История античного города Тиры
Одним из наиболее угрожаемых участков римской границы к концу II в. становится среднедунайский и нижнедунайский лимес. После завоевания Дакии положение на этом участке границы долго оставалось более или менее мирным — часть племен заключала с Римом союзы; отдельные выходцы из варварского мира и целые дружины поступали на римскую службу; римские купцы вели торговлю, проникая далеко в глубь страны; повсеместно распространялись римские изделия и серебряные монеты.
Предвестником приближающихся изменений явились Маркоманнские войны (166—180 гг.), всколыхнувшие варварский мир до дальних его пределов. Впервые за много столетий варвары достигли Италии. С немалым напряжением римские легионы вытеснили их за границы империи, но считавшееся вечным здание «римского мира» было поколеблено в своей основе.
К концу II в. отчетливо обозначились не только изменения в социально-экономическом развитии племен Европейской Сарматии, но и стала меняться ее этническая карта. В последней четверти II в. в венгерской низменности появляется новая волна сарматов, двигавшихся, подобно своим предшественникам, через карпатские перевалы и Верхнее Поднестровье. Во II—III вв. в Нижнем Поднестровье и в степной части Дунайско-Днестровского междуречья также находились сарматы. Сарматские могильники известны во II — III вв. и к западу от Прута и на левом берегу Дуная вплоть до Олта. В бассейне Сирета и предгорьях Карпат их соседями были карпы, близкое к дакам племенное объединение. В Подунавье и Поднестровье сарматы жили среди гетских и поздне-скифских племен, которые наряду с карпами и самими сарматами стали компонентами формировавшейся во II — первой половине III в. Черняховской культуры (Сынтана де Муреш в археологии СРР). Не касаясь всех проблем этой культуры, следует отметить, что в пределах рассматриваемой территории ее памятники — поселения и могильники — существовали до конца IV в. и, обнаруживая существенное сходство с другими областями общечерняховского ареала, имеют ряд особенностей — каменное домостроительство, господство трупоположения в погребальном обряде, местные формы.
Устанавливаемые по письменным и археологическим источникам перемещения племен на территории Сарматии в конце II и III вв. вызывают порой острые дискуссии. О сарматах Северо-Западного Причерноморья имеются сводные публикации памятников Прутско-Днестровского междуречья; история сарматов и их взаимоотношений с соседями разработана в работах Э.А. Рикмана и зарубежных исследователей.
** Назовем специально по региону уже указанные труды Э.А. Рикмана12 и Г.Б. Федорова13, работы А.В. Гудковой14, диссертации и публикации Э.А. Сымоновича15 и Б.В. Магомедова16. Существенное значение имеют также исследования М. Б. Щукина17, а из трудов зарубежных ученых — статьи Г. Диакону18. лепной керамики. Наряду с этим в пределах региона зарегистрированы памятники так называемого северочерняховского типа с глинобитными и углубленными жилищами, с чертами биритуализма в погребальном обряде и своеобразными вещевыми комплексами. Это интерпретируется как результат складывания главной части Черняховского населения региона на основе эллинизированных позднее скифских и, возможно, также гето-фракийских этнических элементов с участием переходивших к оседлости сарматов, тогда как немногочисленное «се-верочерняховское» население с традициями пшеворского и вельбарского наследия принадлежало, скорее всего, к германцам (готам, гепидам, тайфалам), продвинувшимся сюда в первой трети III в.
С этого времени напор варваров на римские рубежи особенно усиливается. Это объясняется и прогрессирующим распадом родоплеменного уклада в их среде, и нарастающим ослаблением империи. Варварская вол-па, сдерживаемая римским сопротивлением в течение трех столетий, с огромной силой прорывается через Рейн и Дунай19. В наступлении против Рима самое активное участие принимало многочисленное и разнообразное население Причерноморья и Прикарпатья. Именно отсюда варвары не только неоднократно вторгаются на территорию придунайских и балканских провинций и наносят ряд тяжелых ударов городам Северного и Западного Причерноморья, но и предпринимают успешные морские набеги на побережья Малой Азии [245—247; 489]. Наиболее крупные походы причерноморских племен, которые именуются в источниках скифами и готами, приходятся на 40-е — 60-е годы III в., в их ходе в бассейнах Прута и Днестра складывается племенной союз визиготов (тервингов), а к востоку от него — такой же союз остроготов (грей-тунгов). Оба союза были полиэтничными, непрочными образованиями, но в их рамках разложение первобытнообщинного уклада интенсифицируется: «Грабительские войны,—писал Ф. Энгельс,— усиливают власть верховного военачальника, равно как и подчиненных ему военачальников» и таким образом «закладываются основы наследственной королевской власти и наследственной знати», а родовой строй «превращается в организацию для грабежа и угнетения соседей»20.
