Xreferat.com » Рефераты по истории » Бургундия в поисках самоидентификации (1363-1477 гг.)

Бургундия в поисках самоидентификации (1363-1477 гг.)

не менее, неизменно бросается в глаза, что источники уделяют знати и ее деяниям гораздо больше места, чем это должно было быть в соответствии с действительностью.2 Так в чем же разгадка противоречия?

Причина же заключается в том, что аристократические формы жизненного уклада продолжали оказывать господствующее воздействие на общество еще долгое время после того, как сама аристократия утратила свое первенствующее значение в качестве социальной структуры. Известный медиевист Й. Хейзинга указывал, что в духовной жизни XV в. аристократия, вне всякого сомнения, все еще играет главную роль; значение ее современники оценивают весьма высоко; значение же буржуазии – чрезвычайно низко.3 Итак, казалось бы, можно сделать вывод: современники ошибались, следовали своим представлениям без всякой критики, - тогда как последующие исторические исследования пролили свет на подлинные отношения в эпоху позднего Средневековья. Что касается политической и экономической сфер, то действительно, бюргеры имели здесь вес и оказывали значительное влияние. Но для изучения культурной жизни данного периода заблуждение, в котором пребывали современники, отдавая приоритет аристократии, сохраняет значение истины. Даже если формы аристократической рыцарской культуры были лишь поверхностным лоском, попытаемся увидеть, как эта картина жизни блестела под слоем свежего лака.

Однако речь идет о чем-то гораздо большем, чем поверхностный блеск. Идея сословного разделения общества пронизывает насквозь все средневековые рассуждения. И дело совсем не ограничивается обычной триадой: духовенство, аристократия и третье сословие. Понятию "сословия" придается не только большая ценность, оно также и гораздо более обширно по смыслу. В общем, всякая группировка, всякое занятие, всякая профессия рассматривается как сословие. Сословие, в средневековом понимании, это состояние. Как указывал Й. Хейзинга "estat","ordo" [порядок], термин, за которым стоит мысль о богоустановленной действительности.1 Понятия “estat” и “ordre” в Средневековье охватывало множество категорий, на современный взгляд весьма разнородных: сословия (в современном понимании); профессии; состояние в браке; пребывание в состоянии греха; придворные звания лиц, посвятивших себя служению церкви; монашеские и рыцарские ордена. В средневековом мышлении понятие «сословие» (состояние) или «орден» (порядок), во всех этих случаях удерживается благодаря сознанию, что каждая из этих групп являет собой божественное установление, некий орган мироздания, не менее существенный и почитаемый, чем Престолы и Власти.

В той картине, в виде которой представляли себе государство и общество, за каждым из сословий признавали не ту функцию, где проявляло свою полезность, а ту, где оно выступало своей священной обязанностью или своим сиятельным блеском. При этом можно было сожалеть о вырождающейся духовности, об упадке рыцарских добродетелей – в то же самое время, нисколько не поступаясь идеальной картиной; даже если человеческие грехи и препятствуют осуществлению идеала, он сохраняется как мерило и основа общественного мышления. Средневековая картина мира скорее статична, чем динамична.

Лучшим доказательством того, что герцоги верно выбрали культурную линию, послужит мнение современника. Следующим образом видит общество тех дней Жорж Шатлен, придворный историк Филиппа Доброго и Карла Смелого, чье мнение лучше всего отражает особенности мышления того времени. Выросший во Фландрии и ставший у себя в Нидерландах свидетелем блистательного развития бюргерства, он был до того ослеплен внешним блеском и роскошью бургундского двора, что источник силы и могущества видел лишь в рыцарской добродетели и рыцарской доблести.

