от политических неурядиц и были готовы принять решительные действия по разрешению кризиса. Судя по результатам социологических опросов, почти 40% положительно отнеслось к идее распустить Съезд народных депутатов и Верховный Совет, передав на переходный период всю полноту власти президенту (31% высказались против). Более 45% считали, что роспуск представительных органов власти и введение прямого президентского правления будут способствовать улучшению положения дел в стране. В сентябре 1993 года Ельцин своим указом объявил о роспуске представительных органов власти. Законодатели не подчинились , и конфликт закончился силовым столкновением 3-4 октября 1993 года. Наверное, никогда в ходе революции Россия не была столь близка к гражданской войне, как в тот момент. Гражданская война привела бы к "классическому" варианту радикальной фазы, со всеми свойственными ей опасностями и издержками.
Такого развития событий удалось избежать, дело ограничилось двухдневными столкновениями в столице, однако кровь здесь все-таки пролилась. Уровень активности населения и его поддержки революционной власти, по крайней мере в крупных городах, оказался достаточно высоким для того, чтобы армия, после некоторых колебаний, поддержала президента и правительство. Еще один, последний раз в ходе революции власти пришлось положиться на непосредственную мобилизацию "низов", напрямую обратившись к народу с призывом защитить завоевания революции. После этого последовало принципиально важное политическое решение: новая Конституция России была разработана и принята не на основе установленных действовавшим тогда законодательством процедур, а путем прямого обращения к мнению народа, через референдум.
Для характеристики политического режима, установленного после 4 октября 1993 года, подчас употреблялись эпитеты "авторитарный" и даже "диктаторский". Утверждали, что 21 сентября — 4 октября произошел государственный переворот, положивший конец революционно-демократическому процессу, начатому в 1985 году. Однако существовала и другая точка зрения на этот кризис. И.М. Клямкин, например, связывал события осени 1993 года не с чрезмерным усилением, а, напротив, со слабостью государственной власти. "Роспуск Верховного Совета — это всего лишь попытка слабой федеральной власти вырваться из кризиса, волевым способом освободиться от раздирающих ее противоречий. Но консолидации элитных групп на каких-то стратегических целях тут не было и в помине: просто другие центры экономической и политической власти оказались еще слабее, чем почти бессильная центральная власть". Подобная трактовка событий фиксировала в качестве главной особенности революционного процесса в России слабость государства (причем способность к насилию скорее подтверждает это, чем опровергает), и главный источник этой слабости — отсутствие консолидации элитных групп. В то же время различие между событиями августа 1991 и октября 1993 годов четко продемонстрировало разницу между умеренными и радикалами в условиях политического противостояния: попав в безвыходную ситуацию, радикальный режим готов действовать жестче и бескомпромисснее и в конечном счете идет на насильственные действия ради сохранения власти и проводимого курса — умеренные же на это не решаются.
Тем не менее, именно события сентября-декабря 1993 года оказались тем переломным моментом, после которого постепенно стали складываться условия для изменения ситуации в направлении большего спокойствия и устойчивости. Апокалиптические прогнозы роста политической нестабильности и надвигающегося социального взрыва, связанные с резким перераспределением власти в пользу президента после 4 октября, абсолютно не оправдались. Напротив, политическое положение постепенно стабилизировалось. Политическая жизнь стала входить в нормальное русло, а конфликты между ветвями власти решались в рамках определенных Конституцией "правил игры". Политический режим, со свойственной ему системой сдержек и противовесов, постепенно укреплялся. Новая Конституция, четко оформившая систему разделения властей и отношения с регионами, по крайней мере в течение нескольких последующих лет продемонстрировала способность обеспечивать устойчивость политической системы. Даже столь взрывоопасный процесс, как война в Чечне, не привел к резким политическим сдвигам.
