Римско-германское противостояние в IV в. н.э.
М. Грант утверждает, что одной из главных причин падения Римской империи на Западе является то, что Рим был не готов инкорпорировать в свою империю германцев166. Более того, понимая опасность чрезмерного усиления германцев в армии, а значит и во власти императоры, и в особенности Валентиниан I и его брат активно боролись за нейтрализацию усиления германцев и пытались не допустить слияния варваров с жителями провинций. Так, например, долгое время запрещались смешанные браки167, что поддерживало чувство национальной розни и презрения с обеих сторон. Сохранение такой сегрегации, притом что было вообще трудно приспособить германский быт к римским условиям168, привело к росту национального самосознания в первую очередь у германцев, поэтому даже в VI в. остготы возмущались попытками дать римское образование наследнику готского престола169.
Валентиниан I в 367 г., уступив просьбам жены и тещи170, провозглашает августом своего 8-летнего сына Грациана. Конечно, малолетний август никакой роли долгое время не играл, однако Империя получила еще одно доказательство прочности новой династии и время, чтобы осознать Грациана в качестве будущего полноправного правителя. Вообще правление Валентиниана I и Валента стало примером редкого согласия двух (а формально и трех) августов, которого не могли добиться со времен Диоклетиана и Максимиана. Хотя оба правителя были родными братьями, они были совершенно разными людьми и, по-видимому, по разному хотели добиться одной общей цели, хотя оба были талантливыми администраторами171. Однако, если Валентиниан был «офицером до мозга костей», то Валент скорее организатором и финансистом172.
Возросшая на некоторое время эффективность бюрократического аппарата позволила обоим августам еще раз попытаться административными методами добиться повышения обороноспособности государства и затормозить процесс германизации армии. «Кодекс Феодосия» отражает целый ряд мер, предпринятых для привлечения граждан Империи в армию. Главным злом к тому времени стало повальное дезертирство и укрывательство хозяевами имений зависимых людей от конскрипции, что все более жестоко наказывалось императорами173, из которых Валентиниан I вообще был известен своей свирепостью и жестокостью174, которые, впрочем, были более необходимы правителю в условиях такого разложения всего государственного организма и общества175, чем умение писать красивые речи и воззвания, как это делал Юлиан. Добровольцы же наоборот получали налоговые льготы причем не только для себя, но и для членов своей семьи176.
Во многом эпоха 364–375 гг. была схожа с временами Диоклетиана-Максимиана и могла привести к столь же существенным результатам в деле продления существовании Pax Romana, если бы не прогресс германских племен и прихоти судьбы. Так, например, неизвестно чем бы могли закончиться операции Валентиниана I на среднем Дунае, если бы он так скоропостижно не скончался от апоплексического удара. Огромная зависимость судьбы Империи от его личности не позволила в должной мере завершить его мероприятия177 его преемникам. Во всяком случае, разорение населения провинций налогами, с которым на региональном уровне успешно боролся еще цезарь Юлиан178, в это время приостановилось, и налоговое бремя даже понизилось179. Недостающие деньги казна получала за счет разгрома языческих храмов и конфискации их имущества, а так же за счет откупов, которые платили землевладельцы за своих колонов, которых они не пускали в армию. Конечно, там где императоры не могли проконтролировать сборы лично немедленно начались злоупотребления и откровенный грабеж подданных, что отрицательно сказалось на положении многих провинций, однако Валентиниан I, очень суровый с простолюдинами с высокопоставленными военными и чиновниками никогда не ссорился180. Возможно потому, что помня о своем незнатном и провинциальном происхождении, он старался не раздражать очень влиятельную на Западе аристократию, в первую очередь римскую, которая имела большую власть, в то время как на Востоке высший слой общества представляли потомки людей, выдвинувшихся при Константине и его сыновьях181.