«Господь повелел простому народу явиться на свет, чтобы трудиться, возделывать землю или же торговлей добывать себе средства для жизни; аристократия же призвана возвеличивать добродетель и блюсти справедливость – деяниями и нравами прекраснейших лиц своего сословия подавать пример всем прочим».1 Высшие задачи страны: поддержание церкви, распространение веры, защита народа от притеснения, соблюдения общего блага, борьба с насилием, упрочение мира – все это у Шатлена приходится на долю аристократии. Правдивость, доблесть, нравственность, милосердие – вот ее качества. И Шатлен считал, что бургундская аристократия отвечает этому идеальному образу.2

Пример показывает, насколько неавторитетной еще была бюргерская культура и ее ценности по сравнению с идеалами рыцарства. Естественно, герцоги выбрали более прочную основу для своей государственной идеологической базы. Значение буржуазии недооценивается еще и потому, что тип человека, с которым соотносят представление о третьем сословии, нисколько не пытаются соотнести с действительностью. Тип этот прост и незамысловат как миниатюра в часослове или барельеф с изображением работ, соответствующих тому или иному времени года3: это усердный хлебопашец, прилежный ремесленник или деятельный торговец. Фигура могущественного финансиста, оттесняющего самих дворян, и тот факт, что дворянство пополнялось за счет притока со стороны бюргерства (как Шатлен, Ла Марш, Фруассар, Коммин и многие другие) – все это в указанном типе находило отражение ничуть не больше, чем образ строптивого члена гильдии вместе с его свободными идеалами. В понятие третьего сословия буржуазия с крестьянством и ремесленниками входили не раздельно, причем на передний план попеременно выдвигались то образ бедного крестьянина, то богатого и ленивого бюргера4 – очертаний же, соответствующих подлинной хронологической, политической и культурной функции третьего сословия, понятие это не получило. Вполне естественно, что третье сословие не могло создать собственного культурного образа, могущего конкурировать с четким и устоявшимся рыцарским идеалом. И Бургундским герцогам не оставалось ничего иного, как взять уже существующую форму.

Поэтому вполне можно понять, что такой человек, как Шатлен, падкий на иллюзии в нравственной области, признавая высокие достоинства аристократии, оставляет третьему сословию лишь незначительные добродетели. «Если же перейти к третьему члену, коим помнится государство, то это – сословие добрых городов, торгового люда и землепашцев, сословие, коему не приличествует столь же пространное, как иным, описание по причине того, что само по себе оно едва ли способно высказать высокие свойства, ибо по своему положению оно есть сословие услужающее».5 Добродетелями его, считал Шатлен, являются покорность и прилежание, повиновение своему государю и услужливая готовность доставить удовольствие господам. Суждение Шатлена и прочих его единомышленников (Ла Марша, Молине, Фруассара и других) о своем времени может показаться излишне мрачным, но нужно учесть, что спасение они ожидали исключительно от аристократии, неизбежно клонившейся к упадку, на бюргерскую помощь они нисколько не рассчитывали.

Богатые горожане у Шатлена все еще зовутся вилланами.1 Понятие о бюргерской чести для него не существует. У Филиппа Доброго было обыкновение женить своих лучников, принадлежавших к низшему дворянству на богатых вдовах или дочерях бюргеров. И вот как-то герцог наталкивается на упорное сопротивление богатого лилльского пивовара, который не согласен на подобный брак своей дочери. Бюргер даже, сильно рискуя, решает обратиться в Парижский парламент. Но герцог посчитал недостойным тягаться с каким-то пивоваром и с насмешками вернул девушку. Шатлен, который при удобном случае он не стеснялся порицать герцога, здесь полностью на стороне Филиппа Доброго. Для бюргера у него нет иных слов, кроме как «этот взбунтовавшийся деревенщина – пивовар … и к тому же еще презренный мужик».2

В утешение Маргарите Английской, лишенной короны, Шатлен посвящает «Храм Боккаччо», где описывает бедствия и страдания сильных мира сего. Автор допускает туда великого финансиста Жака Кера лишь с оговорками и изменениями, тогда как дворянин Жиль де Рэ, несмотря на свои ужасные злодеяния, получает туда доступ без особых препятствий, исключительно в силу своего происхождения. Тогда как имена горожан, павших в великой битве за Гент в 1451 г. Шатлен не считал достойным даже упоминания.3

Казалось бы, подобная аристократическая, рыцарская этическая структура неизбежно должна была вызвать возмущение и конфликт со стороны третьего сословия, который бы разорвал на первый взгляд такое хрупкое социальное единство. Но в самом рыцарском идеале, в служении добродетелям и в устремлениях, предписываемых аристократии, содержится двойственный элемент, смягчающий высокомерно-аристократическое отношение к народу.