К концу 1993 года наблюдались и другие характерные тенденции, явно указывающие на постепенную стабилизацию. Несмотря на падение производства и сохраняющуюся инфляцию, кризисная ситуация, непосредственно приведшая к власти радикалов, к этому моменту себя исчерпала. Полностью разрушенный потребительский рынок на протяжении 1992-1993 годов был восстановлен. По данным социологических опросов, в апреле 1993 года от 70 до 90% опрошенных отмечали наличие в свободной продаже всех основных продовольственных товаров. С развитием рыночных отношений и введением конвертируемой валюты практически исчезла угроза полной дезинтеграции России. Ожидание приближающейся катастрофы постепенно переставало доминировать в общественном сознании". Власть восстанавливала свой контроль над ситуацией в стране. Пережив первоначальный период хаоса, связанного с развалом Союза, Россия обрела все основные признаки государственности: границы, армию, налоговую систему, собственную валюту и т.п. Постепенно нормализовывалась ситуация с золотым и валютным запасом страны, появлялась возможность проводить осмысленную макроэкономическую политику. За два года рыночных реформ удалось успешно избежать гиперинфляции и создать базовую систему рыночных институтов, что позволило сделать экономическую ситуацию более контролируемой.
Другая тенденция была связана с изменением ориентиров в поведении людей. Характеризуя силы, поддерживавшие радикальные преобразования, Е.Т. Гайдар отмечал, что они в тот момент представляли собой достаточно широкую неструктурированную демократическую массу, причем "ее главная слабость состоит именно в том, что она слабо структурирована, она еще не отражает никаких вполне устоявшихся интересов, и поэтому на нее трудновато опереться" (интервью авторам). К концу 1993 года ситуация начинает меняться. Основываясь на данных социологических опросов, И.М. Клямкин следующим образом характеризовал эволюцию настроений: "Пока всерьез полагали, что коммунизм может вернуться, те, кто этого опасался, независимо от их отношения к проводимым реформам, поддерживали президента. Но после штурма Белого дома и роспуска советов, после того, как сами антикоммунисты раскололись на несколько предвыборных блоков, общество перестало верить в опасность коммунистического реванша. Политическое поведение людей стало приходить в соответствие с их социально-экономическими интересами и ценностями".
Нормализация мотивации населения сопровождалась изменением приоритетов, определяющих действия людей в повседневной жизни. На протяжении 1991-1993 годов социологи выделяют две основные тенденции в поведении. Люди все более сосредотачивались на своих личных, семейных, локальных проблемах, частная жизнь для них становилась все более значимой. И одновременно они понемногу переставали ждать благодеяний от власти и все больше надеялись на себя, ориентировались на собственные силы. По опросам 1993 года, 70% населения были готовы рассчитывать на свои силы и возможности, и лишь 18% ждали защиты и поддержки от государства. В результате рост недовольства курсом проводимых реформ не сопровождался активными политическими действиями и являлся все менее значимым фактором в принятии политических решений. При этом среди населения усиливались ностальгические настроения по старым временам, идеализация советского прошлого, в котором ценили прежде всего стабильность, уверенность в завтрашнем дне и отчасти социальную справедливость. К концу 1993 года по сравнению с 1992 в полтора раза выросло число сторонников плановой экономики, в то время как число приверженцев рынка уменьшилось почти наполовину. В октябре количество тех и других сравнялось (по 33%). В целом число тех, кто предпочитал доперестроечные времена, относительно стабильное в 1992-1993 годах (42-46%), в 1994 году начинает расти, составив 54% в апреле и 58% в сентябре. В то же время подавляющее большинство населения понимало: возврата к прошлому быть не может, старые времена ушли навсегда (таблица 6).
Таблица 6 Распределение ответов на вопрос: "Возможен ли возврат к тому, что было до 1985 года?"
| 1993 | 1994 | |
| Да (возможен возврат) | 8 | 15 |
| Нет (перемены уже необратимы) | 74 | 70 |
| Затруднились ответить | 18 | 15 |
Наконец, 1993 год характеризуется активным формированием новой элиты, ее интересы и борьба между различными ее группами начинают играть существенно более важную роль, чем настроения людей. В принципе, элитные группы на всем протяжении российской революции были ведущей силой в формировании политики правительств, однако на радикальном этапе для защиты своих интересов они должны были мобилизовывать поддержку стоящих за ними групп населения: директора предприятий стремились обеспечить содействие (или хотя бы лояльность) трудовых коллективов, политическое руководство в критических ситуациях опиралось на поддержку демократически настроенного населения крупных городов и т.п. К началу 1994 года необходимость такой поддержки постепенно отпадает: позиции новой элиты оказываются уже достаточно прочны для самостоятельной защиты своих интересов.
