Советское руководство и европейская интеграция (40-е — начало 50-х годов)
Сравнивая высказывания обоих собеседников, поневоле приходишь к контрастному суждению: Черчилль — прожектёр-утопист, Сталин — трезвый реалист. Разумеется, если выйти за рамки этого диалога и вспомнить, что тот же Сталин при других случаях говорил совсем иное — например, о желательности «создать из Болгарии и Югославии двуединое государство», о «союзе славянских народов»18, то вывод о его реализме окажется далеко не очевидным. Тем более, если вспомнить практику создания им «социалистического лагеря», где суверенитет отдельных входивших в него стран оказывался чистой формальностью. Однако, насчёт того, что к моменту окончания войны Европа ещё не «дозрела» до интеграции как актуальной задачи дня, во всяком случае с точки зрения массовой психологии её народов, — в этом Сталин, пожалуй, был прав.
Другое дело — было ли это соображение главной и решающей причиной оппозиции руководства Советского Союза (как и следовавших за ним компартий) планам и проектам в духе «европейской идеи»? В этом позволительно усомниться. Общественное мнение никогда не играло для Сталина и его окружения роли ограничителя их мыслей и действий. На наш взгляд, более существенным фактором, определившим отрицательное отношение советского руководства к европейской интеграции, было то обстоятельство, что ни один из её проектантов не предполагал участия в ней Советского Союза, и, более того, такая интеграция означала фактически противопоставление всей, или почти всей, Европы Советскому Союзу. Об этом редко говорилось; пожалуй, из многочисленных проповедников европейской идеи прямо высказался лишь упоминавшийся выше Г.Брейлсфорд, причём в довольно специфическом контексте: Советский Союз был поставлен на одну доску с... фашистской Испанией; ни та ни другая страна, давал понять Брейлсфорд, не может стать членом единой Европы, пока не изменит своего внутреннего строя19.
В принципе, если стоять на почве тождества «единая Европа = демократическая Европа», против этой аргументации было бы трудно что-либо возразить. Но столь же ясно, что советское руководство такую аргументацию принять никак не могло, поскольку, помимо прочего, она подразумевала, что Советский Союз останется в Европе один, без союзников, перед лицом «единого капиталистического фронта». В лучшем случае из этого «фронта» выпадала бы только Испания, но это было небольшим утешением. Столь же мало оптимизма могла внушить программа демократических и даже антимонополистических преобразований, которую Брейлсфорд рисовал как непременное условие создания подлинно единой Европы; выглядело это вполне утопично — таким и оказалось в действительности. Вывод, с точки зрения обитателей Кремля, был очевиден: европейская интеграция была и остаётся орудием антисоветчиков, а тот, кто это высказал со всей ясностью, заслуживает соответствующей кары. Она и последовала — в виде бичующего памфлета Ильи Эренбурга, в котором Г.Брейлсфорд назван «бесчеловечным человеколюбцем», правда, не за европеизм, а за слишком мягкое отношение к немцам (кстати, побеждённую Германию он действительно считал — в отличие от победоносного Советского Союза — подходящим кандидатом в «единую Европу»)20.
Но, может быть, Брейлсфорд был исключением из «европеистов» и В.Липгенс был всё-таки прав, когда упрекал советских лидеров в чрезмерной подозрительности? Увы, это не так. Действительно, авторы различных европеистских проектов, как правило, вставляли в них дежурные фразы типа того, что они «не мыслят международного сообщества без равноправного, лояльного и основанного на доверии сотрудничества с СССР», как это говорилось в вышеназванном документе СФИО21, что «социалистическая внешняя политика должна проводиться в теснейшем взаимодействии с Союзом Социалистических Советских Республик», как было торжественно декларировано в «Бухенвальдском манифесте» от 13 апреля 1945 г., учредительном документе «Союза демократических социалистов» Германии22. Последний документ, кстати сказать, часто интерпретируется как ярчайшее выражение идеологии «третьей силы» — европейского неучастия в блоковом противостоянии, которая могла бы предотвратить «холодную войну», если бы не была лишена жизненной силы действиями США и СССР, а поскольку «Союз демократических социалистов» был задавлен совместными усилиями немецких коммунистов и советских оккупационных властей, то в данном случае вина однозначно возлагается на «Восток».
Можно ли, однако, считать «Бухенвальдский манифест» (рассмотрим его как пример левых, но некоммунистических концепций) программой «третьей силы»? Ведь идея «взаимодействия» с СССР осталась на уровне простой декларации, а конкретно программа «социалистической внешней политики» предусматривала только «примирение немцев с поляками и французами» (как будто только эти две нации стали жертвой нацистской агрессии!) и «вхождение Германии в англо-саксонский культурный круг»23. Это не так уж далеко от идей будущей фултонской речи Черчилля. Ничего похожего на «третью силу» здесь обнаружить невозможно.
Не лучший вариант избрало и официальное руководство воссозданной социал-демократической партии Германии во главе с Гротеволем, Гниффке и Дарендорфом. Чтобы обойти «слева» коммунистов, они выдвинули лозунг «восточной ориентации», что подорвало их кредит и у Запада, и у большинства немцев и вдобавок отнюдь не спасло от потери самостоятельности в рамках вскоре образованной СЕПГ.
Если оценивать действия тогдашнего советского руководства, то ему, разумеется, можно предъявить немало претензий и упрёков: идейную борьбу оно подменяло окриками и грубыми административными мерами (история создания той же СЕПГ — показательный пример, если говорить о германских делах). Но, по нашему мнению, было бы вряд ли правомерно добавлять сюда ещё один упрёк — что со стороны СССР не было оказано должной поддержки европейским левым, выступавшим за единую Европу в виде «третьей силы». Увы, левые не смогли или не захотели создать убедительную концепцию такого рода (если говорить о коммунистах, то с ними вопрос был ясен — они, конечно, не хотели), так что поддерживать-то, по существу, было нечего, а соглашаться на «европейский проект» как на простое распространение «англо-саксонского культурного круга» — это явно противоречило национальным интересам СССР, даже если отвлечься от императивов коммунистической идеологии. Другое дело — насколько адекватно были найдены методы ответа на вызов европейской (вернее, западноевропейской) интеграции со стороны СССР в ситуации, когда он уже возглавлял «социалистический лагерь». Об этом — во второй части статьи.
* * *
Первым практическим шагом европейской интеграции стал так называемый «план Шумана»: на его основе было создано «Европейское объединение угля и стали», являвшее собой первую в Европе наднациональную организацию, в управление которой перешла тяжёлая промышленность шести стран — ФРГ, Франции, Италии, Бельгии, Голландии и Люксембурга. План был обнародован в виде декларации французского правительства от 9 мая и стал предметом обсуждения на Лондонской конференции министров иностранных дел США, Англии и Франции, проходившей с 11 по 13 мая 1950 г.
Первая реакция советских аналитиков на этот план появилась необычайно быстро, можно сказать, почти мгновенно. В «Краткой справке» по итогам Лондонской конференции, составленной четырьмя авторами, представлявшими, очевидно, некий мозговой центр тогдашнего МИДа (Г.Ф.Саксин, В.Г.Трухановский, Н.Ф.Луньков, Г.А.Ратиани), по поводу «предложения Шумана» прежде всего категорически заявлено, что оно «внесено им по указанию американского правительства»24. Далее столь же категорично утверждается, что «основной смысл этого предложения заключается в том, чтобы под руководством американских правящих кругов создать в Западной Европе военно-промышленную базу для агрессивного западного блока». По сути, единственным доводом в пользу тезиса об «американском плане» стало то, что в его разработке «активное участие принимал Моне (так в тексте; правильно Моннэ. — А.Ф.), французский миллиардер, тесно связанный с американскими финансовыми кругами».
В справке отмечается, кроме того, что планируемое объединение («слияние») индустриальных мощностей Франции и ФРГ будет «конкурентом» Великобритании, в связи с чем английский министр иностранных дел Э.Бевин занял по отношению к французской инициативе «осторожную позицию». Контрастом подчёркнуто позитивное отношение к ней со стороны ФРГ, хотя выбранный для подтверждения этого тезиса пассаж из выступления канцлера Аденауэра 11 мая (в изложении четвёрки: «осуществление этого проекта предоставит возможность германским капиталистам проникнуть во французские колонии в Африке»), разумеется, отражает не главное в интересе западногерманских кругов к «плану Шумана». Заканчивается раздел (и вся справка) изложением «демагогического заявления» Шумана о «возможном участии СССР и стран Восточной Европы в его плане»: мол, русские в принципе могут претендовать на «право контроля над Лотарингией и английскими промышленными центрами», но лишь в том случае, если западные державы получат право контроля над «индустриальными бассейнами Урала и Кавказа»25.
Оценивая эту первую советскую реакцию на «план Шумана» и сравнивая её с прогнозами, которые ранее давались МИДом относительно возможной повестки дня и решений Лондонской конференции, можно отметить известное снижение алармистского тона. В справке от 26 апреля, например, предрекалось, что три державы «выдвинут демагогическое предложение о проведении общегерманских выборов или плебисцита об объединении Германии», поставят вопрос о включении Западного Берлина в ФРГ в качестве 12-й земли и даже примут «совместную декларацию, требующую возвращения Германии находящихся сейчас под управлением Польши территорий за линией Одер-Нейсе»26. Ни один из этих крайне неприятных для советской стороны сюжетов в Лондоне не был затронут, и этот факт был воспринят аналитиками МИДа с чувством явного облегчения. В этом контексте «план Шумана» был воспринят скорее как некое отступление Запада от крайне агрессивного курса, если и грозящее чем-то, то лишь в долгосрочной, но никак не в краткосрочной перспективе. Соответственно если справка от 26 апреля завершалась изложением развёрнутой программы «ответных мер», то в документе от 14 мая ничего подобного уже не было. Вряд ли это было упущение авторов, вызванное спешкой или атмосферой выходного дня. В целом первая реакция на «план Шумана» была спокойной.
Тот же тон характерен для аналитических материалов МИДа в последующий период. Обострение международной обстановки в связи с началом войны в Корее вызвало некоторое увеличение записок и справок по вопросу о «ремилитаризации Западной Германии», однако на первом месте в них фигурировали цифры (крайне противоречивые и малообоснованные) о немецких «военных формированиях» и о военном производстве, фамилии «бывших гитлеровских генералов», используемых в качестве «советников» западных оккупационных властей, факты о репрессиях против коммунистов и т.д. Не делалось никакого различия между «атлантизмом» и «европеизмом»; характерной была формула о «вовлечении ФРГ в "европейское содружество", т.е. в Североатлантический пакт», причём по труднообъяснимой логике в первую очередь критика обращалась против «Европейского Совета» (правильно «Совет Европы». — А.Ф.), который занимался чисто гуманитарными вопросами, и лишь во вторую, невнятной скороговоркой — против планов экономической интеграции (впрочем, сам такой термин ещё не употреблялся). Характерно, что в документе 3-го Европейского отдела МИД СССР от 5 сентября 1950 г., направленном за подписью его начальника М.Г.Грибанова министру иностранных дел СССР А.Я.Вышинскому, содержится рекомендация отложить посылку каких-либо официальных протестов западным державам по поводу ремилитаризации Западной Германии, равно как и развёртывание соответствующей кампании в прессе.
Ситуация изменилась, когда переговоры по «плану Шумана» завершились достижением согласованной позиции всех его участников и был вначале парафирован, а затем и подписан договор об образовании ЕОУС (соответственно, 19 марта и 18 апреля 1951 г.). В МИДе развернулась лихорадочная работа по подготовке справок и рекомендаций для руководства. Результаты, как уже отмечалось в нашей историографии, были весьма скудными: речь шла не об анализе, а скорее, о «разоблачении», подготовке аргументов для контрпропаганды. Пиком этой кампании стали советская нота правительству Франции от 11 сентября 1951 г. и статья Ю.Жукова в «Правде» от 22 сентября с её характерной концовкой: «План Шумана — это война! План Шумана — это безработица, нищета, голод!»27
Что касается пропаганды «друзей», то она, выходя за рамки не только фактов, но и элементарной логики, подрывала порой даже единственно имевший отношение к реальности лозунг советской дипломатии и «движения сторонников мира» в Европе — об угрозе возрождения германского милитаризма. В самом деле, если, как утверждалось в одном из документов правительства ГДР, «к настоящему времени самым ужасным и зловещим мероприятием правительства Аденауэра по ремилитаризации Западной Германии является участие в плане Шумана»28, то выходило, что консервация структур вермахта, создание военных баз, засилье в госаппарате бывших нацистов, репрессии против антифашистов — всё это нечто второстепенное, а вот истинная угроза исходит от... французов и тех немцев, которые хотят с ними сотрудничать в сфере экономики.
Впрочем, может быть, в советском руководстве (как и в МИДовском сообществе) искренне заблуждались насчёт «военной компоненты» ЕОУС? А может быть, и не заблуждались вовсе, а она, эта компонента, действительно там имманентно присутствовала, так что критика «плана Шумана» и участия в нем ФРГ была в принципе оправдана, хотя и не в такой утрированной форме, как это практиковалось в ГДР? Интересно, что единственный, пожалуй, российский историк, поставивший себе задачу серьёзно, на основании первоисточников исследовать отношение СССР к «плану Шумана», К.П.Зуева, как раз на эти вопросы ясного ответа не даёт. С одной стороны, она пишет, что «представители стран Запада и сами нередко давали повод для подозрений относительно связи "плана Шумана" с ремилитаризацией Западной Германии». С другой стороны, отмечая «односторонность» записки по этому поводу, составленной «ведущим экономистом МИДа», она, тем не менее, утверждает, что её автор «не без основания указывал, что "план Шумана" имеет своей целью восстановление и военного потенциала Западной Германии, что, собственно, не скрывали и его творцы»29.
Думается, пора всё-таки поставить все точки над i. «Повод» — это одно, «основания» — совсем другое; если Шуман говорил: «ЕОУС сможет открыть путь для военного сотрудничества между заинтересованными странами», — из этого не следует, что такое сотрудничество было его целью (и тем более основной); если Франция предложила ликвидировать Международный орган по Руру, то это никак не довод в пользу тезиса о потворстве западногерманскому милитаризму — иначе придётся обвинить в этом и... СССР, который всегда выступал против этого органа. Словом, называть советскую критику «плана Шумана» «односторонней» — это, по нашему мнению, слишком щадящая характеристика; налицо было стопроцентно фальшивая и неубедительная пропаганда30. Заметим вдобавок: неубедительная и для тех, кто её санкционировал. Во всяком случае, на полях одного из первых проектов ноты французскому правительству по вопросу о «плане Шумана» (он был подготовлен в 1-м Европейском отделе) против стандартных пассажей типа: «план