Кроме насмешек над деревенщиной в противоположность этому нередки выражения сочувствия бедным людям, страдающим от многих невзгод. Тон жалоб постоянно один и тот же: разоряемый войнами несчастный народ, из которого чиновники всасывают все соки, пребывают в бедствии и нищете. Люди терпеливо переносят страдания, когда же они порой ворчат и поносят своих властителей, их господин возвращает им спокойствие и рассудок.

В этическом принципе того времени прослеживается мысль, что государь обязан учитывать интересы своих подданных и следовать им, несмотря на свои собственные цели. Бургундские герцоги довольно последовательно следовали этому принципу, нередко откладывая свои мечтания о славе, во имя насущных нужд своих подданных. Хронисты, прославляющие рыцарские идеалы (Молине, Мешино), тем не менее, в своих сочинениях вновь и вновь возвращаются к нуждам народа.1

Все, кто прославлял рыцарские идеалы позднего Средневековья, одобряли проявление сострадания к народу: рыцарский долг требовал защищать слабых. В равной мере рыцарскому идеалу было присуще – и теоретически, и как некий стереотип – сознание того, что истинная аристократичность основывается только на добродетели и что по природе своей все люди равны. В наше время сложился другой стереотип, что признание истинным благородством высоких душевных качеств является триумфом Ренессанса. Между тем, оба принципа были распространены в куртуазной литературе, и мысль о том, что благородство происходит от чистого сердца, была ходячим представлением уже в XII в., оставаясь во все времена чисто нравственным взглядом, вне какого бы то ни было активного социального действия.

Откуда гордость в нас и благородство?

От сердца, в коем благородный нрав.

Не низок тот, кто сердцем не таков.2

Именно в согласии с такими мыслями восторженные почитатели рыцарского идеала намеренно подчеркивают героические деяния крестьян, научая людей благородных, что временами и те, в ком они видят мужиков, бывают примерами величайшей отваги.

Во времена позднего Средневековья еще бытовал хотя и потускневший, но все еще действенный культурный стереотип: аристократия, верная рыцарским идеалам, призвана поддерживать и очищать окружающий мир. Праведная жизнь и истинная добродетель людей благородного происхождения – спасительное средство в недобрые времена; от этого зависит благо и спокойствие государства; этим обеспечивается достижение справедливости.3

Конечно, реальность сильно различалась с идеальными представлениями, но рыцарские идеалы, отвечали интересам всех сословий. И в данный период рыцарская этика не имела серьезных конкурентов. Тем более, что почитание высокого стремления и отваги ставится рядом с почитанием высшего знания; люди испытывают потребность видеть человека более могущественным и хотят выразить это в твердых формах двух равноценных устремлений к высшей жизненной цели. И все же рыцарский идеал обладал более общезначимым и более сильным воздействием, поскольку в нем сочеталось множество эстетических элементов, понимание которых было доступно буквально каждому.

Нужно сказать, что рыцарские элементы глубоко проникли в среду бюргерства. Знаменитая бургундская честь не была пустым звуком даже для горожан Нидерландов, где традиционно авторитет рыцарства был невелик. Даже спустя столетие в произведениях Шекспира жители Нидерландов клянутся честью бургундца.1

Современному исследователю рыцарские величие, мода и церемониал могут казаться пустой иллюзией, пышной и обманчивой игрой. Люди, творившие историю, были отнюдь не мечтателями. Это расчетливые, трезвые государственные деятели и торговцы, будь то князья, дворяне или бюргеры.

Конечно, они и в самом деле были такими. Однако, изучая историю культуры, мечты о прекрасном, грезы о высшей, благородной жизни нужно принимать в расчет в той же мере, что и демографическую или финансовую статистику. Нужно отметить, что рыцарский идеал, каким бы наигранным и устаревшим ни казался он к тому времени, все еще продолжал оказывать влияние на культурное и политическое развитие позднего Средневековья – и к тому же более сильное, чем обычно предполагается. При всем своем несовершенстве рыцарский идеал предлагал обществу стройную этическую концепцию, в которую довольно органично вписывались представления практически всего средневекового общества.