Все перечисленные тенденции однозначно указывают на то, что к концу 1993 года радикальная фаза революции подошла к своему завершению . Отн осительная неудача радикалов во главе с Гайдаром на выборах в Государственную Думу и последовавший затем их уход из правительства вполне адекватно отразили процесс "понижения революционной кривой", означавший наступление нового этапа — термидора. Центральное место здесь занимает взаимодействие и борьба новых элитных групп, сформировавшихся на предшествующих этапах революции. Поэтому для понимания политики термидора необходимо рассмотреть процессы формирования и эволюции этих групп, а также характер их интересов.
НОВЫЕ ЭЛИТЫ И ПОЛИТИКА ТЕРМИДОРА
Процесс формирования новой элиты привлекает особое внимание исследователей российской трансформации, ему было посвящено значительное число работ, проведено несколько крупных исследований элит. Так, в 1993 году ВЦИОМ проинтервьюировал 1812 представителей новой и старой элиты в 19 регионах России. Широкие исследования в этой области ведет Ольга Крыштановская. Есть и некоторые попытки теоретического анализа. Тем не менее очевидно, что исследования постсоветской элиты делают л и ш ь первые шаги, и многие глубинные процессы пока не привлекают внимания исследователей.
В большинстве работ выделяются следующие основные характеристики новой российской элиты.
Во-первых, партийно-государственной номенклатуре удалось сохранить лидирующие позиции при перераспределении собственности и устойчиво закрепиться в рамках новой элиты. По данным ВЦИОМ, 60% представителей бывшей номенклатуры и в 1993 году занимали элитные позиции, сравнимые с номенклатурными должностями советского времени. Треть партийной номенклатуры находилась на высшем уровне государственного управления, треть занимала командные позиции в экономике.
Более трети представителей советской государственной элиты продолжали занимать руководящие посты в государственном аппарате. Имеющиеся данные о ста крупнейших бизнесменах России 1992-1993 годов позволяют сделать вывод, что 62% из них имели непосредственное отношение к прежней элите, в том числе 17% вышли из аппарата комсомола, 23% — это бывшие руководители промышленных предприятий, 14% работали на руководящих должностях в советской банковской системе, 8% — члены "номенклатурных" семей (Kots, Weir, 1997, p. 118, со ссылкой на неопубликованные результаты исследований О. Крыштановской). Общая картина преемственности старой и новой элиты представлена в таблице 7.
Таблица 7. Происхождение новой (ельцинской) элиты из старой номенклатуры
| Высшее руководство | Партийная элита | Региональная элита | Правительство | Бизнес элита | В целом | |
| Всего из номенклатуры | 75,0 | 57,1 | 82,3 | 74,3 | 61,0 | 69,9 |
| В том числе из высшей номенклатуры | 24,2 | 35,0 | 8,9 | 15,4 | 5,0 | 17,7 |
Во-вторых, источниками большинства крупных капиталов, которые сформировались в 1988-1991 годах, послужили избирательно предоставляемые в период перестройки возможности заниматься предпринимательской деятельностью и приватизировать собственность. Именно номенклатура имела привилегированный доступ к созданию совместных предприятий, льготным кредитам, экспортно-импортным операциям, возможностям свободно переводить безналичные деньги в наличные. Номенклатурная приватизация затронула наиболее перспективные предприятия и министерства, систему материально-технического снабжения, банковскую сферу, недвижимость. Наилучшие возможности для обогащения получили часть чиновников и директорского корпуса, руководители "избранных" кооперативов, по тем или иным причинам получившие крупные государственные средства, "комсомольский бизнес", причем эти группы изначально были достаточно замкнутыми. Безусловно, из этого правила были исключения (например, один из крупнейших российских банков, Онексим-банк, сформировался в 1993 году), однако основа новой бизнес-элиты была заложена именно в период перестройки.
