Крестьянская община во второй половине ХIХ – начале ХХ вв.
Работа и соответственно получаемый деревней доход распределялись между всеми, чего было недостаточно для поддержания достойного, даже по очень скромным крестьянским меркам, образа жизни всего сельского населения, несмотря на повышение урожайности. Продовольственные потребности крестьян в хлебе, который был главным продуктом их питания, удовлетворялись на рубеже XIX—XX вв. в целом на 80—90% ввиду недопотребления его низшими слоями деревни. Недостаточное питание приводило к тому, что калорийность потребления у низших слоев деревни оказывалась ниже той нормы, которая была необходима для ведения трудовой деятельности в полную силу. Возможно, вследствие недостаточного питания происходило ухудшение здоровья, если об этом судить по проценту забракованных при призыве в армию новобранцев из крестьян. Когорта, рожденная в 1853—1857 гг. и призванная на службу в 1874—1878 гг., дала 336 тыс. забракованных, или 26% от общего числа освидетельствованных призывников, а когорта 1876—1880 гг. рождения, призванная в армию в 1897—1901 гг., — 889 тыс., или 38%.
2. По поводу принципа умеренности труда и запрещения работы в праздники меньшинство пришло в столкновение с большинством. С одной стороны, устранение давления со стороны помещиков и коронной администрации в казенной деревне и рост аграрного перенаселения толкали крестьян к увеличению числа праздничных дней: в середине XIX в. их было около 95, в начале XX в. — 123 (табл. XI.1 в т. 2 наст. изд.).
Но, с другой стороны, появлялись крестьяне, которые хотели трудиться в праздники и поэтому тяготились запретом работать в эти дни. При крепостном праве в праздники никто не работал, и помещики, которые хотели, чтобы крестьяне их уважали, в эти дни устраивали в своих имениях для них угощение и развлечения. Теперь некоторые крестьяне стали нарушать за прет, что приводило к конфликтам с миром: у нарушителей ломали инвентарь, их штрафовали, общественное мнение их осуждало.
Крестьянин С. Т. Семенов рассказал в своих воспоминаниях о том, какие серьезные проблемы он имел со своими односельчанами в связи с тем, что вопреки решению схода работал в один второстепенный православный праздник. Крестьяне подали на него жалобу в суд с обвинением в кощунстве и выиграли дело.
Это случилось в 1901 г. в Волоколамском уезде, в нескольких десятках километров от Москвы. В черноземных губерниях крестьяне держались старины еще крепче. «Что он? Как жук, в земле копается с утра до ночи!», — насмешливо говорили о трудолюбивом крестьянине.
Таким образом, прежнего единомыслия в отношении к труду не стало.
3. В связи с растущим перенаселением деревни община стала не в состоянии гарантировать землю и достойное существование, все труднее ей было обеспечить простое выживание крестьянства. В поисках выхода крестьяне повышали доходность хозяйства, занимались неземледельческими промыслами в деревне и за ее пределами, апеллировали к царю, от которого ожидали решения о передаче помещичьей земли в их владение, наконец, поддерживали политические партии, которые проповедовали насильственную экспроприацию этой земли.
4. Традиция помощи нуждающимся со стороны общины не умерла до 1917 г., но, как мы видели, со временем она слабела, причем не столько потому, что у крестьян стало меньше возможностей помогать, сколько потому, что постепенно утверждался принцип — каждый должен полагаться только на себя. Эволюция толоки очень показательна: безвозмездная по мощь в дореформенное время, помощь со скрытой формой оплаты труда в виде богатого угощения в последней трети XIX в., замена толоки наймом в начале XX в. Это яркое свидетельство трансформации отношений общинного типа в отношения общественного типа.
5. Приоритет интересов общины над интересами отдельных семей и личностей сохранялся. Но вместе с тем появлялись люди, которые принимали во внимание в первую очередь свои интересы. Это приводило к конфликтам, и не всегда победа была на стороне общины: ей приходилось более, чем прежде, считаться с интересами отдельных хозяйств, так как от некоторых богатых и влиятельных крестьян зависела вся деревня. С отменой круговой поруки в 1899 —1903 гг. отдельные хозяйства получили возможность еще меньше обращать внимание на коллективные интересы, что стимулировало развитие индивидуализма.