Таким образом, нет никаких оснований полагать, что выбор бургундскими герцогами рыцарской идеи в качестве основного вектора государственной идеологии вносил диссонанс в общество и нарушал стабильность Бургундского государства.

Двор: этика, мода и искусство.


Максимально культурная политика бургундских герцогов получила свое воплощение в придворной среде. Двор – та сфера, где эстетика форм жизненного уклада могла развиться наиболее полно.

Бургундский двор с конца XIV и особенно в XV вв. занял исключительное место среди дворов могущественных европейских государей. Современники называли его сокровищем или жемчужиной Запада,2 будучи поражены его политическими амбициями, культом института рыцарства – одного из наиболее ярких знаков уходящего средневекового мира, роскошью придворной жизни, причудливостью и волшебством праздника. Необходимо учесть, что признание современниками культурной супрематии бургундского двора происходило невзирая на то, что он являлся политическим центром только герцогства, существующего в рамках французской монархии и не имевшего юридического статуса самостоятельного государства. Двор стал еще одним инструментом герцогов в кропотливой деятельности по созданию государства.

Чинная роскошь бургундского двора, так восхваляемая современниками, раскрывается в полной мере, прежде всего, в сравнении с неразберихой, которая обычно господствовала при французском дворе, хотя и гораздо более старом.

Известно, какое значение придавали бургундские герцоги всему, что касалось придворной роскоши и великолепия.1 Но чем являлся двор для герцогов? Только лишь способом еще раз выделится или нечто большим? Двор занимал в рыцарской культуре очень высокое значение. После воинской славы двор, говорит Шатлен, первое, к чему следует относиться с особым вниманием; содержать его в образцовом порядке и состоянии –важнейшее дело.2 Серьезное отношение к двору характерно не только для бургундских герцогов, это черта свойственна всем государям позднего Средневековья.

Оливье де Ла Марш, церемониймейстер Карла Смелого, по просьбе короля Англии Эдуарда IV написал трактат об устройстве двора бургундских герцогов3, с тем, чтобы предложить королю образец церемониала и придворного этикета в качестве примера для подражания. Изящная и утонченная придворная жизнь Бургундии была предметом зависти других монархов.

Но нас больше интересует культурное влияние бургундского двора. Двор, с его развитыми и хорошо поставленными культурными традициями, имеет важное значение для процесса складывания государства. Именно двор выступал в качестве объединительного центра в условиях, когда еще отсутствовали общегосударственные органы власти.4 Двор был притяжением всех активных сил государства, он культурно объединял различные земли и задавал общегосударственные культурные образцы. Государь в придворной культурной традиции играл свою роль в хорошо поставленном спектакле к вящей славе государства.

Даже Карл Смелый, с его стремлением к насаждению порядка, обязан был играть свою роль. Старинную иллюзию относительно того, что государь самолично выслушивает и тут же разрешает жалобы и прощения подданных, он облек в пышную великолепную форму. Два раза в неделю – по пятницам и понедельникам, после полуденной трапезы герцог приступал к публичной аудиенции, и каждый мог приблизится к нему и вручить то или иное прошение. Власть монарха средневековья обязательно публична, в данном случае осуществляется двусторонняя связь государя и подданных. Ла Марш подробно описывает церемонию, возможно, что постановщиком был также он.

Правосудие вершили герцог и члены Совета, то есть принцы Бургундского дома, канцлер, главный метрдотель, коннетабль, знатные пенсионарии, послы, шевалье ордена Золотого Руна. В присутствии герцога заседание обставлялось с большой торжественностью и роскошью, которые являлись предметом особой заботы бургундского двора, руководствующегося принципом – «власть должна быть красивой».1 Зал заседания украшали коврами и гербами бургундского дома, которые как гербы принцев крови дома Валуа, несли изображение лилий.