В-третьих, элита все же подверглась достаточно существенному обновлению. С одной стороны, произошло изменение статусов и рангов в рамках представителей прежней номенклатуры. Как показано в таблице 7, рекрутирование в новую элиту из высших слоев прежней номенклатуры происходило в гораздо меньших масштабах, чем из номенклатуры в целом. По информации ВЦИОМ, около половины новичков российской правящей элиты вошли в нее из второго эшелона старой элиты. С другой стороны, нельзя недооценивать также реальный процесс смены элит. По подсчетам О.Крыштановской, половина всех лидеров партий, 59% новых бизнесменов, треть депутатов, четверть президентской команды и правительства никогда прежде в номенклатуру не входили. Наиболее традиционным путем рекрутировалась региональная элита, где лишь 17% не имели номенклатурного прошлого. По данным опроса ВЦИОМ, новичками является 22% российской элиты. Наибольшую восходящую мобильность демонстрируют представители российского бизнеса: 2/3 этой группы не принадлежали в конце 80-х годов к власть предержащим. Данные о 100 высших бизнесменах показывают, что 38% из них не имели отношения к прежней элите и вышли из самых различных слоев, включая ученых, безработных, преступников и т.п..
Смена элит сопровождалась не только (и не столько) сменой персоналий. Существенно изменились и качественные характеристики элиты. Она помолодела: больше половины представителей современной элиты в 1993 году были моложе 50, каждый пятый — моложе 40. Она стала образованней: 2/3 президентской команды составляли доктора наук, высока была и доля обладателей ученых степеней в правительстве и среди партийных лидеров. Причем по сравнению с предшествующим периодом изменился характер полученного образования: в то время как 2/3 брежневской когорты заканчивали провинциальные технические вузы, в 90-е годы происходит снижение доли технократов и рост числа гуманитариев, особенно получивших высшее экономическое и юридическое образование. Наконец, элита по происхождению стала более городской: доля выходцев из села упала в ней за 10 лет в 2,5 раза, в том числе в окружении Ельцина — в 5 раз.
Поначалу основной акцент в этом анализе делался на сопоставление и взаимосвязь новой и старой элиты. Лишь позднее появились работы, посвященные самому процессу формирования новых элитных групп и не сводящиеся к анализу источников состояний их отдельных представителей30. Между тем, именно эти вопросы заслуживают особого внимания. Происхождение той или иной элитной группы очень быстро перестает оказывать существенное влияние на ее действия. Гораздо более значительную роль здесь играет ее новое положение и связанные с ним интересы и проблемы. Поэтому сам факт того, что новый бизнес в значительной мере вышел из рядов старой номенклатуры, может объяснить очень немногое в формировании политики термидорианского периода. Чтобы понять, какие группы интересов и каким образом реально определяют эту политику, необходимо рассмотреть сложный процесс эволюции элиты на протяжении радикальной фазы и на первой стадии термидора, когда кристаллизация интересов новых элитных групп протекает наиболее активно. Здесь перед исследователем возникает следующий комплекс проблем. Во-первых, неоднородность элиты, противоречивость интересов формирующихся групп. Во-вторых, эволюция интересов элиты в процессе революционных преобразований в обществе. В-третьих, взаимосвязь интересов элиты с положением в различных секторах экономики. В-четвертых, место и формы влияния тех слоев старой номенклатуры, которым не удалось попасть в новую элиту, и их дальнейшая эволюция.
Акцент на преемственность элиты затушевывает те реальные противоречия, которые сложились между различными группами интересов к моменту начала радикальной фазы. Между тем, в тот период было совершенно очевидно, что существуют (во всяком случае, в экономике) два основных блока сил, отношения которых весьма далеки от гармонии. Условно они получили название "красные директора" и "новые коммерсанты"32. На самом деле процессы "первоначального накопления" шли в рамках обеих групп, хотя и в разных формах: "красные директора" в основном перекачивали ресурсы государственных предприятий в частные фирмы, а "новые коммерсанты" делали состояния, главным образом, на торговле и экспортно-импортных операциях. Интересы этих групп часто совпадали, как это было показано выше применительно к формированию "проинфляционного блока". Однако долгое время их взаимоотношения носили достаточно конфликтный характер. Прежде всего противоречия проявлялись в сфере формирования хозяйственных связей. Обследования 1992 года наглядно демонстрировали, что государственные предприятия, как правило, устанавливали привилегированные условия поставок и цен для "своих" контрагентов и дискриминировали частный сектор3'. С началом приватизации крупных предприятий этот конфликт воспроизвелся на новом уровне — как противоречие между инсайдерами и аутсайдерами при перераспределении собственности, а затем как борьба аутсайдеров за возможности реального контроля над собственностью, формально ими приобретенной в процессе приватизации.
При очевидном антагонизме этих групп постепенно складывалось и поле общих интересов. Государственные (либо приватизированные) предприятия, столкнувшись с проблемой ограниченного спроса на свою продукцию, стали искать платежеспособных потребителей и находили их в первую очередь среди частных фирм. В результате еще недавно дискриминируемые частники превращались в наиболее выгодных клиентов, под их потребности в ряде случаев стали специально перестраивать и приспосабливать производство34. Точки соприкосновения были быстро найдены и в использовании "дешевых денег", получаемых от государства в форме субсидий, льготных кредитов и т.п. Если в начале реформ директора госпредприятий обычно тратили эти деньги на зарплату работникам, то очень скоро они стали "прокручиваться" через коммерческие структуры в целях личного обогащения представителей обеих сторон. Чтобы установить контроль над собственностью в процессе приватизации предприятий, некоторые директора шли на союз с коммерческими структурами и получали от них необходимые средства для приобретения контрольного пакета акций.
Таким образом, взаимодействие этих двух групп характеризовалось антагонистическим симбиозом, процессами притяжения и отталкивания, взаимопроникновением и борьбой за лидерство. Обе группы имели свои "конкурентные преимущества" по части давления на государственные структуры. Крупные государственные (либо бывшие государственные) предприятия обеспечивали занятость тысячам людей (иногда целым городам), оказывали широкий спектр социальных услуг своим работникам и населению в целом, обслуживали значительную часть инфраструктуры населенных пунктов, где они были расположены. Естественно, наличие подобной социальной нагрузки использовалось "красными директорами" как решающий аргумент для получения государственной поддержки своим предприятиям. Одновременно финансовые ресурсы, а тем самым и экономическая власть, все более концентрировались в руках новых коммерческих структур, и правительство не могло с этим не считаться.
Принципиально важную роль в процессе формирования новых элит сыграла приватизация. Среди исследователей российских реформ господствует мнение, что в целом она была проведена в пользу инсайдеров, в первую очередь менеджмента предприятий, и значение внешних структур в этом процессе было минимальным. Имеющиеся данные на первый взгляд подтверждают это. Однако, как нам представляется, подобная недифференцированная оценка процесса приватизации методологически неверна. В конце 1993 года один из крупных российских коммерсантов так характеризовал ситуацию: "В России есть несколько очень крупных конкурентоспособных компаний, но в них менеджмент занимает такие устойчивые позиции, что они никого не пустят (как показала история с залоговыми аукционами, в этом он оказался не прав.). Кроме того, есть ряд перспективных предприятий, и они приватизированы аутсайдерами. Все остальные безнадежно неконкурентоспособны, и они приватизированы инсайдерами". Мы не утверждаем, что столь категорическая оценка полностью верна, однако она четко отражает подход коммерческих структур к этому вопросу. 1993-1994 годы — это период активного формирования финансово-промышленных групп вокруг крупных финансовых структур, где-то целенаправленного, где-то хаотического приобретения ими собственности в производственном секторе. Одновременно наблюдалось и встречное движение — диверсификация организаций, возникших на базе производственных предприятий, в финансовую сферу.