6. Консенсус в общине был постепенно подорван. От единогласия при шлось отказаться, так как практически ни одно решение не могло быть принято единодушно. В конце XIX в. в деревне возник конфликт поколений, который постепенно нарастал. После революции 1905 г. в деревню из города пришло так называемое хулиганство. В его основе лежало нигилистическое отношение к власти, будь то отцовская, общинная или государственная, к традициям и авторитетам. В хулиганских действиях отличалась деревенская молодежь из бедных и средних семей, занимавшаяся отходничеством. Возвращаясь в деревню, она пьянствовала и бесчинствовала, ее жертвами чаще всего становились помещики, духовенство, чиновники, богатые крестьяне, в особенности выделившиеся из общины на хутор. Одни исследователи на ходят параллель между хулиганством и революционными выступлениями крестьян, другие видят в хулиганстве проявление конфликта поколений. Хулиганство как социальное явление стало предметом обсуждения на конференции Русской группы Международного союза криминалистов в Петербурге в 1914 г., собравшей виднейших российских криминалистов и юристов. Были заслушаны 3 доклада и проведена обстоятельная дискуссия. Участники поддержали идеи докладчиков о том, что жалобы на хулиганство преувеличены и что нет необходимости в особых репрессивных мерах против хулиганства. Очень интересной представляется оценка хулиганства, данная в докладе В.Я Гуревича. По его мнению, хулиганство — это «болезнь переходного возраста, свидетельствующая о росте народного организма». Автор перечислил следующие причины деревенского хулиганства: «крушение традиционной крестьянской морали; ломка патриархального чина деревенской жизни; падение авторитета стариков и старших; независимость молодежи благодаря денежному хозяйству и разрушение солидарности интересов членов двора; разница в развитии и кругозоре молодежи и стариков, отцов и детей; разрушение общественно -мирских начал и замкнутости прежней крестьянской морали, поддерживаемой принудительностью и силой общественной солидарности и коллективизма; разрушение общины и прежней общественности при не создавшейся новой; эмансипация личности от мира и конфликты личных интересов с мирскими; разложение единого общественного мнения; противопоставление личности обществу; повышение ощущения своего „я" и значения своих интересов, личной независимости».
Таким образом, в поступках сельских хулиганов объективно, независимо от их мотивов, наблюдался и протест против существующего общественного порядка и официальной веры, и одновременно оппозиция общинным порядкам, патриархам и старикам. В широком смысле действия хулиганов были направлены против власти и авторитета традиционной системы ценностей, стандартов поведения, культурных образцов и людей, которые их олицетворяли и защищали. В более узком смысле это был конфликт поколений, так как именно старики олицетворяли и защищали старый порядок. В своем нигилизме хулиганство в социальном поведении до некоторой степени сродни футуризму в культуре, как полагают некоторые исследователи, но с существенным отличием: хулиганство только отрицало традиционные ценности, а футуризм также и утверждал новые ценности.
Возникновению конфликта между поколениями способствовало введение всеобщей воинской повинности. 5—7-летняя служба делала крестьянина грамотным, расширяла кругозор, приучала к иным, лучшим условиям жизни в отношении питания и гигиены. При возвращении после армии в деревню бывший солдат на все смотрел иначе, чем до службы, и многое в общинных порядках ему не нравилось.
7. Моральный кодекс общины, обычаи и законы стали нарушаться на много чаще, чем прежде, о чем говорит более чем двукратное увеличение преступности с 1861 —1870 по 1911—1913 гг.
Увеличилось число проступков, совершаемых внутри деревни. У многих крестьян наблюдалась эрозия чувства справедливости при распределении земли. Когда в 1906 г. закон раз решил выходить из общины и укреплять землю в частную собственность, то среди первых «укрепленцев» было много крестьян, поспешивших выделиться, чтобы сохранить за собой излишек земли, который у них оказался ввиду того, что давно не было передела. Традиционная мораль попала под сильное давление неблагоприятных объективных обстоятельств, чем воспользовались крестьяне, занимавшиеся предпринимательством, для которых общинные принципы становились помехой в их деятельности.
8. Коллективизм и солидарность стали ослабевать, что хорошо видно на примере круговой поруки. Официально отмена поруки началась в 1868 г. в небольших общинах, насчитывавших менее 21 мужской души, и распространялась лишь на некоторые платежи, затем постепенно охватывала все более крупные общины и все большее число платежей, пока не была окончательно упразднена в 1903 г.
Важно отметить, что неофициально многие общины по собственной инициативе стали отказываться от коллективной ответственности намного раньше, уже в 1870-е гг. Они предпочитали распродать имущество недоимщика, чем платить за него долги.