Соблюдался жесткий порядок расположения скамей вокруг герцогского трона, а также места расположения в зале членов Совета. Тщательно размещенные соответственно занимаемому ими рангу, восседали они по обе стороны от прохода, который вел к герцогскому высокому трону. Рядом с ним находились два мэтра расследования и два секретаря, как подчеркивает Ла Марш, на коленях,2 позади герцога располагались его пажи и оруженосцы. За балюстрадой, окружавшей зал, стояли придворные более низкого ранга. У входа в зал, напротив герцога, с жезлами в руках находились пятнадцать человек почетной охраны.

Это была, сообщает Шатлен, по своему виду «вещь величественная и полна славы».3 И добавляет, что подобного ему не доводилось видеть ни при одном двое. Можно представить себе впечатление бюргера, подававшего прошение, от этой блестящей церемонии.

Основной смысл судебного заседания в присутствии герцога Ла Марш видит в возможности выслушать и подготовить решение всех просьб, обращенных к герцогу, особенно просьб со стороны «бедных и малых, которые могли бы пожаловаться на богатых и великих»4, голос которых в ином случае был не слышен. Но Шатлен испытывает сильные сомнения относительно добрых плодов подобного судопроизводства.5 Действительно, задачи данного театрализованного представления в другом. Публичная власть предстает во всем своем великолепии. Герцог путем культурного воздействия старался поднять авторитет своей власти и одинаково упрочить ее во всех землях Бургундской державы.

По мнению Карла Смелого, развлечения также должны были быть облачены в пышные, великолепные формы. Шатлен увидел герцога таким: «Все помыслы свои и поведение свое часть дня уделяя смыслу, занятия свои перемежая смехом и играми, упивался он красноречием, увещевая придворных призывами к добродетели, подобно оратору. Посему и не раз видели его восседающим на своем троне с высокою спинкой, и его придворные перед ним, он же приводил им свои разъяснения, судя по времени и обстоятельствам. И был он всегда, как подобает владыке и господину над всеми ними, одеянием богаче и пышнее всех прочих». Это сознательное искусство жизни, хотя и принимающее застывшие и наивные формы, собственно говоря, выглядит как вполне ренессансное. Называемое Шатленом «высоким великоюбием в сердцах, дабы зримым и явленным быть в вещах особенных»,1 оно выступает как характерное свойство ренессансного человека. Карл Смелый представлял собой тип монарха, практически идеального по средневековым канонам, но вместе с тем он проявлял качества присущие человеку нового времени.

Придворная этика не замыкалась в себе, монарх постоянно должен был общаться с подданными, проявлять отеческую заботу о них, как сказали бы сейчас, поддерживать имидж. Естественно, манера общения требовала изменения в соответствии с задачей. Бургундским герцогам и здесь удается найти нужный тон. Хотя механизм управления к тому времени принимает довольно сложные формы, проекция власти в народном сознании образует неизменные и простые конструкции. Политические представления свойственны народным песням и рыцарскому роману. Монархов сводят к определенному числу типов, в большем или меньшем соответствии с тем или иным образцом из рыцарских преданий или песен: благородный и справедливый государь; государь, введенный в заблуждение дурными советами; государь, мститель за честь своего рода; государь, попавший в несчастье и поддерживаемый преданностью своих подданных.2

Таким образом, для народа политические вопросы упрощаются и сводятся к различным эпизодам из сказок. Филипп Добрый прекрасно сознавал, какого рода язык был доступен народу. Во время празднеств в Гааге в 1456 г. он с целью произвести впечатление на голландцев, которые иначе могли подумать, что ему не хватает средств, чтобы вступить во владение Утрехтским епископством, велел выставить в покоях замка на всеобщее обозрение посуду стоимостью в тридцать тысяч марок серебром. Помимо этого, из Лилля было доставлено два сундучка, в которых находилось двести тысяч золотых крон.3 Было разрешено попробовать их поднять, многие пробовали, но безуспешно.

Данный пример доказывает, что когда было необходимо, изысканные и куртуазные герцоги находили убедительный способ совместить демонстрацию размеров казны с ярмарочным балаганом. Не здесь ли кроется секрет вызывающей бургундской роскоши.