Процесс формирования классового общества и государства у причерноморских варваров был не менее сложным и противоречивым, чем процесс разложения рабовладельческого строя и зарождения феодальных отношений в Римской империи. Кризис последней, достигший своего апогея в 50-х — 60-х годах III в., постепенно идет на убыль — напуганные экономической разрухой, народными движениями и нашествиями варваров различные слои господствующего класса империи сплачиваются вокруг императорской власти. В конце III — первой трети IV в. реорганизованная империя мобилизует последние ресурсы и хотя ни рейнская, ни дунайская граница не знают прочного мира, крупные вторжения варваров временно прекращаются21. Готские вожди направляют теперь свои походы против вчерашних союзников и соседей, но непрочность их эфемерной державы обнаруживается уже при первом столкновении со вторгшимися в Восточную Европу азиатскими кочевниками, известными под общим названием гуннов: перейдя в 70-х годах IV в. Волгу, гунны сначала напали на аланов, живших в Подонье и Приазовье, а в 375 г. разгромили готов, уцелевшие остатки которых либо подчинились завоевателям, либо отступили за Дунай в пределы Римской империи22.
§ 7. Тира и нападение карпов на нижнедунайскую границу (214 г. н. э.)
В начале III в. ничто, казалось, не предвещало бурных событий наступающего столетия. Захвативший трон при поддержке дунайских легионов23, и тесно связанный с придунайскими провинциями Септимий Север подтвердил, хотя и с некоторыми ограничениями, дарованные его предшественниками привилегии Тиры (§ 17,2; § 18). Однако вскоре в ее окрестностях разыгрались события, оказавшиеся предвестием и началом грозного потока, который обрушился на нижнедунайский участок границы несколькими десятилетиями позже.
В начале 211 г. Септимий Север умер. Между его сыновьями, приобщенными к власти еще при жизни отца, существовала открытая вражда, и годом позже Каракалла приказал умертвить своего брата Гету, причем даже память об убитом подлежала истреблению. Это распоряжение выполнялось и в Тире: в латинском посвящении алтаря24 «за здравие господ наших императоров августов Л. Септимия Севера Пертинака и М. Аврелия Антонина» слова «и Геты цезаря» были нарочно выскоблены. Вслед за этим Каракалла стал готовиться к походу против парфян, но обнаружившееся обострение обстановки на рейнско-дунайской границе заставило его сначала обратиться на Запад. В 213 г. император добился стабилизации положения на Рейне и Верхнем Дунае, а весной следующего года выступил, наконец, в восточный поход. Молодой император направился прежде всего в Папнонию, угроза которой наметилась еще в предшествующие годы. Здесь была осуществлена реорганизация среднедунайского лимеса: часть Верхней Паннонии с городом Бригеционом была передана Нижней Паннонии, которую с этих пор возглавляли легаты консульского ранга25. В это время, по-видимому, Каракалла вмешался в конфликт между маркоманнами и вандалами и приказал убить вождя квадов. После этого император вступил в Дакию, где занимался устройством военных лагерей вдоль Дуная тогда же, как указывает Кассий Дион, были взяты заложники у пограничных даков. Неоднократно вызывавшие споры среди новейших историков анекдотические сообщения составителей императорских биографий позволяют предполагать, что при этом произошло столкновение римлян с готами. Затем император вместе с войском, предназначенным для участия в парфянском походе, перешел во Фракию.
Уцелевшие известия древних историков не называют в связи с пребыванием Каракаллы на Нижнем Дунае ни Тиры, ни других городов Нижней Мезии, но, обращаясь к эпиграфическим документам, можно указать группу надписей, содержащих сведения о событиях на Нижнем Дунае. Во главе этих документов стоит упомянутая выше надпись на мраморном алтаре из Эска, поставленном в честь заслуженного ветерана Аврелия Флавина. Выйдя в отставку, Флавии добился видного места в среде муниципальной знати: он стал членом городских советов в таких городах Нижней Мезии, как Тира, Дионисополь и Маркианополь, а в Эске возглавил совет колонии римских граждан и стал патроном ремесленной коллегии.