Эта тенденция со временем усиливалась. В 1900 г. лишь 139 общин, или 0.22% всех общин, обязанных круговой порукой, приняли на сходе добровольное решение разложить недоимки между всеми крестьянами, хотя бездоимочные общины встречались как исключения. Коронные податные инспекторы применили принудительную раскладку недоимок между крестьянами еще в 142 случаях.
Остальные 99.56% общин не применяли круговую поруку, и власти не могли их заставить это делать. Коллективная ответственность изжила себя, так как пришла в противоречие с развивавшимся индивидуализмом крестьян.
9. Участие в общественных делах стало рассматриваться многими крестьянами как тягость и повинность; привлекательность общественной службы заметно упала, обнаружились абсентеизм в посещении сходов и уклонение крестьян от исполнения общественных обязанностей.
10. Равенство между главами семей формально сохранилось, однако слово богатого значило на сходах и вообще в любом деле больше, чем бедного. «Богатый бедного всегда осилит», — стали говорить крестьяне.
Богатые патриархи до некоторой степени взяли на себя функции дореформенных помещиков — помогали бедным, устраивали общественные дела, поэтому их влиятельность увеличилась, с ними стали больше считаться, чем до отмены крепостного права.
Роль стариков в общественной жизни оставалась важной до 1917 г.,но их влияние и престиж постепенно падали.
«Старики, то есть люди, которые ровно ничего не могут понимать в новых порядках, потому что всю жизнь прожили в старых», все реже могли дать полезный совет, принять правильное решение, так как жизнь ставила такие проблемы, с которыми они прежде не сталкивались.
Старики были главными противниками столыпинской реформы общины, препятствовали молодым крестьянам закрепить землю в собственность и выделиться на отруб.
11. В новых условиях роль молодых крестьян, не являвшихся главами семей, в делах общины возрастала, так как часто оказывалось, что именно молодежь была компетентнее стариков-патриархов, ориентировавшихся на старину. Если молодым не удавалось переубедить патриархов, то они требовали семейного раздела, покупали землю на стороне, чтобы хозяйствовать самостоятельно и по -новому. Многократно увеличившееся число разделов семей способствовало тому, что большаками становились молодые крестьяне, которые как главы семей приобретали право голоса на сходах. Это также приводило к повышению роли молодого поколения в общественных делах.
12. Социальная неполноценность женщин сохранилась. Вместе с тем роль женщин заметно повышалась в тех местностях, где мужчины на долгое время уходили из деревни на заработки, так как на их плечи ложились все обязанности и права глав семей. Вслух стали говорить невероятные прежде вещи: «В иной бабе больше толку, чем в мужике».
С женщинами стали больше считаться и в сельскохозяйственных губерниях, и там они стали иметь больше прав. Например, женщины -вдовы при отсутствии в доме взрослых мужчин наследовали хозяйство до достижения детьми совершеннолетия, стали де-факто замещать умершего мужа, т. е. привлекаться к отбыванию повинностей, участвовать в сходах с правом голоса, выбирать должностных лиц и высказывать свои суждения. В семьях, где не было мужчины, способного руководить хозяйством, де-факто большиха становилась главой семьи, а формально главой считался ее муж, который по-прежнему выступал представителем двора на сходе, в сделках.
Но ни закон, ни местные обычаи не признали за женщиной права быть главой семьи наравне с мужчинами. В лучшем случае они видели в замужней женщине представителя ее мужа, когда он отсутствовал, в женщине-вдове — представителя ее детей, если они были мальчиками, и допускали ее участие в общественных делах лишь до тех пор, пока отсутствовал муж или дети были несовершеннолетними. Когда женщины пытались расширить практику своего участия в делах общины, это встречало сопротивление патриархов. Снисходительное отношение к женщинам все еще преобладало.
Что же касается незамужних женщин, то они даже не претендовали на какие-либо права.
В целом можно говорить о повышении роли женщин в общественной жизни общины, что само по себе являлось большой социальной новацией. Но сами женщины, как правило, выступали защитницами семейных и общинных традиций.
13. Возможности общины уравнивать крестьян существенно сократились, но отнюдь не свелись на нет.