Отношения государя и подданных также носили выражение взаимной преданности, происходящей, по-видимому, из отношений сеньора и вассала. Юный Карл Смелый, тогда еще граф Шароле, узнает, что герцог, его отец, отобрал у него все его доходы и бенефиции. Тогда граф призывает к себе своих слуг, вплоть до последнего поваренка, и в проникновенной речи делится с ними постигшим его несчастьем, высказывая заботу о благополучии всей своей челяди. Пусть те, кто располагает средствами к жизни, остаются при нем, ожидая возврата расположения; те же, кто беден, отныне свободны: пусть уходят, но узнав, что фортуна сменила гнев на милость, пусть возвращаются, места их будут не заняты.4

Приведенные случаи дают ответ на вопрос, почему рыцарский идеал отвечал интересом не только аристократии, но и пользовался не меньшей популярностью у неблагородных сословий. Как прекрасный жизненный идеал, рыцарская идея выступает как нечто особенное. Но рыцарская идея стремится быть и эстетическим идеалом: средневековое мышление способно отвести почетное место только такому жизненному идеалу, который наделен благочестием и добродетелью.

Бургундским герцогам удалось добиться определенных результатов, государь выступает как главная ниточка, связывающая различные земли Бургундского государства. Именно герцог выступает централизующим элементом, и поэтому не было преувеличением сообщение Шатлена, что в Брюгге, где скончался Филипп Добрый, горестно было слышать, как весь народ стенал и плакал.1

Одним из положений рыцарской этики является куртуазность. И, естественно, что бургундские герцоги, как самые блестящие представители рыцарства, должны были и на этом поприще выглядеть идеально.

Одним из непременных условий куртуазности является проявление уважения к старшим, в том числе по рангу и знатности. Бургундские герцоги в желании следовать идеалу зачастую впадали в крайность. Куртуазный Шатлен заявляет: «Кто унижается перед старшим, тот возвышает и умножает собственную честь, и посему добрые его достоинства преизобильно сияют на его лике».2

Соревнование в учтивости было до чрезвычайной степени развито в придворном обиходе. Каждый счел бы для себя невыносимым позором не предоставить старшему по рангу место, которое ему подобало. Бургундские герцоги скурпулезно отдают первенство, естественно только в этикете, своим королевским родственникам во Франции. Иоанн Бесстрашный постоянно подчеркивал почести, которые он оказывает своей невестке Мишели Французской; несмотря на то, что ее положение не давало для этого достаточных оснований, он называет ее Мадам,3 неизменно преклоняет перед ней колени, склоняется до земли и старается во всем ей услужить, пусть даже она и пробует от этого отказаться.4

Когда Филипп Добрый узнает, что дофин бежит в Брабант из-за ссоры с отцом, он прерывает осаду Девентера5 и спешит в Брюссель, чтобы лично приветствовать своего высокого гостя. По мере того, как близится эта встреча, между ними начинается подлинное состязание в том, кто первым из них окажет почести другому. Филипп Добрый в страхе из-за того, что дофин скачет ему навстречу: он мчится во весь опор и шлет одного гонца за другим, умоляя его подождать, оставаясь там, где он находится. Если же принц поскачет ему навстречу, то он клянется тотчас же возвратиться обратно и отправиться так далеко, что дофин нигде не сможет его отыскать, - так как такой поступок будет для герцога стыдом и позором, которым он навечно покроет себя перед всем светом.