Уже сам по себе факт постановки в Эске, единственном городе Нижней Мезии, имевшем статус римской колонии, монументального памятника от имени члена тирасского совета другому члену того же совета, свидетельствует о месте Тиры в ряду городов Нижней Мезии и об активном участии высшего слоя ее граждан в жизни провинции. Вместе с тем надпись в честь Флавина делает возможными более конкретные наблюдения. Так, за «ревностную доблесть» (alacritas virtus), проявленную Флавином в сражениях «против врагов», он получил от «великого Антонина Августа» (то есть от Каракаллы) не только внеочередное повышение по службе, но и немалую денежную награду. От названия «врагов» сохранилась, к сожалению, лишь начальная буква С. Исследователи читали это место и предполагали, что Флавин отличился во время пребывания Каракаллы в Дакии и что карпы совершили в 214 г. набег на римскую территорию и были разбиты либо в районе Тиры, либо между Дионисополем и Маркианополем, также почтившими заслуженного воина избранием в свои советы. Повторное визуальное изучение памятника, вызванное попыткой дополнить поврежденное место и соответственно перенести воинские подвиги Флавина на Нижний Рейн, где римляне столкнулись в 213 г. с кельтским племенем кеннов, привело к существенному уточнению текста. Не только подтвердилось чтение в 12 строке, но оказалось, что в 14 строке читается (то есть «и весьма счастливо совершенные деяния»). Флавин был, таким образом, действительно награжден за доблесть, проявленную в сражении с карпахми, и притом «за деяния, счастливо совершенные у Тиры». Тройное упоминание о Тире в надписи из Эска окончательно утверждает документ в правах важного источника по истории Днестро-Прутского междуречья в первой четверти III в.
Правильность высокой оценки рассматриваемого памятника подтверждается надписью на другом алтаре, также происходящем из Эска. Начало текста утрачено, а сохранившиеся строки содержат слова («за ревностную доблесть против врагов и деяния, счастливо совершенные у Тиры»). Сходство формулировок в обеих надписях и то, что второй алтарь был воздвигнут августалом Титом Аврелием Артемидором, и которого совпадают с именем Тита Аврелия Флавина, делают вероятным предположение, что документы относятся к одному событию; вполне вероятно, что именно Флавин был патроном Артемидора.
Столкновение с карпами в 214 г. нашло, быть может, отражение и в некоторых других эпиграфических документах. Если согласиться, что оно подразумевается под «германской победой» императора Каракаллы, упоминаемой в посвящении «отеческому богу солнца Элагабалу», поставленном воинам Эмесской когорты в Интерциссе в августе 214 г., то для отражения врага были использованы вооруженные силы Нижней Паннонии. Кроме того, греческая надпись из Дионисополя, начертанная характерным угловатым шрифтом времени последних Северов, также связана с нападением карпов при Каракалле. Речь идет о посвящении Юпитеру Долихенскому «за спасение» не названного по имени императора, поставленном Марком Помпеем Лукием, консульским бенефициарием I Италийского Антонинова легиона и членом советов Каллатии, Дионисополя и Маркианополя. Поскольку известно, что почетное прибавление имени императора Антонина к названиям воинских частей, расположенных вдоль дунайской границы, имело место в первые годы правления Каракаллы, когда его были удостоены все легионы Паннонских провинций, дислоцированный в Нижней Мезии XI Клавдиев легион и ряд вспомогательных воинских подразделений, более чем вероятно, что и второй из легионов Нижней Мезии (то есть упоминаемый в посвящении I Италийский), заслужил это отличие за кампанию 214 г., а Лукий, являвшийся, вероятно, одним из участников сражения с карпами, был избран за свои заслуги, подобно Флавину, в состав советов близких к театру военных действий городов.
Устанавливаемое надписью из Дионисополя участие I Италийского легиона в отражении карпов дает основание предполагать, что Флавин служил именно в этом легионе. Гораздо более шаткой представляется догадка, будто Флавин был начальником расположенного в Тире римского гарнизона, во всяком случае, в надписи речь идет лишь о его личной доблести и никак не отмечена его роль военачальника.
Посвящение Лукия важно и тем, что оно расширяет сведения о городах Мезии, затронутых нашествием карпов в 214г. Кроме Маркианополя и Дионисополя, названных как здесь, так и в надписи Флавина, в события была вовлечена Каллатия. Если принять во внимание, что в документах из Эска речь идет об операциях, «счастливо завершившихся» неподалеку от Тиры, не лежащей на прямом пути от местожительства карпов к городам Южной Добруджи, то можно предположительно наметить ход событий. Тот факт, что в связи с нашествием карпов упоминается I легион (главный лагерь в Новах) и в то же время отсутствуют данные об участии в борьбе с ними подразделений XI легиона (главный лагерь в Дуросторе), позволяет допускать, что варвары переправились через Дунай вблизи от впадения в него Арджеша и устремились к побережью Черного моря, а возвращались на родину окружным путем и потерпели поражение на подступах к Тире. Нельзя отказаться и от предположения, что список упоминаемых в рассмотренных надписях центров — Маркианополь, Диописополь, Каллатия, Тира — не только заключает данные для определения примерного пути следования карпов, но и содержит перечисление городов, участвовавших со своими ополчениями в устранении возникшей угрозы.
Следует добавить, что некоторые из эпиграфических находок в Тире и ее окрестностях можно со значительной вероятностью связывать с тем же нападением карпов. К их числу относится прежде всего посвятительная надпись Митре на алтаре, грубо изготовленном из местного известняка. Памятник был поставлен по обету за посвятителя и его близких «при консулах Мессале и Сабине», соорудил его некий Ульпий Валент, miles classiarius, — воин, служивший на военном корабле. Учитывая время постановки алтаря (консульство Валерия Мессалы и Октавия Аппия Светрия Сабина приходится именно на 214 г. н. э.), естественно видеть в этом Валенте одного из рядовых участников операций, происходивших у Тиры, и это дает основание предполагать, что часть служивших на кораблях воинов была использована в ходе боевых действий против карпов.
Не менее интересны две другие надписи, обнаруженные у с. Беленькое. Первая представляет собою латинское посвящение некоего Гая Сервилия Понтика «за здравие непобедимого императора», имя которого не названо. Титул Invictus, эпизодически появляющийся в документах времени Септимия Севера, стал систематически применяться при Каракалле, в том числе и в нижнедунайских провинциях, причем в некоторых случаях без собственного имени императора. Это позволяет датировать посвящение Понтика временем единоличного правления Каракаллы и видеть в нем еще одного участника войны с карпами в 214 г. Но тогда в Лаисфене, сыне Мокки, названном во второй надписи из Беленького,— греческом надгробии, исполненном тем же своеобразным угловым шрифтом эпохи последних Северов, что и рассмотренная выше надпись Лукия из Дионисополя,— можно видеть внука одноименного архонта Тиры, упоминаемого в 181 г. Так как обе надписи обнаружены, ничто не мешает предположению, что посвящение воздвигнуто на месте сражения с карпами, в котором погиб Лаисфеи, похороненный на поле битвы. В этом случае находка надписей у с. Беленькое могла бы рассматриваться как указание на то, что боевые действия велись у берегов Бугского лимана, в двух десятках километров к юго-западу от Тиры. С другой стороны, в Понтике, не указывающем ни своего военного ранга, ни названия воинской части, в рядах которой он сражался за «непобедимого императора», естественней всего видеть демобилизованного ветерана, поселившегося в городе, на защиту которого он выступил в опасный момент вместе со своими сыновьями в рядах городского ополчения, в котором служил и Лаисфен. При такой интерпретации надписи из с. Беленькое указывают на то, что в Тире, как и во многих других провинциальных городах, было создано и функционировало гражданское ополчение, привлекавшееся к оборонительным операциям при особо ответственных и угрожающих обстоятельствах.
§ 8. Тира в середине III в. н. э. Разгром города готами и их союзниками
Таким образом Тира, являвшаяся далеко вынесенным на северо-восток форпостом лимеса Нижней Мезии и имевшая гарнизон, помещавшийся внутри цитадели, сыграла во втором десятилетии III в. роль утеса, о который разбилась первая, еще слабая волна движения варваров против Римской империи. К сожалению, имеющиеся источники не позволяют проследить за дальнейшими судьбами города во время новых варварских нашествий.
Здесь уместно напомнить, что с легкой руки Т. Моммзена в научной литературе неоднократно повторялось утверждение, будто прекращение выпуска тирасских монет после Севера Александра (222—235 гг.) прямо указывает на то, что этот город был разгромлен готами в первой половине 30-х годов III в.. А. Н. Зограф26, Э. Диль27 и П. Никореску (460, с. 379) относили разрушение Тиры ко времени Максимина28, А. И. Фурманская отодвигала его к 40-м годам III в.29, Р. Вулпе — к середине столетия [533, с. 171—172, прим. 100]. Высказывалось, впрочем, и мнение, что Тира была «беспрерывно заселенным местом со времени милетян до наших дней»30 и, в частности, «не прекратила своего существования в поздне-античное время»31, а постепенно «превратилась в славянский город Белгород»32. Такая концепция вела к предположению, что античная Тира не была разрушена с выводом римских гарнизонов из Дакии (271 г.), так как ее жители «предпочли не доводить дело до крайности и, видя безвыходность положения, добровольно перешли на сторону противника»33.