С падением значения помощи и взаимопомощи снижалась эффективность уравнительного механизма. До эмансипации он действительно выравнивал имущественное положение крестьян, а в пореформенное время только до некоторой степени уравнивал. Этому чрезвычайно способствовало то, что из уравнительного механизма были исключены такие важные элементы, как помещик, казна и рекрутство. Введение всеобщей воинской повинности в 1874 г. лишило общину двух важных прерогатив — возможности влиять на выбор рекрутов и посредством этого регулировать рабочую силу отдельных хозяйств и избавляться от лиц, не соответствовавших традиционным моральным стандартам, посредством отдачи их в солдаты.
14. Право общины вмешиваться во внутрисемейные и личные дела по закону было увеличено, но фактически вмешательство со временем ослабевало и лишь тогда осуществлялось, когда нарушались общественные интересы либо когда крестьяне сами апеллировали к миру с просьбой разрешить внутрисемейный конфликт.
15. Ориентация на традицию утрачивала свое абсолютное значение, что проявлялось во всех сферах жизни. В хозяйственной сфере это выражалось в агротехнических нововведениях (применение удобрения, более совершенных сельскохозяйственных орудий, введение травосеяния, лучших сортов семян), в сфере образования — в отказе от недоверия к школе, в народной медицине — в использовании знахарями методов научной медицины и т. д., в женском вопросе — в допущении женщин к участию в сходах.
С.И. Шидловский, крупный чиновник МВД по крестьянским делам и помещик новой формации, отмечал, что «слепая вера в спасительность пространства» постепенно ослабевала; «когда крестьяне не стеснены невежественным влиянием сходов, они чрезвычайно восприимчивы ко всяким улучшениям земельной культуры. Общинное распоряжение землею является самым крупным тормозом для улучшения земледельческой культуры». После 1905 г. на землях, свободных от влияния общины, техника земледелия стала прогрессировать «особенно заметно».
Конечно, традиция играла очень большую роль вплоть до 1917 г., и все нововведения носили половинчатый характер. Например, крестьяне различали грамотность и школьное образование, к грамотности они относились положительно, а к образованию — подозрительно, так как боялись потерять контроль над детьми.
Знахари перенимали некоторые приемы лечения у врачей, но в принципе сохраняли верность традиционной практике; крестьяне обращались к врачам, но предпочитали знахарей.
Все нововведения пробивались в практику с трудом, и главным их носителем выступала молодежь, которая составляла ядро просвещенной прослойки крестьянства.
Упоминавшийся С.Т. Семенов был одним из новаторов в деревне и испытал все горести и радости быть пионером. «Старина оказывалась не так легко поколебимой. В деревне шла борьба нарождающегося с отжившим, — писал он, имея в виду 1886—1911 гг. — Сильно старое, но и новое крепло, набиралось силы и с каждым годом давало больше и больше о себе знать. Несмотря на крепость старины, уже била струя нового отношения ко всему».
16. Принцип ограниченной инициативы получил развитие благодаря тому, что традицию стало
возможно нарушать без опасения подвергнуться наказанию и быть изгнанным из общины. Роль новаторов приняла на себя молодежь. «Развитие нововведений в крестьянском хозяйстве в нашем уезде (Волоколамском, Московской губернии.— Б. М.) развивалось главным образом при поддержке молодых хозяев, грамотных, поживших на стороне, поэтому способных попроворнее шевелить мозгами, — свидетельствовал Семенов. — Старое же поколение только выдвигало этому различные препятствия. Первые плуги у нас завелись и распространились в большинстве случаев при помощи жившей на стороне молодежи. Ими же покупались и семена лучших хлебов, сеянных трав, лучшей породы телята и жеребята, яблони и садовые кусты для посадки. Грамотным хозяевам сыновья присылали сельскохозяйственные издания. Старики не понимали, какой от печатной бумаги толк, и утилизировали ее для других целей». Своему отцу Семенов присылал «Земледельческую газету», а тот ею оклеил стены в избе. На вопрос: «Почему?» — старик самоуверенно ответил: «Пишут насчет хозяйства, да дураки пишут, дураки и читают; что они знают, то мы уже давно забыли».
17. Община продолжала играть роль хранителя справедливости и традиции, но с гораздо меньшим успехом, чем прежде. Ее неспособность обеспечить всем своим членам достойное существование и помощь в тяжелой ситуации приводила к тому, что многие крестьяне теряли веру в общинный строй жизни как единственно возможный или лучший. Утрата единомыслия, возникновение противоречий между крестьянами указывали на то, что у них не стало единой для всех правды, что появились группы лиц с различными интересами, удовлетворить которые община в принципе была не способна. Поэтому хотя и не большинство, но многие крестьяне теряли веру в общину как хранительницу справедливости. Значение традиции в жизни крестьян упало, а вместе с этим уменьшилась и роль общины как института, оберегающего ее.