После смерти Валентиниана I в ноябре 375 г. на Западе августом был провозглашен его малолетний сын Валентиниан II, то есть практика подготовки к трону заранее продолжилась. Одновременно была исключена возможность провозглашения солдатами какого-либо другого августа в отсутствие поблизости соправителей покойного императора182. Грациан обрел самостоятельность и, к зависти Валента, популярность в войсках, хотя источник утверждает, что он был не создан для правления, при том, что обладал большими достоинствами183. Однако Грациану, хотя и не лично, удалось поддержать престиж Империи. Наиболее ярким событием, подтверждающим этот тезис, является битва при Аргентарии (ныне Кольмар) в феврале 378 г., где якобы было уничтожено до 30 тысяч аламаннов-лентиензов из сорока тысяч вторгшихся184. Рассматривая это сражение, пожалуй вряд ли следует доверять цифрам, приводимым Аммианом, так же, как он и сам не доверял сведениям, которые (до 70 тысяч) преувеличивали размер орды185.
Эта победа, вряд ли соразмерная триумфу римского оружия при Аргенторате, тем не менее была одержана очень вовремя, однако ради нее была задержана часть войск, отправленных на Восток в помощь Валенту против готов, что в сочетании с целым рядом причин и случайностей привело к Адрианопольской катастрофе. В целом же, Валентиниан I и Грациан достигли главной цели – вновь переориентировали варваров на инкорпорирование и сотрудничество с Империей, отбив все попытки нарушить рубежи и систему международных отношений, созданную династией Константина. С этого момента вплоть до начала V в. на рейнском и верхнедунайском участке имперской границы царит относительное военное затишье186. Это повлияло на Грациана, который в связи с миром стал таким приверженцем варваризации римской армии и государства, что своим покровительством германским и аланским отрядам вызвал недовольство солдат187 и предрешил свою гибель в 383 г. результате мятежа и узурпации Магна Максима, чей комит Андрагаций и убил Грациана188. И хотя Г. Дельбрюк категорически отрицает возможность какого-либо чисто римского военного мятежа, так как считает, что римская армия переставала существовать еще при Константине Великом, сменившись германскими отрядами на имперской службе189, определенная борьба национальных группировок в легионах Грациана наверное все-таки происходила. Так, например, полководцы германского происхождения имели и демонстрировали свои политические предпочтения, которые скорее всего часто расходились с интересами римской аристократии или христианских епископов, влияние которых при Грациане беспрецедентно усилилось190.
На Востоке после относительно успешных готских кампаний Валента 367–369 гг. варвары были вынуждены поплатиться за свою помощь Прокопию, хотя они и оправдывались тем, что приняли его за законного наследника престола из династии Константина. Было резко сокращено право торговли готов с Империей, они лишились римских продовольственных поставок191. Это, конечно, давало Валенту некоторые основания для титула «Готский Величайший», которым его и называет Евтропий192, но стратегически это было неверно и опасно. Готы этим миром провоцировались либо на скорое расселение в поисках новых земель по Барбарикуму, что могло вызвать цепную реакцию, либо на атаку на юг, в имперскую Мезию. Конечно, некоторая часть готов была против конфликта с Империей, но даже раскол их племенного союза не освобождал римлян от перспективы тяжелой и затяжной борьбы с варварскими вторжениями.
Придунайские готы с этого времени распадаются на группировку Атанариха, организовавшего (в знак независимости от Империи) первое гонение на готских христиан в 369–372 гг., и сторонников принявшего арианство Фритигерна, которые были ориентированы на постепенное вхождение в состав Романии193. К 375–376 гг. на дунайской границе Империи создалась ситуация, которой ни одна из сторон была не удовлетворена. Натиск римлян при Валентиниане I и Валенте натолкнулся на встречное движение племен из глубины Барбарикума, что ставило все приграничные племена варваров в крайне невыгодное положение, даже если они были согласны биться за Империю. Начало гуннского нашествия, разгром аланов и державы Германариха стали для придунайских готов и Империи моментом истины, так как времени для постепенного привыкания друг к другу и налаживания отношений, осложнившихся еще и конфессиональными разногласиями, больше не было.
Попытка вестготов организовать сопротивление гуннам провалилась194, и наиболее лояльные к Империи из них попросили у Валента в 376 г. убежища на территории Мезии и Фракии практически на любых условиях, тот, обрадовавшись перспективе большого и бесплатного пополнения в римскую армию195, согласился. Однако, пороки римской администрации, которая воспользовалась неопределенным статусом готов в Империи196, и неготовность провинций принять такое количество варваров быстро превратили жизнь готов в кошмар, в котором, чтобы не умереть от голода и не попасть в рабство они должны были обратиться к грабежам, а затем и поднять широкомасштабное восстание. Последней каплей стала неудачная попытка римских вельмож предательски убить Фритигерна197, так долгое время сходившее римлянам с рук коварство, наконец, было наказано. Валент немедленно выступил против готов и поначалу действовал удачно, отогнав их от стен Адрианополя и перебив несколько шаек, после чего готы и союзные им аланы во главе с Сафраком стали отходить на север.
Римская разведка оценивала силы варваров в 10 тысяч человек, что Аммиан считает явным недоразумением198, однако скорее всего силы готов вряд ли превосходили это число даже вдвое199, в то время как римляне располагали существенно большим войском, включавшим даже контингенты, присланные варварскими царьками Аравии200. На то, что готы уступали римлянам числом указывает и то, что Фритигерн провел перед боем блестящую провокацию Валента на необдуманные действия, а также подготовился вынудить римскую армию оставить его в покое, перекрыв пути подвоза провианта, так как понимал, что в правильном бою у него шансов нет. Да и сами римляне были абсолютно уверены в победе, что в IV в. при столкновениях с германцами бывало нечасто. На военном совете талантливый военачальник Себастиан настаивал на немедленной атаке, и только начальник конницы Виктор, сармат по происхождению, высказывался за то, чтобы подождать подхода частей Грациана201. К военным причинам исхода Адрианопольского сражения примешиваются, конечно, и личные мотивы (зависть Валента к племяннику) и религиозные споры, так как озлобление ортодоксальных христиан против императора-арианина достигло пика202, и возможно имела место измена. Так или иначе, по классическому каннскому рецепту готская конница смела с поля боя римскую, а затем без помех разгромила римскую пехоту, понесшую ужасные потери, сам Валент бежал, как бы Т. Моммзен не оправдывал его гибель203, и был заживо сожжен в хижине, не узнанный преследователями, христиане-кафолики затем окружили его гибель символическим значением небесного возмездия за ересь204.
9 августа 378 г. военный престиж римского оружия был уничтожен в сознании не только варваров, но и в умах римлян. Долгой иллюзии относительного благополучия пришел конец, кризис Империи и идеи римской гегемонии в известном мире получил наглядную иллюстрацию. В этом, пожалуй, самое главное следствие Адрианопольского поражения. Широко распространенная версия о фатальной для римлян гибели при Адрианополе лучших частей римской армии не выдерживает критики. Безусловно, погибли достаточно обученные и закаленные войска, но, во-первых, у Византии все-таки достало сил достойно закончить противостояние с Персией на Востоке, что и до Адрианополя было очень трудно, во-вторых, элитные войска с Запада в сражении участия практически не принимали, поэтому объяснять крушение Запада Империи поражением при Адрианополе бессмысленно, притом, что потерпевший поражение Восток выстоял и победил.
Также как Валентиниан I нашел спасителя Британии и Африки в лице Феодосия Старшего, несправедливо осужденного и казненного в 376 г.205, так и Грациан, не опасаясь мести, назначил в январе 379 г. августом и таким образом спасителем Востока Феодосия Младшего, унаследовавшего таланты отца. Династия Валентиниана получила первое дополнение. Грациан, пытаясь укрепить авторитет своего рода, женился на дочери Констанция II Констанции, родившейся уже после его смерти.
