История античного города Тиры
Если оставить в стороне оба предположения, возникновение Тиры как милетской апойкии во второй половине или в конце VI в. до н. э. представляется наиболее вероятным. Это не означает будто Тира была с самого начала городом и тем более будто она являлась самым значительным из ионийских поселений Нижнего Поднестровья. До тех пор, пока древнейшие слои города не будут открыты, нельзя исключить предположение о том, что ведущая роль во всем этом регионе и даже «первые полисные функции» принадлежали Никонию.
Неизвестность ранней истории Нижнего Поднестровья влечет за собой и другие предположения. Видя в Офиуссе отдельное от Тиры поселение, возникшее уже после водворения милезийцев в Никониуме и находившееся на острове, образованном двумя протоками Днетровской дельти или Днестром и Кучурганом, высказывали догадки о по-следующем переселений греческих обитателей острова на коренной берег, вновь основанное поселение получило название реки. В последние годы эта гипотеза была уточнена — переселение состоялось якобы в организованном порядке, так что на новом месте продолжала существование та же городская община, те же органи самоуправления, и именно зто дало основание источникам Плиния и Стефана Византийского свидетельствовать, что город Тира раньше назнвался Офиуссой. По сравнению с такой детализированной картиной прежние догадки о том, что жители оставленной Офиуссы просто переехали в уже существовавшую Тиру или основали поблизости отдельное поселение, вскоре слившееся с нею, подкупают своей простотой.
Касаясь всех этих домыслов, следует принять во внимание, что остров, существовавший в І тысячелетии в устьях Днестра, был мало пригоден для хозяйственной деятельности и вообще для постоянного проживання сколько-нибудь многочисленного населения, вряд ли ландшафт местности отличался от современных плавней Дунайской дельты, значительная часть которых представляет озера, заросшие водной растительностью. Вдоль существующих в настоящее время и вдоль заброшенных русл реки тянутся полоси суглинистой суши шириной от 100 до 250 м, а параллельно морскому краю дельты проходят повторяющиеся серии песчаных, береговых валов, образовавшихся в различные стадии ее формирования. Не лучше приспособлена для жизни и расположенная вдоль Нижнего течения Днестра заросшая камышом и кустарниками, прерываемая мелкими озерами и протоками днестровская пойма. Предположение о существовании в подобных условиях поселення городского типа.не поддается проверке и не слишком вероятно. Располагая при зтом указанием Плиния, разъясняющего, что город, носящий имя известной реки Тираса, находится на месте, где, как говорят, прежде была Офиусса, было бы трудно согласиться, что Тира и Офиусса были разными городами — ведь многие центры античного Причерноморья носили наряду с официальным именем еще и другое, применявщееся преимущественно в метрополии (Дионисополь — Круны, Пантикапей — Боспор, Ольвия — Борисфен) и весьма вероятно, что раннее название Офиусса существовало в течеиие продолжительного времени параллельно с именем Тира.
Составить конкретное представление об общем облике и хозяйственном развитии Тиры в начальную пору ее сущеетвования нелегко из-за недостаточности археологических мате- риалов. Учитывая отмечаемые древними авторами богатства края есть все основания признать, что хлебопашество, скотоводство, эксплуатация рыбных богатств, а в дальнейшем садоводство и виноградарство были главными занятиями населення Нижнего Поднестровья еще в ту пору, когда ремесленное производство делало только первые шаги. Вместе с тем находки импортной керамики и монет позволяют предполагать, что во второй половине V в. до н. э. Тира идет по пути превращения в торговый центр аналогичный характер имело в это время и хозяйство Никония.
Упомянутие находки происходят из перемещенннх слоев, но в своей совокупности очень представительны. Это обломки пухлогорлых хиосских амфор, фрагменты аттических чернолаковых солонок, скифосов, тарелок. На некоторых обломках читаются процарапанние надписи. Известны также находки фрагмеитов краснофигурной афинской керамики. Большая часть аттической керамики относится ко второй половине V в. до н. э., однако в Тире зарегистрированы солонки и скифосы не только второй четверта этого века, по и последней четверти VI в. до н.э. По публикациям известны из Тиры ионийский светильник VI в. до н. э., фрагмент ручки ионийского кувшина того же времени, черепки ионийской керамики. Фрагменты ионийских светильников хранятся в Белгород-Днестровском музее, а обломки ионийской и хиосской керамики не раз встречались в ходе раскопок. Перечисленные находки опровергают утверждение, будто торговля Тиры с Афинами начинается только в конце V в. до н. э. и показывают, что если массовое поступление аттической керамики в Ольвию началось еще в VI в. до н. э, то в Тире, как и в Истрии, этот процесс начинается после решающих побед афинян над персами. При раскопках Тиры неоднократно отмечались находки литих бронзових монет Истрии, датируемых второй половиной V — первой половиной IV вв. до н. э. Отдельно следует назвать происходящий из Тиры серебряный диобол одрисского царя Спарадока, чеканенный в 40-х годах V в. до н. э. Все это убедительно доказывает, что город не только существовал в V в. до н. э., но и проявлял немалую экономическую активность.
Имеющиеся источники не дают возможности определить социальный состав первых поколений населення Тиры, но она подобно другим античним центрам сформировалась, как рабовладельческий полис, в котором различие классов фиксировалось в сословном делегата населення, сопровождалось установлением особого юридического места в государстве для каждого класса. Особенности общественно-политического устройства Тири в VI—V вв. до н. э. неизвестны, но поскольку в других милетских апойкиях региона в начало их существования власть находилась в руках олигархов и гражданскими правами пользовались, по словам Аристотеля, «лишь очень немногие», так что даже состоятельные люди не могли занимать никаких должностей, следует считать вероятным, что и в Тире с ее аграрным профилем хозяйства долго сохранялись олигархические порядки. Отсутствие источников не позволяет решить, была ли тирасская олигархия свергнута, как в Аполлонии, в результате борьбы граждан против знати, расхищавшей общественное добро или, как в Истрии, постепенное расширение круга граждан обратило в конце концов олигархию в демократию и предшествовала ли, по примеру Ольвии, утверждению демократии тирания, но в следующем периоде Тира обладает признаками демократического государства в античном смысле этого термина.
Конкретные события политической жизни Тиры в VI—V вв. до н. э. могут быть намечены только предположительно, и о том, к примеру, какова была судьба города во время похода Дария против скифов нет данных. Высказывались, правда, соображения о том, что в результате похода, который относят к предпоследнему десятилетию VI в. до н. э. греки Западного и Северо-Западного Причерноморья были вынуждены признать власть Персии и оставались в зависимости от нее до афинских побед в годы греко-персидских войн и даже были сформулированы догадки о том, что в борьбе скифов против персидского нашествия роль организаторов принадлежала причерноморским грекам, а сам поход был направлен против античных городов Причерноморья, но достоверность таких гипотез не более убедительна, чем предположений о разрушении Истрии при скифском
нашествии, последовавшем вслед за поражением Дария. По-видимому, единственное, что можно утверждать, это то, что поскольку при любой оценке маршрута персов. Тира находилась в зоне военных действий, она была, вероятно, вынуждена признать в конце VI в. до н. э. зависимость от власти «великого царя царей», которая, впрочем, вряд ли была прочной и продолжительной: согласно Геродоту после поражения Дария скифы пытались заключить союз со Спартой и около середины 90х годов V в. до н. э. или даже раньше перешли Дунай и дошли до Галиполийского полуострова.
Усиление политического влияния скифов после изгнания Дария сопровождалось их наступлением на греческие города — к началу второй четверти V в. до н. э. исчезают поселения обширной ольвийской хоры, замирает жизнь на ранних поселениях восточного побережья Нижнего Поднестровья. Это приводит к установлению скифской власти над Никонием: здесь появляются литые монеты с изображением совы и с буквами, то есть начальной частью имени упоминаемого Геродотом царя Скила. Реальность этого царя, подтвержденная находкой принадлежавшего ему перстня в окрестностях Истрии, не вызывает сомнений: монеты доказывают, что он осуществлял контроль над Нижним Поднестровьем. Распространялась ли власть Скила также на Тиру — неизвестно.
Изображение совы на монетах Скила указывает на ту роль, которую играют Афины на Черном море после решающих побед над персами в 490 и 480—479 гг. до н. э. С этого времени резко возрастает поступление аттической керамики, которое началось еще в VI в. до н. э. Однако вопрос о том, являлись ли греческие города Северо-Западного Причерноморья — среди них Тира и Никоний — членами Афинского морского союза, остается сложным и запутанным. Относительно Никония это считал возможным еще У. Келер, впервые издавший очень поврежденную надпись — список денежных взносов афинских союзников в 425/424 гг. до н. э.; Многие историки распространяли эту догадку на Тиру и Ольвию. Речь идет о трех небольших обломках мраморной плиты, составлявших четвертый столбец списка, озаглавленный «города на Эвксине»; попытка оспорить это чтение несостоятельна. Принимая приведенные дополнения, пришлось бы согласиться, что города Нижнего Поднестровья входили в начале последней четверти Vв. до н. э. в состав Афинской державы и платили соответственно своим возможностям форос в размере двух талантов (Тира) и 3000 драхм или половины таланта (Никоний). Подтверждает это предположение широкое распространение и длительное бытование в Тире культа Афины, засвидетельствованного памятниками на протяжении едва ли не всего периода существования города, а также то, что изображение совы на монетах ставит Тиру в число городов, особенно близких Афинам. Нельзя, однако, упускать из виду, что и текстологическая, и историческая интерпретация фрагментов списка членов Афинского союза за 425/424 г. до н. э. сталкивается со многими трудностями, а традиционные дополнения являются не более чем издательской конъектурой. Но при всем этом полный и безоговорочный скептицизм по отношению к самой возможности вхождения любого из северопонтийских городов — и, в частности, Никония и Тиры — в число членов Афинского союза не представляется оправданным. Не останавливаясь на том, что есть достаточные основания предполагать, что Истрия и Ольвия вступили в политический контакт с афинянами во время экспедиции Перикла в Понт (около 437 г. до н. э.) и были включены в состав Афинского морского союза. Другой обломок того же списка называет среди городов, вносивших в 425/424 гг. до н. э. форос в афинскую казну, два причерноморских центра — Гераклею Понтийскую на южном побережье и Аполлонию на западном, а на том же обломке, на котором предположительно читаются имена Тиры и Никония, находилось, по-видимому, также и имя Каллатии; взнос ее составлял половину таланта.
Глава II. Тира в позднеклассическое раннеэлинистическое время (IV —первая половина III в. до н. э.)
§ 1. Археологические памятники и экономика Тиры
1. Остатки оборонительной системы.
К середине IV в. до н. э. северо-восточный район Тиры был уже огражден с юга оборонительными стенами и тесно застроен жилыми домами. В III в. до н. э. строительство распространяется далее к юго-востоку и снова ограждается с юга линией оборонительных стен. При этом обращают на себя внимание высокая плотность городской застройки, а также ее регулярный характер.
Один из ранних участков оборонительной стены античной Тиры был открыт на Центральный Раскоп в слое римского времени, когда эта стена, усиленная дополнительным каменным панцирем, превратилась в северную куртину цитадели, занятой римским гарнизоном. Она ориентирована по направлению северо-восток—восток— юго-запад—запад; длина трех сохранившихся и разделяемых разрушенными участками отрезков составляет около 42 м, толщина достигает 2,2 м. На юго-западе к куртине примыкает прямоугольная башня, фланкирующая ее и указывающая напольное направление данного участка оборонительных сооружений; на северо-запад под прямым углом продолжается другой отрезок этой же стены. Уходящие в западный борт раскопа кладки рассматриваемого узлового сооружения указывают на вероятность продолжения линии обороны дальше на запад, а еще ранее открытый на обрыве к лиману участок стены был, по всей вероятности, ее продолжением на восток. Планировочная и строительная связь куртины с расположенными внутри защищаемого ею пространства памятниками эллинистического времени, близкий характер системы кладок и стандарта обработка камней в куртине и подвалах первого строительного периода, а также тождество вещевого материала в, зоне оборонительных сооружений и жилого комплекса, позволяют относить, возведение и перестройку оборонительных стен в этой части города к IV— III вв. до н. э.
Упомянутая прямоугольная башня пристроена впритык к южному фасаду куртины еще до ее усиления панцирем. Восточная часть башни открыта, западная уходит в борт раскопа, и дальнейшее исследование этой части башни в ближайшее время невозможно. Башня выступает за южный фасад куртины на 7 м; ее внешние стены — восточная и южная — вдвое толще внутренних — толщина первых 2,6—2,4 м, вторых 1,3—1,2 м. Все стены выложены наспех в рядовой постелистой системе из слабо обработанного равномерного камня небольших размеров и более крупных плит вторичного использования. Заполнение башни на уровне дневной поверхности эллинистического времени не содержало находок первых веков н. э. — здесь преобладали фрагменты керамики III— II в. до н. э., однако амисенская монета времени Митридата Евпатора уточняет дату перехода оборонительных функций прямоугольной башни к круглой башне и передвижению линии обороны к другой куртине.
В первом строительном периоде куртина имела цокольную часть, возведенную на фундаменте. Первый наземный ряд кладки отступает от среза вертикальной плоскости фундамента на 0,85—0,1 м, а два верхние ряда — еще на 0,05 м, четко выделяя таким образом цокольный ряд стены. Наибольшая высота сохранившихся ее частей (с фундаментом) 3,23 м.
Фундаментная часть куртины трехслойная; внешние слои сложены из необработанных плит и блоков, наиболее крупные из которых достигают 1,6 м в длину и 0,41 м в высоту. Верхняя плоскость горизонтального среза фундамента выровнена под кладку цокольного ряда стены. Внешние слои фундамента выложены по рядовой однорядовой постелистой ложковой системе общей высотой 1,78 м. Средний слой фундамента представляет собой заполнение из глины с бутовым камнем. Подошва фундамента лежит на слое красновато-коричневого материкового песка.
Покоящаяся на фундаменте стена построена из твердого светло-серого ракушечника и является двухлицевой трехслойной кладкой. Северный фасад ее выложен в рядовой однорядной орфостатной системе с выходом на фасад чередующихся двух-трех плит постелью и одной тычком. Тычковые плиты заходят в средний слой — забутовку из глины и необработанных камней — до половины и даже до трех четвертей толщины стены. Плиты кладки хорошо обработаны, точно подогнаны по месту и четко выкадрованы. Длина фасадных орфостатных плит колеблется от 1,8 до 1,1 м, высота рядов выдержана во всех трех сохранившихся наземных рядах на всем их протяжении (в цокольном и первом рядах — 0,42 м, во втором — 0,65 м). Толщина плит варьирует в пределах от 0,35 до 0,2 м. Наземная кладка выложена на тонком глиняном растворе или почти насухо.
Описанная куртина поворачивает в юго-западной части на северо-запад под прямым углом к своему первоначальному направлению. В своей прежней системе она сохранилась только на 1,8 м по восточному фасаду и на 1,3 м по западному (кладка № 235), а далее открывается ее перестроенный участок. По восточному фасаду он сложен в однорядной постелистой системе из мелких, слабо подтесанных камней, по западному — в орфостатной системе из крупных блоков. На расстоянии 11,3 м от поворота этот отрезок подходит впритык к пересекающей его ось южной стене второго узлового сооружения. Толщина указанного отрезка стены остается прежней (2,15—2,05 м), но толщина кладки, на которую она выходит не превышает 1,6 м. Однако южная фасадная сторона менее мощной стены по характеру системы ее выкладки и по обработке прямоугольных выходящих на фасад постелью плит близка кладке куртины первого строительного периода.
Южная стена узлового сооружения прослежена на расстоянии около 7 м. Она в свою очередь смыкается своим восточным концом с западным фасадом сохранившегося на протяжении 10м самого древнего участка оборонительной стены; западный ее конец уходит в борт раскопа. Стена, образующая восточную границу предполагаемого узлового сооружения, использована с этой целью не полностью. Южная ее оконечность (длиной 3 м) от стыка с южной стеной упомянутого сооружения осталась вне его пределов и во втором строительном периоде не нашла применения. В первом строительном периоде юго-восточный ее конец входит в стенку одного из подвальных помещений дома, построенного позднее оборонительной стены, в III в. до н. э. Разобранная до уровня своих нижних рядов, эта оборонительная кладка была перекрыта остатками построек, сопровождаемыми керамикой III—II вв. до н. э. Подошва ее лежит на материковом песке, а два нижних фундаментных ряда углублены в культурный слой с керамикой конца V—IV вв. до н. э. Северо-западный край кладки обрывается — на протяжении 3 м она слегка расширена с восточной стороны и сюда же выходит каменный лоток со сливом (0,3 X 0,15 м в сечении), расположенный на 0,6 м выше подошвы кладки. Слив указывает на уровень дневной поверхности, а направление вывода воды к востоку позволяет предполагать, что напольным был для этого отрезка стены его восточный фасад.
Наиболее внушительным сооружением оборонительной системы Тиры была круглая башня. Она находится всего в 7,2 м от прямоугольной башни и соединялась с ней стеной, имеющей толщину 1,3 м. Можно считать, что указанная стена относится к более позднему времени — ее подошва лежит на 2,8 м выше подошвы башни, а система кладки фасадов и размеры камней отличаются от соответствующих характеристик юго-западной куртины, примыкающей к башне с юго-востока. Диаметр круглой башни 11,25—10,75 м, толщина стен колеблется от 2 до 1,65 м. Трехслойные стены башни выложены по рядовой однорядной постелистой ложково-тычковой системе из местного ракушечника, наружный фасадный слой сложен из массивных, слегка выкругленных прямоугольных и трапециевидных плит размером от 1,5 X 0,6 X 0,5 м до 0,5 X X 0,42 X 25 м; плиты имеют двустороннюю горизонтальную рустовку. Камни наружного фасада хорошо выкадрованы, плотно притесаны и уложены на глиняном растворе в ряды одинаковой высоты, что придает башне архитектурную завершенность. Внутренний слой стен выложен на глине по однорядной постелистой системе и хуже обработанных плит. Средний слой — бут на глине, куда впущены для связи отдельные плиты наружных слоев. Башня сохранилась на высоту 5,5—4,55 м от подошвы, лежащей на выровненной поверхности известняковой скалы.
Как можно заключить на основании строительного паза на наружном фасаде башни и по примыкающим к ней в шурфе грунтам, дневная поверхность времени строительства башни находилась на расстоянии 2—1,7 м от ее подошвы, а на высоте примерно 4 м от последней в северо-западном секторе стены сохранился вход в башню, заполненную до такого же уровня утрамбованной глиной. Проем неширок, в его пороге имеются гнезда для крепления двери.
После открытия башни было высказано предположение, что она первоначально служила маяком и только во втором строительном периоде была включена в систему оборонительных сооружений. Однако перед фронтом действующего узла обороны — прямоугольной башни — не могла быть поставлена на расстоянии 7 м высокая каменная башня, никак не связанная с этим узлом. Кроме того, выяснилось, что примыкающая с юго-востока к башне куртина относится к тому же строительному периоду. Целесообразность строительства столь мощного фортификационного сооружения с широким круговым обзором, соединяющего стены в пункте крутого излома линии оборонительных укреплений, становится легко объяснимой, если принять во внимание, что, вероятно, уже в первой половине III в. до н. э. началась застройка территории к юго-востоку от прежней границы города. Это потребовало создания новой системы укреплений, главным звеном которой оказалась круглая башня с примыкающими к ней куртинами.
Юго-западная куртина сохранилась на протяжении 44,5 м. Кладка ее отличается монументальностью — фасады выложены по двухрядной орфостатной системе из массивных, достигающих в длину 3,5 м плит. Высота их доходила до 1,4 м, а толщина колебалась от 0,4 до 0,2 м. Не менее толстыми были и подстилающие постелистые плиты. Подошва куртины лежит на предскальной известняковой крошке и коричневом песке несколько выше подошвы башни, к которой она пристроена впритык, достигая в этом месте 4,5 м в высоту. Швы кладки в противолежащих фасадных рядах этой куртины немного смещены по уровню — такой прием обеспечивал прочность при таранных ударах. Толщина стены 2,25— 2,2 м, ее надежность была велика — тычковые орфостатные плиты фасада заходили в забутовку на глубину 1,1 — 1,6 м. Такой же по конструкции была и южная куртина, сохранившаяся на протяжении 14,5 м
Находки керамики эллинистического времени в шурфе на уровне фундамента башни, у стыка ее с юго-западной куртиной, наличие строительных остатков и сопровождающих находок III—II в. до н. э. у юго-восточного края этой же куртины дают основание считать, что город распространился на территорию юго-восточной части мыса еще в эллинистическое время. Однако только последующее изучение этой части городища позволит окончательно определить время заселения всей этой территории и назначение каждого из открытых участков стен. Пока раскопки эллинистического слоя не завершены, а открытая площадь представляет небольшую часть территории древнего города, возможны различные интерпретации звеньев оборонительной системы. Так, положение куртины, прикрывающей с юго-востока жилые кварталы IV в. до н. э., может объясняться необходимостью обороны одного из новых районов городской застройки, но поворот этой куртины на северо-запад уже в первом периоде строительства в этом районе оборонительных стен плохо увязывается с представлением о том, что основная территория древней Тиры помещалась на мысу, занятом в настоящее время цитаделью и примыкающим к ней двором средневековой крепости: продолжающаяся к северо-западу стена отделяет открытые постройки эллинистического времени от предполагаемых центральных районов города. В настоящее время открыт лишь небольшой участок Тиры позднеклассического и раннеэллинистического времени, причем открыт не центральный район города, а новые кварталы, освоенные зажиточными горожанами только в IV в. до н. э. Здесь раскопан перекресток ул. Продольной и Поперечной и частично изучены примыкающие дома.
Прежде чем остановиться на описании домов Тиры IV—III вв. до н. э., необходимо отметить, что ошибочное предположение, будто тогдашние городские магистрали пересекались под острыми и тупыми углами, основывалось на том, что в качестве эталона городской застройки рассматривался квартал, образованный разновременными улицами. На самом деле в эллинистическое время улицы Тиры пересекались, образуя прямоугольные кварталы.
Южной границей одного дома служила ул. Продольная, проложенная с юго-юго-запада на северо-северо-восток, то есть приблизительно параллельно переулку между домами. Ул. Продольная I эллинистического времени открыта на протяжении примерно 30 м, ширина ее 2—1,75 м. Под вымосткой открыт узкий водосток (ширина до 0,3 м), выложенный небольшими известняковыми плитками. С юга улицу ограничивает фасадная стена выходившего на нее дома. На юго-западе открытого участка она пересекает под прямым углом ул. Поперечную эллинистического времени (А), лежащую под южной частью ул. Поперечной римского времени. На стыке с Продольной ул. Поперечная эллинистического времени ограничивалась с востока стеной крайнего юго-западпого наземного помещения дома, а с запада сохранившейся частью еще одной постройки эллинистического времени. Ширина ул. Поперечной не превышает 2 м. В средней части улицы проходит водосток, перекрытый прямоугольными плитами, края ее вымощены мелкими камнями или утрамбованной жерствой. Выявленная на протяжении 8 м, эта улица перекрыта на северо-востоке подсыпкой и плитами вымостки ул. Поперечной I римского времени; разница в уровне между ними достигает 1,35 м. При этом более ранняя улица отклоняется к западу — часть ее вымостки с примыкающей стеной зафиксирована западнее ул. Поперечной I римского времени.
К северу от ул. Продольной I и к востоку от ул. Поперечной эллинистического времени находились два дома. Судя по выходящему на перекресток названных улиц юго-западному углу одного из них и по прослеженному к западу от подвала продолжению его подвального и наземного этажей, дом представлял в плане вытянутый в широтном направлении прямоугольник площадью около 360 м2. Вероятно и расположенный севернее, по другую сторону переулка, второй дом также выходил на ул. Поперечную. Третий дом, более поздний, находился между куртиной оборонительной стены и ул. Продольная, он также был вытянут по направлению с запада, где его ограничивала другая куртина на восток, где граница его не установлена; можно предполагать, что он не выходил за линию восточных стен двух первых домов. Длина дома по фасаду, выходившему на ул. Продольная I, достигала примерно 30 м.Каждый из трех домов имел жилые и хозяйственные подвалы и мощенные плоскими каменными плитками дворики, окруженные наземными помещениями. Помещений производственного назначения в этих домах нет, жилые помещения довольно просторны (от 12 до 20 м2, а в двух случаях до 30 м-2). Высота подвального этажа достигала 2 — 2,5 м. Полы подвалов глииобитно-земляные. Наземные помещения имели деревянные дощатые полы, опиравшиеся на балки.