4. Крестьянская община к 1917 г.
Итак, с 1861 по 1917 г. сельская община развивалась противоречиво: од ни ее функции совершенствовались, другие — атрофировались, третьи — оставались без изменения; одни крестьяне поддерживали традиционные устои, другие — были ими недовольны и хотели их перестройки, третьи — проявляли индифферентность. Какие же процессы доминировали, каких крестьян было больше, насколько прочным был общинный уклад крестьянской жизни к 1917 г.? Ни современники, ни историки не дали однозначного ответа. Противоречивость развития общины создает предпосылку для преувеличения значения той или другой тенденции. Правильно ответить на поставленный вопрос можно, опираясь на массовые статистические данные. Такую возможность дают сведения о степени разложения общинного строя с 1861 по 1906 г. и данные о проведении столыпинской аграрной реформы в 1906—1916 гг.
Несколько слов о самой столыпинской реформе. До 1906 г. государство всей силой своей власти поддерживало общину. В 1861—1893 гг. свободный выход из общины разрешался только при условии полной выплаты выкупа за землю, а при неуплате выкупа требовалось разрешение схода. Внести всю выкупную сумму могли немногие крестьяне, а разрешение на выход при не уплате выкупа получить было невозможно. С 1893 г. государственная поддержка общины стала еще более сильной: выйти из общины при уплате или без уплаты выкупа можно было только с разрешения схода и коронной администрации в лице земского начальника. Поскольку община соглашалась на выход очень неохотно, а земский начальник — еще неохотнее, то закон 1893 г. почти блокировал легальную возможность выхода из общины. В основе поддержки общины, как заметил С.Ю. Витте, лежало убеждение, что «с административно-полицейской точки зрения община представляла удобства — легче пасти стадо, нежели каждого члена стада в отдельности».
По закону от 9 ноября 1906 г. крестьяне получили право выходить из общины и укреплять землю в личную собственность без ее согласия, причем эти выходы государство всячески поддерживало. Поворот в аграрной политике был вызван тем, что во время революции 1905—1907 гг. община возглавила крестьянские беспорядки. Потеряв веру в ее лояльность, правительство сделало ставку на индивидуальные крепкие хозяйства и ради этого приняло ряд мер, стимулирующих выходы из общины.
В 1905 г. в Европейской России в передельных общинах насчитывалось 9.5 млн крестьянских дворов, в 1916 г. — 12.3, в среднем за 1905—1916 гг. — 10.9 млн дворов.
За 1861—1906 гг. легально, пользуясь правом выхода при досрочном выкупе надельной земли, из передельных общин вышло 140 тыс. домохозяйств, или 1.5% (от 9.5 млн) дворов. Кроме того, в 1905 г. от 2.8 млн дворов (по данным К.Р. Качоровского) до 3.5 млн дворов (по дан ным Министерства внутренних дел) насчитывалось в общинах, числившихся передельными, которые на самом деле не производили переделов земли с 1861 г.
Поскольку министерство стремилось доказать, что община сама по себе умирает, а Качоровский, наоборот, что она здорова и жива, то истинное число беспередельных общин, вероятно, находилось посередине при водимых ими цифр и равнялось около 3.15 млн дворов. Следовательно, кроме 140 тыс. дворов еще 3.15 млн из 9.5 млн дворов, или 33.2%, стихийно перешли от передельно -общинного к подворно-общинному землевладению. Поскольку переделы являлись важнейшим показателем отношения крестьян к традиционным общинным порядкам, эти данные свидетельствуют о том, что около трети крестьян сделали шаг в сторону личной собственности на землю еще до столыпинской реформы.
К числу крестьян, не удовлетворенных общинными порядками, мне кажется, следует отнести также и тех, кто приобретал в личную собственность землю отдельными участками за границами общины, но по разным обстоятельствам не порывал связи с нею. Основания для такого заключения дают объяснения самих крестьян-собственников, которые мотивировали свое пребывание в общине тем, что на миру жить спокойнее, а на хуторе могут ограбить, а свои покупки земли — тем, что общинное землевладение не может гарантировать каждому землю.
К этому следует добавить, что крестьяне-собственники, которые имели личную землю, но оставались в общине, несомненно были зажиточными и занимались предпринимательской деятельностью, так как иначе накопить деньги на покупку земли было не возможно. До 1861 г. таких крестьян было немного. С 1802 г., когда государственным крестьянам было разрешено покупать землю в личную собственность, и до 1858 г. включительно, т. е. за 57 лет, было зафиксировано 400 тыс. покупок земли общей площадью 1.7 млн. га, помещичьими крестьянами — примерно в 10 раз меньше.
С 1863 по 1904 г., за 42 года, крестьянами 45 губерний Европейской России было совершено 463 тыс. покупок земли общей площадью 20.7 млн. га, следовательно, среднегодовое число покупок земли возросло с 7—8 тыс. до реформы до 11 тыс. после реформы, а среднегодовое количество купленной земли — соответственно с 30—35 тыс. до 493 тыс. га. В данном случае важно отметить, что стремление крестьян к личной собственности зародилось до 1861 г. и что после эмансипации стремление к собственной земле неуклонно прогрессировало: среднегодовое число покупок земли в 1903—1904 гг. по сравнению с 1860-ми гг. возросло в 1.5 раза, а среднегодовое количество земли — в 15 раз; кроме того, крестьяне в 34 раза чаще покупали землю в личную собственность, чем в общинную.
Благодаря тяге крестьян к частной земле в 1905 г. среди них имелось 490 тыс. собственников земли.
Все они состояли либо в подворных, либо в передельных общинах. Если эти 490 тыс. крестьян-собственников распределялись между передельными и подворными общинами пропорционально числу хозяйств в тех и других, т. е. как 77 и 23, то тогда число крестьян - собственников среди членов передельных общин составит около 377 тыс., а среди подворных — 113 тыс.
Таким образом, за 1861—1905 гг., к началу столыпинской реформы, всего около 3.7 млн дворов (0.140+3.150+0.377) из 9.5 млн., или 39% всех крестьян — членов передельных общин в 1905 г., разочаровались или не доверяли вполне передельной общине и в большей или меньшей степени отказались от ее традиционных принципов. Приведенные данные не раскрывают всей глубины произошедших изменений, так как очевидно, что не все желавшие перейти к подворной общине или вообще расстаться с общиной могли это сделать из -за яростного противодействия тех, кто держался за старинный уклад жизни. Об этом можно судить по тому, что в 1907 —1915 гг., после облегчения выхода из общины, 73% крестьян, вышедших из общины, сделали это против воли односельчан.
И, однако, эти данные свидетельствуют, что распад общины готовился изнутри и начался задолго до 1906 г.
В ходе столыпинской реформы, в 1907—1916 гг., официально и добровольно порвали с передельной общиной всего 3.1 млн. дворов из 10.9 млн. дворов, или 28%, т. е. не все из недовольных ею. Часть недовольных — 747 тыс. дворов, официально заявившая о выходе и укреплении земли в собственность, в конце концов осталась в передельной общине. Причины были самые разные — сомнения, скоропостижная смерть и т. п., но, по-видимому, важнейшая из них состояла в трудности выхода. Несмотря на поддержку государства и безусловное право выхода каждого желающего, осуществить его было нелегко, так как в 73% случаев выход из-за противодействия общины был сопряжен с конфликтом. При полюбовном расставании с общиной выделявшийся сам договаривался с ней, какую землю и где он получит, — таких случаев было всего 27%. При конфликтном расставании размежевание с общиной производили специальные государственные землеустроительные комиссии, и это, как правило, сопровождалось скандалом и насилием. Жить во враждебных отношениях с общиной было крайне трудно, поэтому, сделав официальное заявление о выходе, многие не могли или боялись его реализовать. Какие бы обстоятельства ни заставили крестьян отказаться от намерения выйти из общины, мне кажется, тех, кто подал заявление о выходе из нее, но этого не сделал, нельзя считать вполне удовлетворенными общинными порядками. Другая, еще большая часть недовольных, но оставшихся в общине крестьян — 2.3 млн дворов к 1917 г. — проживала в общинах, которые не практиковали переделы с 1861 г. (в 1906 г. таких дворов насчитывалось 3.15 млн., но к 1917 г. осталось 2.3 млн). Вероятно, она была удовлетворена порядками, установившимися в беспередельной общине, которую можно считать промежуточной формой между традиционной передельной и подворной общиной.
Итак, к 1917 г. полностью порвали