Со смиренным отвержением придворного этикета герцог верхом въезжает в Брюссель, быстро спешивается и спешит внутрь. И тут он видит дофина, который, сопровождаемый герцогиней, покинул отведенные ему покои и приближается к нему, распростев объятья. Тотчас же старый герцог обнажил голову, пал на колени, и так поспешил далее. Герцогиня же удерживает дофина, чтобы он не сделал ни шагу навстречу. Безрезультатно пытается дофин справится с герцогом, прилагая напрасные усилия, чтобы заставить его подняться с колен. Оба рыдают от волнения, пишет Шатлен, а с ним все, кто при этом присутствует.1

Непроизвольные знаки душевной симпатии на самом деле тщательно формализированы. Граф Шароле, будущий Карл Смелый, упорно отказывается воспользоваться для умывания одной и той же чашей, что и Маргарита Английская.2 Именитые особы целый день только и говорят об этом; эпизод доводят до герцога, который предоставляет двум советникам обсудить все «за» и «против».3 Феодальное чувство чести все еще настолько

живо, что подобные вещи почитались действительно важными, прекрасными и возвышенными.

Даже при совершении казни строго принимается во внимание честь, которую следует воздавать рангу и званию: эшафот, воздвигнутый для коннетабля Сен-Поля, украшен богатым ковром, на котором вытканы лилии; подушечка, которую ему подкладывают под колени, и повязка, которой ему завязывают глаза, из алого бархата, а палач еще ни разу не казнил осужденного – впрочем, это уже сомнительная привилегия.4

Знаки высокого достоинства осужденных сопровождали их во время скорбного шествия. Отправляемый на казнь, Жан Монегю, королевский мажордом, предмет ненависти Иоанна Бесстрашного, восседает высоко в повозке, которая сопровождается двумя трубачами. Он облачен в пышное платье, соответствующее его положению: капюшон, упланд, наполовину белые, наполовину красные панталоны и башмаки с золотыми шпорами – на этих шпорах его обезглавленное тело и остается висеть на виселице.5

Вряд ли можно объяснить такое поведение только лицемерием. Здесь можно увидеть и уважение к противнику, смешанное с ненавистью, и признание его благородства и многое другое. Возможно, и не стоит настаивать на утверждении, что нравственные основания еще ощущались в XV в., но что бесспорно, так это ощущение эстетической ценности, которая занимает промежуточное положение между искренними эмоциями – и сухими формулами этикета.

Весь этот феномен в целом Й. Хейзинга со свойственной ему художественностью называет «желанием прекрасной жизни»1. Несомненно, что подобное всеохватывающее приукрашивание жизни, прежде всего, получает распространение при дворе, где для этого можно было найти и место, и время. Но не стоит думать, что неблагородные слои общества не испытывают тяги к прекрасным идеалам жизни.

Говоря об особенностях бургундского двора, невозможно не сказать и о моде. С 1431 по 1477 гг. Бургундия становится образцом и законодательницей придворной моды в Европе.2 И вновь широкая натура герцогов проявляет свою силу: костюмы пышные и отличаются вызывающей роскошью и блеском – под стать своим владельцам. Герцог Карл Смелый тратил на гардероб 800 тысяч ливров,3 цена небольшой армии.

На портрете Филиппа Доброго дан великолепный образец моды того времени. Герцог облачен в черный бархатный камзол с обильной золотой вышивкой. На шее массивная золотая цепь со звеньями в виде латинской буквы S – символом ордена Золотого Руна. Пальцы рук украшают многочисленные перстни с крупными драгоценными камнями. На герцоге горностаевая накидка, как символ фландрского графа. Мягкий берет из черного бархата подбит соболиным мехом.4 В целом костюм герцога производит впечатление своей пышной и несколько мрачной роскошью. В сочетании с пронзительным взглядом герцог должен был производить сильное впечатление на современников. Портрет дает представление о могущественном монархе, полным достоинства и силы.

Другие государи старались подражать Бургундским герцогам. В частности Людовик, герцог Орлеанский, потратил 20000 ливров на жемчуг, чтобы вышить на камзоле слова непристойной песенки.5 Необходимо обратить внимание на причины, позволяющие занять моде гораздо большее и почетное место, чем обычно считается. Эмоции, страсти и переживания необходимо было заключить в жесткие рамки общественных форм: таким образом, общественная жизнь обретала порядок. Способы выражения непосредственных душевных движений еще отсутствуют, лишь в эстетическом воплощении может быть достигнута та высокая степень выразительности чувств, которой требует эта эпоха. И тут на помощь приходит мода.

Воздействие черных одежд, которые в случае смерти

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: