Советское руководство и европейская интеграция (40-е — начало 50-х годов)
Можно ли найти в архивных документах МИДа признаки альтернативного подхода к планам европейской интеграции, которые проводили бы различие между экономическими и военнополитическими её аспектами и не рассматривали бы связь этих аспектов как нечто заранее предопределённое и неизбежное, в которых, наконец, можно было бы усмотреть какую-то симпатию к идее «третьей силы» в Европе?
На определённые размышления в этом плане может натолкнуть анализ предыстории известной «сталинской ноты» 1952 г. по германскому вопросу. Рассмотрим соответствующие факты. Уже в одном из первых проектов «основных положений мирного договора с Германией» (он был составлен руководителем 3-го Европейского отдела Грибановым и главой Миссии СССР в ГДР Г.М.Пушкиным и представлен руководству МИДа 15 сентября 1951 г.) содержится формулировка, достаточно явно направленная против ЕОУС:
«Угольная и сталелитейная промышленность Германии не должна включаться ни в какие всемирные или европейские объединения, связанные с реализацией агрессивных планов участников этих объединений, создающих угрозу миру и безопасности народов»32.
Проект этот был переработан, несколько по-иному структурирован; цитированная выше и фигурировавшая ранее в пункте 16 проекта фраза, стала частью пункта 3 раздела «Экономические положения», сохранившись, однако, в первозданном виде. Новый вариант 30 сентября 1951 г. был представлен В.М.Молотову, которому в тогдашней системе партийно-государственной иерархии принадлежало право определять, выносить ли тот или иной внешнеполитический документ на обсуждение «Инстанции» и в каком виде (это не делало его ключевой фигурой в принятии решений — ею оставался Сталин, и на них, возможно, могли влиять и другие члены Политбюро33, однако значение исполняемой Молотовым первоначальной экспертизы «входящих сигналов» не следует недооценивать). Проект был обсуждён в тот же день (или, вероятно, вечер) и возвращён в 3-й Европейский отдел с карандашными пометами в тексте и на полях. Мы не знаем, кто присутствовал при обсуждении (скорее всего, министр Вышинский и, вероятно, кто-то из Внешнеполитической комиссии ЦК ВКП(б), поскольку на сопроводительном письме к проекту имеется исходящий номер с аббревиатурой «ВК»34), однако вполне очевидно, что пометы, кто бы их ни сделал, отражали замечания лица, руководившего обсуждением, — Молотова. Помимо прочих тезисов проекта, его внимание привлёк и тот, что касался «угольной и сталелитейной промышленности Германии» и фиксировал крайне негативное отношение к европейской экономической интеграции. Против соответствующей фразы (приведённой выше) на полях стоит: «Это по газет.», т.е. «по-газетному», в слишком агитпроповском стиле, не подходящем для дипломатического демарша.
19 октября Грибанов посылает министру новый проект, «исправленный» в соответствии с его «указаниями». Пункт 4 «Экономических положений» в нём объединён с предшествующим, где шла речь о Руре как «неотъемлемой части Германии» и об упразднении органов, созданных «до вступления в силу мирного договора с иностранными державами по контролю над Руром», однако полностью сохранилась формулировка, вызвавшая замечание Молотова; оно было, видимо, сочтено несущественным.
«Антиинтеграционная» формула осталась и в новом проекте 3-го Европейского отдела, датированном 20 января 1952 г.35, но в подписанном заместителем министра иностранных дел А.А.Громыко пакете документов для «Инстанции» (с традиционным наименованием адресата «Товарищу Сталину И.В.»), очевидно просмотренном и одобренном Молотовым, она уже отсутствует. Нет её и в тексте «Основ мирного договора с Германией», приложенном к нотам правительствам США, Англии и Франции, которые Громыко вручил послам этих стран 10 марта 1952 г.
Нота вызвала почти единодушную реакцию отторжения в ведущих органах СМИ Запада, что отразило объективное состояние тогдашних отношений Восток-Запад. Пожалуй, одим из немногих диссонансом прозвучал комментарий «Франс пресс»: агентство, отражавшее позиции официальных французских кругов, намекало, что советское предложение о внеблоковом статусе объединённой Германии можно было бы обсудить, если бы с советской стороны ясно дали понять, что оно не распространяется на немецкое участие в Совете Европы и «плане Шумана»36. Понятно, что если бы советская программа, как это первоначально предусматривалось, однозначно исключила такое участие, то никаких «диссонансов» в западном лагере вообще не появилось бы. Отсутствие «антиинтеграционного» мотива в окончательной редакции советской ноты может в этом контексте трактоваться как чисто тактический шаг, направленный на стимулирование «межимпериалистических противоречий», а не как свидетельство принципиальных подвижек в советском отношении к строительству «единой Европы».
Это, по-видимому, самое правдоподобное объяснение, но не единственно возможное. Дело в том, что в последний год своей жизни Сталин всё больше склонялся к идее о неизбежности в будущем глубокого конфликта между США и Западной Европой, и это в значительной мере обусловливало довольно благодушное отношение с его стороны к перспективе усиления милитаристских и даже неонацистских тенденций в ФРГ. Многие исследователи обнаруживают в той же мартовской ноте 1952 г. явную апелляцию к немецкому национализму. И дело не в субъективных аберрациях одного Сталина. Ещё ранее, на Пражском совещании восьми министров иностранных дел «восточного блока», глава советской делегации В.М.Молотов, видимо, немало удивил присутствующих «друзей», когда призвал не ставить на одну доску всех гитлеровских генералов и не очень нападать на правительство Аденауэра, чтобы не упустить из виду главного врага — Америку37. Конечно, такой поворот в сторону «германской ориентации» был связан с крупными издержками: он мог ослабить антифашистский мотив в советской политике и пропаганде, в принципе весьма эффективный. Апелляция к антиамериканскому «европеизму» была бы более логичным вариантом. Трудно сказать, рассматривался ли подобный поворот в кругах высшего советского руководства. Пожалуй, единственным доводом в пользу этого тезиса может служить интересный факт, отмеченный в исследовании К.П.Зуевой: негативное упоминание о «плане Шумана» присутствовало в докладе Л.П.Берии по поводу 34-й годовщины Октябрьской революции 6 ноября 1951 г., однако в Отчётном докладе XIX съезду партии (октябрь 1952 г.) об этом плане нет ни слова38. В сочетании с изъятием соответствующего пассажа из текста готовившейся мартовской ноты 1952 г. по германскому вопросу это уже можно интерпретировать как тенденцию.
Тенденция эта если и была, то вскоре прервалась. Послесталинское руководство СССР взяло вначале курс на установление предпочтительных отношений с США, что ярко проявилось уже на Берлинской конференции министров иностранных дел четырёх держав в январе-феврале 1954 г. Глава советской делегации В.М.Молотов, продолжая метать громы и молнии по поводу планов создания Европейского оборонительного сообщества, неожиданно продемонстрировал поистине революционное изменение традиционной советской позиции в отношении НАТО — вплоть до намёков о возможности присоединения к нему39, что позднее получило официальное подтверждение в ноте Советского правительства правительствам западных держав от 31 марта 1954 г. Вопрос о серьёзности этого демарша требует, разумеется, дополнительного изучения, но в аспекте нашей темы важнее то, что ревизия отношения к НАТО не сопровождалась каким-либо смягчением полемики против европейских интеграционных планов, которые тогда вылились в проект «Европейского оборонительного сообщества» (ЕОС). Многие западные авторы недоумённо гадают над «странностью» советской политики: ценность ЕОС как военной организации, даже если бы её удалось создать, была очень сомнительной, тогда как НАТО представлял собой уже в те годы достаточно эффективно действовавший механизм, так что с точки зрения оборонных интересов СССР именно против НАТО следовало направлять главный удар в дипломатии и пропаганде. В действительности, ситуация была обратной. Более того: когда после провала ЕОС была осуществлена модель прямого вступления ФРГ в НАТО, причём с менее жёсткими мерами контроля в отношении создаваемого бундесвера, чем это предусматривалось в отношении западногерманского контингента в планировавшемся ЕОС, это не вызвало особо резкой реакции со стороны СССР. Пропаганда, естественно, бушевала и грозила всяческими «тяжёлыми последствиями» для тех, кто «потворствует немецкому реваншизму и милитаризму», однако в реальной политике всё выглядело по-иному: началось массированное сокращение вооружённых сил, был заключён Государственный договор с Австрией и, наконец, главного «реваншиста» Аденауэра с поклоном пригласили посетить Москву в целях нормализации двусторонних отношений. Судя по всему, вариант «атлантической интеграции» (ЗЕС-НАТО) устроил советское руководство куда больше, чем «европеистский» проект.
Некоторый интерес к «европеистским» моделям безопасности как более приемлемой альтернативе НАТО обнаружился, когда в преддверии визита Аденауэра в Москву со стороны его неофициальных эмиссаров (или тех, кого в советском руководстве считали таковыми) стали выдвигаться идеи о «совмещении» концепции ЗЕС и советского плана общеевропейской безопасности, выдвинутого ранее, на Берлинской конференции 1954 г. (об этом шла речь в беседе советского дипломата А.Г.Ковалёва с главным редактором «Ди вельт» Г.Церером 11 июня 1955 г.)40.
Подобные идеи, очевидно, присутствовали и у западногерманских социал-демократов; во всяком случае, в одной из плановых разработок МИДа к предполагавшейся встрече с делегацией СДПГ в перечне возможных вопросов со стороны гостей назывался такой: «Как относится СССР к плану СДП по созданию европейской системы безопасности путем вступления желающих европейских стран в ЗЕС?» Характерен и рекомендуемый ответ: «Предложение СДП можно было бы принять во внимание, если бы ЗЕС не носил подчиненного характера НАТО. Этот вопрос можно было бы обсудить, если ЗЕС не будет подчинен НАТО»41. Интересное совпадение: данная разработка датирована тем же днём — 11 июня 1955 г., когда имела место беседа Ковалёв-Церер.
Все эти идеи остались, однако, на уровне информационно-плановой работы и в практической дипломатии оказались невостребованными. Причин тому можно привести немало. Оформление жёсткой блоковой структуры в тогдашней Европе (в ответ на вступление ФРГ в НАТО был создан Варшавский пакт) снижало, если вообще не сводило на нет, реалистичность общеевропейской модели безопасности. Согласилось ли бы, положим, тогдашнее советское руководство с тем, чтобы «отпустить» кого-либо из «желающих» членов ОВД в ЗЕС, даже если бы последний был реформирован в сторону отделения от НАТО? Согласились ли бы в НАТО на такую «расцепку»? Были ли в Европе достаточно влиятельные силы, чтобы добиться такой эволюции ЗЕС и НАТО? Очень и очень сомнительно.
Заметим и ещё один момент: если в концептуальном плане советские оценки военно-политического аспекта европейской интеграции могли меняться, то отношение к принципу наднациональности и его воплощению в экономической сфере (ЕОУС — Общий рынок — ЕЭС) оставалось неизменно отрицательным, хотя именно от экономического аспекта движения за «единую Европу» угрозы безопасности для СССР было менее всего. Более того, опыт Западной Европы мог бы стать полезным образцом для более органичной интеграции в рамках «социалистического содружества». Конечно, остается спорным вопрос, была ли такая интеграция возможна в принципе.
Невостребованные в прошлом и ставшие историей политические проекты и инициативы могут обрести новую жизнь в ситуации, когда исчезают факторы, обрекавшие их ранее на неудачу. Именно такова нынешняя ситуация в Европе. В этом отношении анализ исторического прошлого, сложного процесса развития доктрины и практики внешней политики нашей страны, приобретает особую актуальность. Тем более, что там были не только издержки и ошибки, но и, как мы старались показать, определённые выходы на более объективные оценки и менее идеологизированные варианты решений.
Примечания
См.: Чубарьян А.О. Советское руководство и некоторые вопросы европейской интеграции в начале 50-х годов // История европейской интеграции (1945 — 1994) / Под ред. А.С.Намазовой и Б.Эмерсон. М., 1995. С. 108 — 117; Зуева К.П. «План Шумана» и Советский Союз // Там же. С. 55 — 67; Размеров В.В. Брюссельский пакт и план Плевена в советской внешнеполитической пропаганде // Там же. С. 129 — 140. См. также работы зарубежных авторов, которые начали заниматься данной тематикой гораздо раньше: Toernudd К. Soviet attitudes toward non-military regional co-operation. Kobenhavn; Helsinki, 1961; Dutoit B. L'Union Sovietique face a 1'integration europeenne. Lausanne, 1964; Zellentin G. Die Kommunisten und die Einigung Europas. Frankfurt a. M, 1964; Schulz E. Moskau und die europaische Integration. München, 1977.
Чубарьян А.О. Указ. соч. С. 110, 115.
Цит. по: Ржешевский О.А. Война и дипломатия: Документы, комментарии (1941 — 1942). М., 1997. С. 28.
Филитов A.M. Европа в советских планах послевоенного устройства // История европейской интеграции. С. 17.
Лот В. Планы военного времени и обсуждение условий европейского союза // Там же. С. 11.
Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны 1941 — 1945 гг. Тегеранская конференция руководителей трех союзных держав — СССР, США и Великобритании, 28 ноября — 1 декабря 1943 г. М., 1984. С. 105.
Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны 1941 — 1945 гг. Конференция представителей СССР, США и Великобритании в Думбартон-Оксе (21 августа — 28 сентября 1944 г.). М., 1984. С. 100, 124 — 126.
См.: Мир/Peace: Альтернативы войне от античности до конца второй мировой войны: Антология / Отв. ред. Ч. Чэтфилд, P.M. Илюхина, М., 1993. С. 317.
Автор опросил широкий круг российских франковедов, пытаясь выяснить, известно ли им что-либо о такой «директиве» или обсуждении данного вопроса между представителями Отдела международной информации (организации — наследника и продолжателя Коминтерна) и французскими коммунистами. Ответы были однозначно отрицательными.
Europa-Foderationsplane der Widerstandsbewegungen, 1940 — 1954 / Eine Dokumentation gesammelt und eingeleitet von W. Lipgens. München, 1968. S. 240.
Ibid. S. 22.
Ibid. S. 191.
Ibid. S. 203.
Kettenacker L. Grossbritannien und die zukunftige Kontrolle Deutschlands // Britische Deutschlands- und Bestzungspolitik, 1945 — 1949 / Hrsg. J. Foschepoth, R. Steininger. Paderbom, 1985. S. 33.
Grantham J.T. Hugh Dalton and the international post-war settlement: Labor Party foreign policy formulations 1943/1944 // Journal of Contemporary History. 1979. N 4. P. 717.
Schieder Th. Handbuch der europaischen Geschichte. Stuttgart, 1979. Bd. 7/1. S. 324.
СССР и германский вопрос, 1941 — 1949. Т. 1: 22 июня 1941 г. — 8 мая 1945 г. М., 1996. С. 563 — 564.
См.: Марьина В.В. Дневник Г. Димитрова // Вопросы истории. 2000. № 7. С. 46.
См.: Мир/Peace. С. 317.
См.: Эренбург И. Адвокат дьявола // Война и рабочий класс. 1944. № 15. С. 25 — 27.
Europa-Foderationsplane... S. 207.
Overesch M. Deutschland, 1945 — 1949: Ein Lietfaden in Darstellung und Dokumenten. Dusseldorf, 1979. S. 174.
Ibid. S. 175.
Архив внешней политики Российской Федерации. Ф. 082. Оп. 37. Д. 10. П. 200. Л. 52. (Далее — АВП РФ). Вся справка содержит 8 страниц текста (л. 47 — 54), причём «плану Шумана» посвящён последний, самый большой раздел (л. 51 — 54). Она была подготовлена 14 мая, уже на следующий день после закрытия Лондонской конференции (!). Видимо, для того, чтобы подчеркнуть оперативность своей работы и своё служебное рвение, авторы перед датой весьма необычным образом обозначили ещё и день недели — «воскресенье».
Там же. Л. 54.
Там же. Л. 38 — 46.
См.: Зуева К.П. Указ. соч. С. 60 — 61.
АВП РФ. Ф. 082. Оп. 38. Д. 108. П. 239. Л. 74. В архиве отложился немецкий текст документа с приложением русского перевода весьма