При оценке этих предположений необходимо иметь в виду, что тирасские монеты последнего Севера часто имеют ромбовидные надчеканки. Это дает основание допускать, что Тира, как и большая часть городов Нижней Мезии, приостановила при Максимине свою чеканку и здесь обращались монеты предшествующего царствования, денежные функции которых были подтверждены специальным клеймом34. Исходя из этого А. Н. Зограф предполагал, что город был разрушен готами в 238 г.35. К тому же году — точнее, к промежутку между провозглашением императорами Пупиена и Бальбина (16 апреля) и их гибелью (22 или 23 июля) — биограф этих императоров [SUA, Maxim, et Balb, 16, 31 относит сражение карпов с жителями Нижней Мезии, добавляя в следующем предложении со ссылкой на Дексиппа, афинского историка середины III в., что тогда же началась скифская война и был разрушен город Истрия. Буквальное понимание этого известия приводило к заключению об опустошительном готском набеге 238 г. и гибели Истрии36. Действительно, раскопки открыли яркую картину разгрома и последующего восстановления города около середины III в.37, но эпиграфические документы доказывают, что жизнь Истрии не была нарушена по крайней мере до 240 г.38, а при Гордиане (238—244 гг.) здесь продолжался выпуск монет. Поэтому приведенное выше свидетельство позднего и далеко не всегда достоверного составителя императорских жизнеописаний не должно оцениваться как точное указание на дату разрушения Истрии — в нем констатируется лишь начальный пункт многолетней борьбы Рима с нижнее дунайскими племенами, в ходе которой этот город был разгромлен (как полагают, в 267 г.— 400; 532 — или. во всяком случае, во второй половине 60-х годов III в. п. э.— 481).
Отодвигая дату разрушения Истрии к концу 60-х годов III в., мы не можем утверждать, что и Тира была также разгромлена только в это время. Однако такое предположение нельзя считать невозможным; во всяком случае, нет доказательств гибели Тиры в 238 г. Более того, имеются некоторые косвенные указания источников, позволяющие предполагать, что город просуществовал по крайней мере до середины III в. В самом деле, относящийся к 230—250 гг. итинерарий римского воина, служившего в рядах XX Пальмирской когорты лучников, называет Тиру на пути каботажного плавания от устьев Дуная к Ольвии.
Где присутствие римского гарнизона засвидетельствовано посвящением воинов, датированным 248 г. Показательны и монетные находки: и в Тире, и в Ольвии представлены монеты едва ли не всех императоров, сменявших друг друга в годы кризиса. В Тире это монеты Гордиапа III, Филиппа Араба, Траяна Деция, Требониаиа Галла, Валериана и Галлиена, Клавдия II, то есть всех правителей 238—270 гг., после чего появляются только монеты Диоклетиана, выпущенные в первое десятилетие его правления. Этого, разумеется, недостаточно для окончательных выводов, но ничто не препятствует предположению о том, что Тира и Ольвия были разрушены только во время массового похода причерноморских племен против балканских провинций Римской империи в конце 60-х годов III в.
Впрочем, военные действия на Нижнем Дунае с конца 30-х годов III в. прерывались лишь на краткие периоды. Пограничные племена возобновляли нападения всякий раз, когда война с персами или борьба между претендентами на императорский престол сулили надежду на успех. В 242 г. римская граница была прорвана и варвары дошли до Филиппополя; с 245 г. военные действия возобновились, и мир, заключенный в 247 г., был нарушен уже в следующем году, когда «скифы» осаждали Маркианополь. В 250-251 гг. война разгорается с новой силой, Маокианополь не устоял перед врагами, а некоторый успех римских войск под Никополем был сведен на нет поражениями при Берое и Абритте. Вторжения «скифов» продолжались и в следующие годы: в 253 г. приду-найские и задунайские варвары осадили Фессалонику и, уже в ближайшие годы подорвав римское владычество в Дакии, начали борьбу за утверждение на черноморского побережья. С середины 50-х годов бораны„ герулы и другие «скифские» племена организуют морские походы — сначала из босфорских гаваней вдоль восточного побережья Черного моря к Питиунту, Фасису и Трапезунду, а затем и вдоль западного побережья.
Если считать, что Тира, лежавшая в стороне от основных маршрутов сухопутных варварских нашествий предшествующего десятилетия, уцелела до 50-х годов III в., то трудно представить, что она не была разрушена в это время. В 258 г. «скифы» двинулись на юг одновременно по суше и морем, сосредоточили свои силы недалеко от Босфора и обрушились на беззащитные города Вифинии. Обострение кризиса империи па рубеже 50-х — 60-х годов повлекло за собой новые морские набеги варваров, беспрепятственно разорявших берега Черного, Мраморного и даже Эгейского морей. Особенно губительным был поход 267 г., когда «скифы», проплыв вдоль северо-западных берегов Черного моря, «вступили в Истрию и произвели много бедствий на римской земле». Отсюда варварский флот двинулся к Босфору, прорвался в Эгейское море и стал опустошать берега Малой Азии и Греции. Потерпев поражение на море, варвары стали отступать, двигаясь через Беотию, Македонию и Эпир 1245. В 269 г. новая коалиция — Зосим называет кроме «скифов» также готов, герулов и «певков» (бастарнов),— собравшись у реки Тираса, построила шесть тысяч кораблей и двинулась в поход. Провинциальные города оказали на этот раз серьезное сопротивление — Томы, Маркиапополь, Византии, Фессалоника успешно отразили врага римлян.
В сохранившихся известиях о событиях 269—270 гг. не может не привлечь внимания прямое указание Зосима на строительство варварского флота «у реки Тираса, впадающей в Понт». Не исключено, что когда тот же историк сообщает, что в 258 г. «скифы», готовясь к походу вдоль фракийского побережья, «стали заготовлять суда, воспользовавшись при их постройке помощью бывших пленников или тех, кто прибыл с целью торговли», речь идет о том же географическом районе. Заключать и на этом основании, будто варвары «могла ли использовать для построения флота материальные средства и знания граждан Тиры», не представляется, однако, возможным;; более вероятно, что упоминание в первом случае о реке Тирасе, а не об одноименном городе, указывает на то, I что к этому времени — то есть к 269 — 270 гг.— город был разрушен, а в самом деле, в середине III в. существование Тиры завершилось ката строфой, ясные следы которой сохранились в открытых раскопками напластованиях. Сооружения II—III вв. погибли при пожаре — об этом свидетельствуют золистые прослойки, остатки обгорелого дерева, следы огня на камнях и керамике. Картина сильного одновременного разрушения дополняется завалами кровельных черепиц. Дата этих разрушений может быть уточнена: в подвале, перекрывающем угол здания римского гарнизона, обнаружены соединенные окисью в один комок монеты Юлии Мамеи, Валериана и Галлиена. Эти находки позволяют установить, что подвал на развалинах здания предшествующего периода был построен не ранее 253 г., а здание подверглось разрушению во время одного из перечисленных нападений «скифов» в 50-х — 60-х годах III в., тогда же, по-видимому, попала в Тиру босфорская монета 251 г.
§ 9. Тира в конце III—IV в. н. э. Конец античного города
1. Археологические памятники поздней Тиры. До сравнительно недавнего времени судьба Тиры после варварских нашествий середины III в. была неизвестна, но накопившиеся материалы показывают, что разрушение жилых кварталов и цитадели не было концом ее истории. Размещался ли здесь после возобновления жизни новый римский гарнизон, неизвестно, но старая цитадель уже не использовалась, а ее полуразрушенные сооружения были перекрыты более поздними постройками. Наиболее важны для истории поздней Тиры остатки так называемого после готского дома и находившиеся в нем материалы. Сам дом невелик (площадь его около 55 м2); он пристроен с северо-восточной стороны к развалинам упоминавшейся выше круглой башни и состоял из двух помещений, расположенных углом по отношению к вымощенному каменными плитками двору. Хотя дом не утратил главных признаков античного без ордерного домостроительства, схема его нетипична, качество кладок невысокое — однорядные постелистые, приближающиеся к иррегулярной системе; материалом служили плохо выкадроваиные, часто необработанные плиты и блоки. О варваризации можно судить и по тому, что крыша дома была саманной или камышовой — в завале кровли залегал слой горелой глиняной обмазки, золы и углей.
Под завалом кровли и обрушившихся во время гибели дома верхних рядов стен сохранился закрытый вещевой комплекс, содержавший не