Феодосий, ортодоксальный христианин, вошел в историю Империи как последний император, сумевший удержать Империю в ее старых границах, хотя бы номинально, а также обеспечить некоторое единство в действиях обеих ее половин. Как бы тяжело ни воспринимали римляне поражение при Адрианополе, его непосредственные последствия были не особенно тяжелы. Взять укрепленный город, где оставалась казна Валента, победители не смогли и отступили, Константинополь им был тоже не по силам, многие готы, остававшиеся на римской службе в разных городах были оперативно перебиты206. Рассеявшиеся по Балканам грабительские шайки были обречены на гибель, так как они не имели убежища, зато находились в состоянии войны с римскими отрядами. В этой ситуации было вполне логично попробовать договориться и получить-таки землю от нового императора на справедливых условиях, так как опасность злоупотреблений была уже доказана на деле. В среде готов вновь начались конфликты и разногласия, которыми грамотно воспользовался Феодосий, который узнав, что Грациан, остановив в Паннонии нашествие, уже подкупил и договорился с частью готов и тайфалов о мире, предоставив им земли в долине реки Пад207, поспешил связать договором и остальные группы варваров.
В этом ему очень помог приезд в Константинополь старого и авторитетного сторонника независимости от Империи Атанариха. Он разочаровался в возможности противостоять гуннам в Барбарикуме, был покинут многими союзниками, затем изгнан победителями при Адрианополе – Фритигерном, Алатеем и Сафраком208 и обратился к Феодосию с просьбой о мире и земле в январе 381 г. Вскоре он скончался, дипломатичный август устроил ему пышные похороны, и его сторонники, лишенные вождя, поголовно перешли на службу к Феодосию209.
После этого готы постепенно стали склоняться к союзу с Империей, и венцом примирения противников стал договор 3 октября 382 г. между Фритигерном и Феодосием, по которому готы в качестве федератов были размещены в Нижней Мезии и Фракии. О статусе готов по этому договору и его особенностях по сравнению с аналогичными соглашениями IV в. римских императоров с варварами в литературе существуют разногласия. Т. Моммзен подчеркивает, что земли готы получили только в качестве подданных Империи, они стали налогоплательщиками и поставщиками солдат в римскую армию, однако делали это на деле, как равноправные союзники и за годовое денежное довольствие210. А.Х.М. Джонс обращает внимание, что готы в отличие от других варваров уже не назывались laeti или другим сходным термином, а только foederati, и считает это признаком того, что готы уже рассматривались как иностранное государство на территории Империи, так как они сохранили своих вождей и племенную структуру211. Это является некоторым преувеличением, так как государство вестготов начинает свою историю с 419 г.
Однако, несмотря на то, что Феодосий удачно укротил племена варваров (по выражению Орозия) 212, а Иордан, следуя за ним говорит, что было просто восстановлено федератское готское ополчение, какое было при Константине213, психологически важный дунайский рубеж был потерян, это явилось признанием конца Империи, как концепции единого государства, воплощающего Ойкумену. Пала привычная граница Романии и Барбарикума, и жители Константинополя и Рима ощущали возросшую опасность от готов, а также заново переоценили вчерашних дикарей, признав ровней Риму хотя бы по духу. После этого началась агония имперской оборонительной системы, описание которой кажется Т. Моммзену «неутешительным и бессмысленным», при этом он цитирует Синесия, епископа Киренского, который считал позором, что «чужаки борются за нас»214. Вызов, брошенный Империи оккупацией придунайских областей, был бы слишком тяжел даже в лучшие времена, какими, например, были эпохи Домициана и Траяна, в конце же IV в. для государственного аппарата и населения Романии справиться с поставленной задачей было уже невозможно.
Готы после этого договора некоторое время верно служили Империи, однако единственным гарантом их лояльности был Феодосий, которого даже историк середины VI в. (то есть 150 лет спустя) Иордан называет «другом рода готов»215. Император не останавливался перед раздачей готам беспрецедентных привилегий, будучи уверенным, что они взамен будут соблюдать условия мира, на что у него были вполне весомые основания, так как эти варвары более 30 лет с 332 г. по 366 г. прожили в относительном мире с Империей.
Именно из готов Феодосий вскоре набрал армию для похода против узурпатора Магна Максима, который в 383 г. убил Грациана, а затем добился от малолетнего Валентиниана II и Феодосия признания себя августом, Запад был разделен. В 387 г. Максим, прервав переговоры с соправителем216, вторгся в Италию и вынудил Валентиниана II бежать с семьей на Восток, где их приютил Феодосий. Большую роль в подготовке войны против Максима, который по свидетельству Орозия был выдающимся деятелем настолько, что получал дань даже с «свирепейших» германцев217 и был достоин титула августа218, сыграла мать малолетнего императора Юстина, которая устроила брак Феодосия с дочерью покойного Валентиниана I Галлой219, включив его таким образом в прославленную династию. Одновременно этим же отрицалась всякая возможность занятия престола представителями других династий. Характерно, что узурпатора вновь выдвинула Британия220, которая, по-видимому, никак не вписывалась в установившуюся систему управления, уже в 407 г. по такому же сценарию развивались события вокруг Константина III. Максим был неожиданным ударом Феодосия заперт в Аквилее, схвачен и казнен, его сын Виктор, который получил от отца титул августа, был убит221 Арбогастом, полководцем Феодосия, франком по происхождению. Валентиниан II получил управление над всем Западом обратно.
Однако, долго его власть не продержалась – уже в мае 392 г. 21-летний император был убит Арбогастом или совершил самоубийство, во всяком случае причастность военачальника несомненна, но непосредственная вина не доказана222. Новым узурпатором стал Евгений, однако всю полноту военной власти сохранял Арбогаст, который, готовясь к войне с Феодосием, от имени Евгения заключил договоры с варварами223, в первую очередь со своими соплеменниками, о совместном походе против императора Востока. В битве на Фригиде 6 сентября 394 г., благодаря везению Феодосия и предательству некоторых воинских частей, войска Евгения и Арбогаста были разбиты, оба они вскоре погибли. Вновь большую роль в победе Феодосия сыграли готы под руководством своего военачальника Гайны и войска вандала Стилихона, ставшего в 394 г. главнокомандующим войсками Империи224, а еще до этого породнившегося с Феодосием. В последний раз в Романии установилось фактическое единовластие, однако впервые оно было установлено в борьбе одних германцев против других, так как именно они составляли большинство в обеих армиях в 394 г.
Со смертью Феодосия в январе 395 г. повторилась ситуация, которая всегда случалась в IV в. после кончины великих императоров – рухнула вся система договоров с варварами, начались попытки новых узурпаций, а власть перешла к высшим военным и чиновникам, которые совершенно затмили слабых сыновей Феодосия – Гонория на Западе и Аркадия на Востоке. Готы лишились своего статуса и привилегий и посчитали себя не связанными никакими обязательствами, поэтому с 395 г. начали под предводительством бывшего римского офицера Алариха разорять Балканы, чему не мешал Стилихон, так как между половинами Империи шла борьба за обладание Иллириком, от которой выиграли только варвары. Покою Империи пришел конец, теперь германцы действовали уже внутри нее, и они «привели приговор в исполнение»225.
3.2 Германцы на пороге государственности. Попытки римско-германского сотрудничества и сосуществования
История государственности германцев не имеет строгих хронологических рамок, так как, во-первых, как и всегда на историографию повлияли и исказили некоторые факты политические и национальные пристрастия авторов, так, например, Т. Моммзен утверждал, что первым переводом Библии на иностранные языки был перевод немецкий226, подразумевая под этим ее готский вариант, сделанный Ульфилой, в то время как до этого были куда более ранние переводы Священного писания на ряд восточных языков. Во-вторых достаточно сложно определить насколько правомерно считать ранние германские образования самостоятельными государствами до появления первых законодательных актов и начала собственной внешней политики, ведь даже Теодорих Великий формально считал себя подданным византийского императора и завещал согласовывать с ним политику своим преемникам227.
Однако то, что уже к концу IV в. многие приграничные германцы ощутили потребность в участии в государственных делах и стали пытаться найти государственную систему, в которой они могли себя реализовать кажется очевидным. Во всяком случае, В.П. Буданова применяет относительно некоторых германских деятелей термин «хождение во власть»228. Конечно, далеко не все варвары осознавали свое стремление влиться в Империю, так как были поглощены более острыми проблемами. Однако, те из них, кто добивался высоких постов, никогда не пытались образовать чисто германское государство и тем более на территории Барбарикума, хотя приобрели для таких попыток достаточный военно-организационный опыт. История IV в. не знает ни одного примера измены варварского по происхождению имперского военачальника в пользу своих соплеменников за границами Романии. Уровень развития приграничных германцев и степень зависимости от их контингентов имперской армии в конце IV в. достигли небывалых масштабов, поэтому вряд ли у высокопоставленных варварских вождей на римской службе возникали проекты по созданию на своих диких родных землях государства, гораздо лучше и престижнее было захватить уже существующий и покрывший себя славой римский государственный организм.
Германцы еще в середине IV в. завязали свои мирные взаимоотношения с Империей на основе лояльности к династии Константина Великого, так как она символизировала мощь и стабильность Романии. Избранному в 364 г. Валентиниану еще только предстояло доказать свое право на престол, притом, что германцы плохо разбиравшиеся в нюансах династических связей постарались сдержать свои обязательства по отношению к потомкам Константина и послали до 10 тыс. воинов в помощь претенденту Прокопию в 365–366 гг229.
Франки и аламанны также проверили на прочность границы Запада, усилив натиск и совершив несколько крупномасштабных вторжений в конце 360-х гг. Валентиниан I руками своих полководцев, в том числе и германского происхождения, нанес аламаннам чувствительные поражения, которые, если верить Аммиану, понесли очень чувствительные потери230. Если посчитать все потери, которые согласно источникам понесли только аламанны в 367–378 гг., то получится, что было перебито несколько десятков тысяч воинов, что исходя из реальной численности германцев означает, что как военная сила аламанны были полностью уничтожены. Вряд ли это действительно было так, однако после этого активного участия во вторжениях в Империю аламанны не предпринимали, и переселение их в Галлию не состоялось. Это племя осталось на территории Декуматских полей и стало основой для будущих немцев, во всяком случае, современные французы называют Германию по их имени.
Франки избежали разгрома, так как более охотно шли на переговоры с римлянами и претендовали на те земли, которые Империя изначально контролировала с помощью варваров, в данном случае батавов. Север Галлии они заселяли достаточно давно и компактно, поэтому присоединялись к грабежам только в случае отсутствия твердой власти в Романии. Так было в 388 г., когда державший их в страхе Магн Максим был казнен, и на Западе утвердился совсем юный Валентиниан II231. В это же время у франков, которые по выражению Т. Моммзена были настроены менее монархически, чем готы232, появляется своя королевская династия, позднее названная Меровингами.
Вообще выделение знати шло достаточно давно, однако только в IV в. она становится настолько влиятельна, что ее представители упоминаются античными источниками в связи c родством с тем или иным деятелем прошлого, и сохраняет свою власть на протяжении поколений и веков. Постепенное и неоднозначное сближение статуса германской и римской знати объясняет постоянную путаницу в титулах, употребляемых источниками по отношению к германским вождям, которые называются и «царями» и «князьями» и «приматами (primates)». Наконец в конце IV в. доходит до того, что август породнился с варваром Стилихоном, и тот возглавлял правительство и войска Запада 14 лет вплоть до своей казни в 408 г., которая была в известной степени вызвана его стремлением обеспечить престол для своих потомков233.
По сравнению с презрительным отношением Рима более ранних веков к германцам факт браков между варварами на римской службе и членами императорского дома явился большим шагом вперед в деле слияния Империи и Барбарикума, однако говорить о «диалектическом скачке»234, например, готов, произошедшем в III–IV вв., с чем солидаризуется Ю.К. Колосовская235 вряд ли правомерно. Изменения были действительно очень велики, но они были подготовлены столетиями взаимодействия с Империей, а резкое изменение статуса варваров, прослеживаемое по источникам объясняется только темпом событий последней четверти IV в. и нежеланием Империи серьезно воспринимать германцев (не считая борьбы против их набегов) вплоть до середины IV в. Долго подготавливаемые результаты всестороннего развития варваров были оформлены на полях сражений в исторически короткий срок, поэтому возникает ощущение взрыва активности.
Под впечатлением от резко изменившейся обстановки находились и писатели IV в., которые встали перед вопросом о приемлемости и необходимости принятия германцев в римскую «семью народов». В итоге образовалось два течения236, одно с явно прогерманскими взглядами (Фемистий, Пакат), то есть поддерживающее политику Феодосия по привлечению германцев к управлению Империей, другое (Синесий) резко отрицательно относящееся к самому факту присутствия варваров в римской системе власти и призывающее к обороне от них всеми силами с помощью мобилизации в армию коренного населения Романии237. При Феодосии были ликвидированы последние остатки веротерпимости, и влияние языческих группировок, отстаивавших чистоту Рима и античного наследия, сошло на нет. Особую позицию занимали представители различных направлений в христианстве, для которых этническая принадлежность была куда менее важна, чем религиозная, поэтому если ортодоксальные христиане и выступали против германцев, то только из-за их стойкой приверженности к арианству.
После событий 399–400 гг., когда командующий армией Восточной империи гот Гайна попытался с помощью своих войск захватить власть в Константинополе и едва не преуспел в этом, остановить же его удалось только еще одному готу на имперской службе Фравитте238, вопрос о степени проникновения германцев во власть встал еще острее. Современники уже с трудом могли отличить германские распри и переговоры от продолжения прежней борьбы по линии Романия – Барбарикум. Подозрения в сочувствии своим соплеменниками падали даже на всесильного Стилихона, который источниками обвиняется в подстрекательстве вандалов, аланов и свевов к тотальному вторжению в Империю в ночь с 31 декабря 406 г. на 1 января 407 г239. По мнению Т. Моммзена Стилихон предательски (это было расценено в Византии именно так)240 пощадил Алариха в 395–397 гг. не только из-за того, что планировал его в дальнейшем использовать, а потому, что они были очень похожи друг на друга по своему положению и биографии241.
Кроме того, Стилихон по-видимому осознавал опасность скорого мощного взрыва в Барбарикуме из-за продолжающегося нашествия гуннов, так как по опыту 370-х гг. было понятно, что ни одно из германских племен даже при всем желании не сможет остановить волны переселенцев с востока и севера. Поэтому несмотря на ограниченность и бездарность своего императора, возрастающие подозрения в нелояльности и обвинения в предательстве Рима в пользу варваров Стилихон сознательно шел на стратегический союз с наиболее адекватными из варваров (а это были в первую очередь готы и франки), продолжая политику Феодосия, но слишком дорогой ценой. Крушение римской оборонительной системы и ее сознательный демонтаж, начатый договором 382 г., продолжался.
В 388 г. под контроль варваров перешла Паннония242, которая не успела испытать эффект (какой был на Рейне) от энергичных действий Валентиниана I, которые тот планировал провести на этом участке границы243. И хотя по мнению Л. Варади римское присутствие в Паннонии продолжалось вплоть до 476 г.244, с военно-стратегической точки зрения эта территория в Империю уже не входила. Впоследствии также будут сданы Ретия, а затем