Создание финансово-промышленных групп (ФПГ) в процессе приватизации шло полностью вразрез с теми идеологическими установками, которыми руководствовались ее организаторы. Это еще раз продемонстрировало подчиненную роль идеологии на радикальной фазе в тех случаях, когда она вступает в конфликт с реальными интересами. Предполагалось, что в России будет сформирован фондовый рынок по американскому образцу, и поэтому нормативные акты всячески ограничивали участие банковских структур в приватизации, долгое время запрещалось и перекрестное владение акциями. Однако на практике, вопреки всем ограничениям, развитие пошло в большей степени по альтернативному пути — по пути тесного сращивания банковских и промышленных структур. Нормативные акты, принятые в конце 1993 года и фактически легализовавшие существование финансово-промышленных групп, во многом лишь отражали уже сложившуюся к тому времени реальность. В дальнейшем ограничения на формирование и функционирование подобных групп становились все менее жесткими. "Наблюдаемая в ходе российских реформ эволюция нормативной базы взаимодействия реального и финансового секторов экономики может быть охарактеризована как вынужденный дрейф от американской к японо-германской модели отношений между этими секторами". Все это, впрочем, не означало, что большинство реально существующих групп получили формальный статус. Крупнейшие финансово-промышленные империи, называемые еще финансово-промышленными конгломератами, не стремились к официальному признанию. Но именно они оказывали наибольшее воздействие на процессы становления новой элиты.
Формирование ФПГ и конгломератов в процессе приватизации означало, что водораздел между "красными директорами" — "новыми коммерсантами" становился все более эфемерным. На первый план постепенно выступали иные критерии — в первую очередь состояние и экономические перспективы вновь приобретенной собственности. Постепенно сформировались новые группы интересов, взаимодействие и противоречия которых играли принципиально важную роль в определении политики властей. Вот эти группы:
Собственники экспортно-ориентированных, конкурентоспособных на мировом рынке предприятий, внутренние цены на продукцию которых ниже мировых, что вынуждает их субсидировать всю остальную экономику. В первую очередь к этой категории относятся предприятия топливно-энергетического комплекса.
Собственники экспортно-ориентированных предприятий, конкурентоспособность которых на мировом рынке искусственно поддерживается за счет заниженных внутренних цен на ресурсы. К подобного рода предприятиям можно отнести значительную часть черной и цветной металлургии, а также химической промышленности.
Собственники предприятий, работающих на внутренний рынок, выпускающих импортозамещающую продукцию и имеющих определенную перспективу при благоприятной для них политике государства.
Собственники предприятий, работающих на внутренний рынок, но по причинам специфики конечного продукта либо характера спроса не испытывающих давления внешней конкуренции.
Собственники безнадежно неэффективных, нежизнеспособных предприятий.
В условиях криминализации бизнеса особую группу интересов представляли также мафиозные структуры, во многих случаях тесно связанные с политическими институтами различных уровней и имевшие возможность воздействовать на их решения.
В процессе формирования новой элиты крупные финансовые структуры начинали играть решающую роль, оттесняя "красных директоров" на второй план. Все попытки спасти традиционную экономическую элиту, которые время от времени предпринимали различные ведомства, оканчивались неудачей. Особенно ярко это отразилось в формировании нормативной базы деятельности финансово-промышленных групп. Первоначально нормативные акты в этой области были направлены в основном на финансовую поддержку "красных директоров" и их защиту от притязаний финансовых структур, желавших приобрести госсобственность в ходе приватизации. Однако в процессе доработки этих документов льготы были сведены к минимуму, финансовая помощь практически не выделялась, а крупнейшие финансовые структуры заняли ведущее место во многих ключевых ФПГ.
Постепенно теряли влияние на властные структуры и сами "красные директора", которые стояли во главе безнадежно неконкурентоспособных, но выполнявших широкие социальные функции промышленных монстров. Их финансовая поддержка со стороны государства неуклонно падала, возможности для лоббирования своих интересов иссякали. Это было вызвано двумя основными факторами. С одной стороны, резко усилились — политически и финансово — их конкуренты в борьбе за возможность влиять