Грозный царь: известный и неведомый…
К концу жизни различные невзгоды и поражения — смерть старшего сына Ивана, неурядицы в личных делах, сложные отношения со вторым сыном Федором Ивановичем (тот решительно отказался — виданное ли дело! — исполнить волю отца и развестись с бездетной Ириной Годуновой), неудачи в Ливонской войне — еще более усугубили сумятицу, поселившуюся в душе Ивана Грозного. Естественно, он воспринимал все неудачи и невзгоды как Божию кару за какие-то собственные прегрешения.
Именно в этот момент Иван Васильевич сам признал беззаконность убийств, совершенных по его приказу, в годы опричнины. Свидетельством тому может служить “Синодик опальных царя Ивана Грозного”, составленный в начале 80-х годов XVI в. В него по личному распоряжению царя включили около 4 тыс. имен казненных — для поминовения во всех монастырях. Этот факт говорит о многом, и в первую очередь о том, что к концу жизни Иван Грозный глубоко раскаялся в совершенных грехах, более того, значительно пересмотрел свое понимание греховности им наказанных. Ведь в Первом послании Курбскому царь твердо заявлял: «Возможно ли, чтобы убиенные за свою измену предстали перед Господним престолом, — такое и людям неведомо». Теперь же, составив «Синодик», царь лично просит у Господа заступничества за убиенных и верит, что души их найдут вечное спасение. По сути дела, здесь можно увидеть не просто сомнение, а покаяние и прямое осуждение Грозным прежних собственных убеждений, осуждение той неистовости, с которой он «истязал» собственную страну. Следовательно, можно считать, что под воздействием внешних обстоятельств, под страхом новой кары Божией в последние годы царствования Иван Грозный отказался от идеи «истязания плоти», как метода решения мирских проблем. Таким образом, можно сказать, что государева концепция «богоизбранного инока-самодержца» так и не была в полной мере реализована на практике, ибо ее пагубность ярко проявилась в годы опричнины. Наверное, для самого государя это стало серьезным ударом, потрясшим все его мировоззрение, весь его духовный и душевный мир.
Нет, он не сомневался в собственной богоизбранности — подтверждения тому можно найти в записках Антонио Поссевино, встречавшегося с Грозным в 1582 г. Но одновременно в сознании государя усиливалось стремление найти дополнительные, тайные пути познания Божией воли, которые, возможно, помогли бы ему обрести душевное равновесие. И здесь стоит со всем вниманием отнестись еще к одному общеизвестному факту — занятиям царя астрологией, магией и гаданиями.
Вообще, более чем мистической натуре Ивана Грозного увлечение астрологическими разысканиями было присуще давно. Еще в годы опричнины при царе состоял английский лекарь и астролог Элизиус Бомелиус, позднее казненный. В последние годы жизни он вообще окружил себя сонмом колдунов, волхвов и гадателей, специально привезенных из северных земель. В их обязанности входило предсказание будущего, в частности, Иван Васильевич пытался узнать день своей смерти (62).
По свидетельству англичанина Джерома Горсея, Иван Грозный верил и в магию камней. Во всяком случае, когда царь привел англичанина в свою сокровищницу, то долго ему объяснял разные магические свойства алмазов, сапфиров, изумрудов и рубинов. А затем, пытаясь увидеть свое будущее, на глазах у Горсея государь совершил некие магические действия с царским жезлом, усыпанным драгоценными камнями, и пауками. По окончании же магического обряда горестно сказал, показывая на царский жезл: «Слишком поздно, он не убережет теперь меня» (63).
Все бы ничего, но дело в том, что Православная Церковь запрещала астрологию, колдовство и магические гадания, вполне справедливо считая их языческими суевериями. Причем эти занятия осуждались всеми православными мудрецами, которые видели в них дьявольское искушение — смертный человек как бы покушался на роль Творца, стремясь предугадать то, что может быть известно одному Богу. При этом необходимо помнить, что мистика, в ее христианском варианте, была совсем не чужда русскому православию. Но ее практиковали монахи, покинувшие для этого мир, полностью отдавшиеся внутреннему созерцанию истины. Монахи принципиально отстранялись от мирской суеты, опасаясь внести сумятицу в умы и души простых мирян, и никогда не переносили принципов монашеской жизни в жизнь светскую. Тот же Нил Сорский советы по устройству жизни давал монахам, и только монахам. Отстраненность от мирских забот и позволяла православным инокам сохранять в своей мистической практике главное — верность Господним заветам. И сама православная мистика всегда была ориентирована на познание Бога, а значит, оставалась средством постижения добра, любви, красоты, средством «внутреннего делания» человека.
Иван Васильевич поступил иначе. Он, попытавшись использовать монашескую практику в мирской жизни, превратив ее в орудие политического действия, сокрушил ее принципы мирской же суетой. Ибо требовал и ждал сиюминутных, выгодных ему самому, реальных результатов от того, чему сиюминутность и суетность категорически противопоказаны, — от иноческого подвига. Возможно поэтому, не умея и не имея возможности соблюдать иноческую чистоту, но, оставаясь убежденным в собственной богоизбранности, царь принялся искать спасение в иных учениях — в древней магии, в языческих волхованиях. Или, во всяком случае, стремился дополнить православную мистику языческими суевериями, соединить их в одно целое. Вот и надеялся он, даже в те годы, когда считал себя «наполовину чернецом», на колдунов и гадателей, астрологов и волхвов.
Наверное, свою роль сыграло и то, что никакой из вариантов православного учения не мог Божиим именем оправдать многих царских беззаконий, вызванных гордыней и необузданностью. Ведь говорил Ивану Грозному митрополит Филипп: «Прекрати, благочестивый царь, столь недостойное начинание. Вспомни о царях, бывших прежде тебя, которые хорошо жизнь прожили и по заповедям Божиим творили, и после смерти — блаженны. А те, кто скверно царствами правил, — и ныне немалыми проклятиями поминаются» (64). И такое, гласное или негласное, осуждение тоже побуждало царя искать свет истины на колдовских дорожках.
Вот и сочетались, столь странно и причудливо, в мистическом сознании Ивана Грозного идеалы православного иноческого подвига и неодолимая тяга к языческому знанию, вера в собственную богоизбранность и сомнение в истинности избранного пути, жажда нравственной чистоты и необузданность желаний. А над всем этим сложнейшим душевным симбиозом стояла гордыня, которая безраздельно владела его сердцем. Так ведь и кажется, что с самого начала царствования и до конца дней своих испытывал царь Иван Васильевич — какую власть даровал ему Господь на земле? Где пределы царского своеволия? Что еще будет позволено совершить?
Но, объявив самого себя центром земной жизни, «богоизбранным иноком-самодержцем», он, скорее всего, не рассчитал своих сил. Потребовав от себя соответствия образу идеального государя, он себе же предложил нерешаемую, в принципе, задачу. И дело было даже не в сопротивляющемся окружении. Его, Ивана Грозного, натура сопротивлялась. Его тело, его душа не могли выдержать столь грандиозных духовных, психических и физических нагрузок. И, справившись с многочисленными врагами-изменниками, он не справился сам с собой.
И все же… А как оценивать личность и деятельность царя Ивана IV Васильевича? Если говорить о нравственной оценке опричных деяний Ивана Грозного, то ее ведь уже очень давно дала Русская Православная Церковь. Еще в 1591 году, в годы царствования Федора Ивановича, сына Ивана Грозного, началось церковное почитание святителя Филиппа, митрополита Московского и всея Руси, погибшего в противостоянии с царем Иваном — святые мощи Филиппа торжественно перенесли в Соловецкий монастырь. Немного позднее, уже в годы правления новой династии Романовых, при царе Алексее Михайловиче, в 1652 году, раку с мощами святителя перенесли в Москву, установили в Успенском соборе Московского Кремля и с тех пор совершается общецерковное почитание святого мученика. А царь Алексей Михайлович, тогда же, в 1652 году, на коленях перед мощами святого просил у него прощения за грехи своего «прадеда» — Ивана Васильевича, и даже — небывалое дело! — лично написал покаянное послание святому мученику Филиппу. Несколько позднее, сначала в Псково-Печерском монастыре, а потом и по всей России установилось почитание преподобномученика Корнилия, игумена Псково-Печерского монастыря, убитого, по преданию, лично Иваном Грозным. Таким образом, Русская Православная Церковь, прославив во святых убиенных от руки Ивана Грозного мучеников, показала всем — где в опричнине есть истина, а где ложь.
Но как быть с исторической оценкой? Конечно, отделить оценку нравственную от исторической непросто, а то и невозможно. И тем не менее встает очередной и естественный вопрос — что больше, бед или побед, принесло России царствование Ивана Грозного? Ответить на этот вопрос очень трудно, ибо общий подход к эпохе правления Ивана Грозного, твердо стоящий на концепции «двух Иванов» А.М. Курбского, зачастую не позволяет признать многие известные факты истинными, многие существующие оценки верными. Огромную тень и на самого первого русского царя, и на его деяния накладывают многочисленные, иногда жестокие до изуверства и бессмысленные, как кажется, казни тысяч людей, совершенные по его приказу. Поэтому, в нашей памяти и в нашем сознании, даже самые крупные, самые весомые и значимые достижения и победы Российского государства в годы царствования государя Ивана IV всегда омрачены знанием об опричных казнях. Не меньшую тень на деяния царя накладывает и поражение в Ливонской войне, в результате чего Россия лишилась прибалтийских территорий. А ведь вслед за А.М. Курбским даже современные исследователи повторяют: поражение в Ливонской войне стало следствием «опричного террора».
Можно привести только один пример, вроде бы, уже давно устоявшихся и даже почти что общепринятых оценок. На протяжении многих лет традиционно принято считать, что именно опричнина является: 1) одной из главных причин поражения в Ливонской войне; 2) главной причиной хозяйственного разорения и обезлюдения центральных, западных и северо-западных районов России; 3) одной из главных причин введения в России крепостного права; и, по совокупности первых трех причин, — 4) одной из главных причин наступившего вскоре Смутного времени.
В самом деле, к концу правления Ивана IV страна пребывала в очень тяжелой экономической ситуации: только в Московском уезде к концу XVI столетия пустовало 84% обрабатываемых земель, — люди во многих землях были или уничтожены, или умерли от болезней, или бежали на вольные земли. Именно из-за обезлюдения земель в 1581 г. последовал царский указ о временном отмене Юрьева дня — крестьянам «заповедали» (запретили) уходить от своих помещиков и вотчинников. Мера эта была вынужденная, ибо российское правительство не имело иной возможности содержать дворянское поместное войско, кроме как наделять дворян землей, а земля без крестьян никому была не нужна.
Несомненно, опричнина, с ее бесконечным «перебором людишек», сопровождавшимся разгромом земских вотчин и поместий опричниками, с разгромом крупных экономических центров, какими были Тверь, Новгород и Псков на северо-западе, сыграла в разорении страны значительную роль. Но сегодня историки обращают внимание на немалую значимость и иных факторов. Так, исход населения из центральных районов России начался гораздо раньше опричнины, а именно в 1550-е годы, и был связан с тем, что русских крестьян массово переселяли на вновь завоеванные земли на востоке. Это была традиционная практика, которая использовалась и до Ивана IV, и на протяжении многих веков после его правления (вспомним, хотя бы, освоение целины в 1950–1960-е гг., благодаря которому совершенно обезлюдело русское Нечерноземье). Да крестьяне и сами активно осваивали новые территории. Весомым фактором разорения страны стала Ливонская война, ведение которой в течение 25 лет требовало огромных материальных и людских ресурсов, а театр военных действий разворачивался как раз в северо-западных землях. Кроме того, Ливонская война сопровождалась резким ростом налогов (в 3, 2 раза по сравнению с 1550-ми гг.), крестьяне же, не выдерживавшие податного бремени, бежали из своих сел и деревень или резко сокращали размеры обрабатываемой земли (налоги взымались как раз в зависимости от величины пахотной земли). Свою лепту внесли две эпидемии чумы (в 1566–1567 гг. и в 1570–1571 гг.) и тяжелейший голод в 1569–1570 гг., охватившие многие районы России и унесшие множество жизней.
Поэтому сегодня исследователи говорят о том, что не одна опричнина, а именно совокупность различных факторов привели к введению «заповедных лет» и усилению крепостного права. Именно в совокупности различных факторов нужно искать причины и Смутного времени. Ну, в самом деле, впала бы Россия в Смуту, если бы не было страшного природного катаклизма, приведшего к трехлетнему голоду в 1601–1603 гг.? Ведь именно этот природный катаклизм обострил все экономические, социальные, политические, идеологические и духовные противоречия российской жизни. Однако можно с абсолютной (!) точностью сказать — уж в природном-то катаклизме Иван Грозный не виноват. Стоит попутно еще напомнить и то, что окончательно крепостное право было введено уже в правление Федора Ивановича (указы 1592 и 1597 гг.). И, кстати, тогда же, в ходе русско-шведской войны 1590–1593 гг., Россия вернула себе утраченные в годы Ливонской войны прибалтийские города Ивангород, Ям и Копорье.
Вот такая «арифметика»… А за каждым «арифметическим действием» стоит отдельная, большая и, нередко, трагическая история. Какое из «действий» все же перевешивает — в одну или в другую сторону? Ответы еще нужно искать.
***
Так кто же он такой — первый русский царь Иван IV Васильевич Грозный? Главное, думается, в поиске ответа на этот вопрос не стремиться к тому, чтобы в который уже раз осудить Ивана Васильевича, или же, наоборот, попытаться создать этакую икону из его образа. Сложнейшее время, каковым был в русской истории XVI век, и сложнейшая историческая личность, каковой был государь Иван Васильевич, не могут быть поняты в простых ответах. Важнее другое: понять, что Иван Грозный — это великая и трагическая фигура русской истории. И, наверное, тайна Ивана Грозного скрывается в его духовной и душевной трагедии, подлинной трагедии человека, истово стремящегося к истине и свету, но так и не обретшего их в земной жизни. Фактически сформулировав принципы российской самодержавной власти, Иван Васильевич довел их до крайнего предела, до абсолюта, поставив лишь самого себя в центр чуть ли не всего мироздания. И в результате он начал войну с собственной страной, ибо не верил, что подданные его способны понять и исполнить его устремления. Но крайности всегда опасны. Даже если они вызваны самыми высокими идеями, стремлениями и чувствами, даже если это высокое религиозное рвение, излишнее рвение, ретивое рвение…
И еще важно понимать: Иван Васильевич Грозный — это своеобразный символ всей нашей русской, великой и трагической истории. И вглядываясь в личность и эпоху Ивана Грозного, мы, как в зеркале, видим… себя. Ведь на протяжении веков мы тоже постоянно стремились к высочайшим духовным идеалам и столь же трагично рушились оземь, когда ради исполнения собственных высоких устремлений разрушали, разметали собственный мир. Наверное, потому и трудно нам познать и понять Ивана Васильевича, ибо для этого нам нужно сначала познать и понять самих себя. Готовы ли мы к этому?
А раз так, то, значит, нужно продолжать искать, думать и… спорить! Более того, думается, что никогда мы не придем к единому знаменателю, к выработке раз и навсегда устоявшегося мнения об Иване Грозном. Хорошо ли это? Для исторической науки, конечно же, хорошо. Наука оперирует относительными истинами, которые всегда можно оспорить или развить. Собственно говоря, до тех пор, пока в основании науки лежат относительные истины, она и будет оставаться наукой, ибо абсолютные, непререкаемые истины науке противопоказаны. Наука не должна стоять на месте, наоборот, должна все время находиться в поиске.
Но вот что интересно. В своих спорах историки далеко не всегда принимают во внимание народное мнение, народное суждение о царе Иване Грозном, возникшее в XVI–XVII вв. и сохранившееся до наших дней в исторических песнях, легендах и преданиях. А ведь еще Н.М. Карамзин отметил, что «добрая слава Иоаннова пережила его худую славу в народной памяти» (65). Немного позднее С.М. Соловьев верно подчеркивал: победу над Казанским ханством в той самой «народной памяти» считали величайшей заслугой Ивана IV Васильевича, за эту победу царю были готовы простить очень многое: «Надобно перенестись в XVI век, — писал С.М. Соловьев, — чтобы понять всю силу впечатления, какое производили на современников эти слова: завоевано Татарское ханство!.. После многих веков страдания и унижения явился наконец царь на Руси, который возвратил ей счастливое время первых князей-завоевателей; понятно отсюда, почему Иоанн IV стал так высоко над своими предшественниками, почему для русских людей XVII века это был самый величественный образ в русской истории, загораживающий собою все другие образы… Завоевание Казанского царства было подвигом необходимым и священным в глазах каждого русского человека; подвиг этот совершался для защиты христианства от бусурманства, для охранения русских областей, опустошаемых варварами, для освобождения пленников христианских» (66).
В наше время фольклор об Иване Грозном, на примере исторических песен и преданий Арзамасского края, разобрал Ю.А. Курдин. Современный исследователь пришел к выводу о том, что царь Иван Грозный «всегда помнился» в народной памяти «как царь-освободитель», а вот «Грозного-тирана» народная память не знает. Зато знает царя, который «покорением Казани широко распахнул ворота на Восток, дав мощный импульс наступательному движению россиян до Тихого океана». И что важно — самую добрую память об Иване Грозном сохранил не только русский, но и мордовский фольклор (67).
Как соотнести мнения историков и народную память? Остается только вспомнить слова Н.М. Карамзина, которыми он заканчивает свое повествование об Иване Грозном, сравнивая научные сочинения о царе и народную память о нем: «История злопамятнее народа!» (68) Так ли это? Видимо, так…
Список литературы
1. Цит. по: «Комсомольская правда», Ж 178, 27 ноября 2009 г. С. 26.
2. Сочинения А.М. Курбского см.: Библиотека литературы Древней Руси. Т. 11. XVI век. СПб., 2001. (Далее — БЛДР).
3. БЛДР. Т. 14. Конец XVI — начало XVII веков. СПб., 2006. С. 56.
4. См.: «Родина», 2004, Ж12. С. 50–52.
5. Там же. С. 50.
6. Юрганов А.Л. Категории русской средневековой культуры. М. 1998. С. 398–399.
7. Филюшкин А.И. Андрей Михайлович Курбский. СПб., 2007. С.
8. Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. IX. Калуга. 1993. С. 4–23.
9. Ковалевский П.И. Психиатрические эскизы из истории. Т. 1. СПб., 1900.
10. См. напр.: Кузьмин А.Г. История России с древнейших времен до 1618 год. Т. 2. М., 2004. С. 251–268.
11. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. III. М., 1989.
12. Ключевский В.О. Сочинения в 9-ти тт. Т. 2. М., 1988.
13. См. статьи К.Д. Кавелина «Взгляд на юридический быт Древней России» и «Мысли и заметки о русской истории» в кн.: Кавелин К.Д. Нам умственный строй. Статьи по философии русской истории и культуры. М., 1989.
14. Платонов С.Ф. Иван Грозный. Пг., 1923; Платонов С.Ф. Полный курс лекций по русской истории. Ростов-на-Дону, 1999. С. 113–125.
15. Веселовский С.Б. Исследования по истории опричнины. М., 1963.
16. Кобрин В.Б. Иван Грозный. М., 1989.
17. Зимин А.А. Реформы Ивана Грозного. М., 1960; его же: Опричнина Ивана Грозного. М., 1964.
18. Ключевский В.О. Сочинения в 9-ти тт. Т. 2. М., 1988. С. 184.
19. Федотов Г.П. Святой Филипп, митрополит Московский. М., 1991.
20. Лурье Я.С. Переписка Ивана Грозного с Курбским в общественной мысли Древней Руси // Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л., 1979. С. 214–249.
21. См.: Иоанн, митрополит С.-Петербургский и Ладожский. Самодержавие духа. СПб., 1994; Юрганов А.Л. Категории русской средневековой культуры. М. 1998; Перевезенцев С.В. Государь Иван IV Васильевич Грозный // Царь Иван IV Грозный / Изд. подг. С.В. Перевезенцев. М., 2005. С. 5–58; Филюшкин А.И. Андрей Михайлович Курбский. СПб., 2007; Фроянов И.Я. Драма русской истории. М., 2007; его же: Грозная опричнина. М., 2009.
22. Памятники литературы Древней Руси. Вторая половина XV века. М., 1982. С. 550. (Далее — ПЛДР).
23. БЛДР. Т. 11. XVI век. С. 554. Прим. 1. (Перевод на современный русский язык А.А. Цеханович).
24. Русская историческая библиотека. Т. VI. Стб. 795–802.
25. См.: ПЛДР. Середина XVI века. М., 1985. С. 376–415; Шмидт С. О. Продолжение хронографа редакции 1512 г. // Исторический архив. Т. VII. М., 1951; Творогов О. В. Древнерусские хронографы. Л., 1975.
26. Наиболее интересный и полный анализ сочинений «Филофеева цикла» представлен в книге: Синицына Н. В. Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции. (XV–XVI вв.). М., 1998.
27. Цит. по публикации сочинений «Филофеева цикла» в кн.: Синицына Н. В. Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции. (XV–XVI вв.). М., 1998. С. 353–368.
28. Казакова Н. А., Лурье Я. С. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV — начала XVI века. М.; Л., 1955. С. 426.
29. ПЛДР. Середина XVI века. С. 225.
30. См.: Линд Дж. Большая государственная печать Ивана IV и использованные в ней некоторые геральдические символы времен Ливонской войны // Архив русской истории. Вып. 5. 1994. С. 207–208.
31. Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988. С. 74.
32. Дмитриева Р.П. Сказание о князьях Владимирских. М.; Л., 1955; Синицына Н.В. Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции (XV–XVI вв.). С. 126–132. Впрочем, иначе на время создания «Сказания» смотрят А.А. Зимин и А.Л. Гольдберг: Зимин А.А. Античные мотивы в русской публицистике конца XV в. // Феодальная Россия во всемирно-историческом процессе. М., 1972. С. 128–148; Гольдберг А.Л. К истории рассказа о потомках Августа и дарах Мономаха // ТОДРЛ. Т. ХХХ. Л., 1976. С. 204–216.
33. ПЛДР. Конец XV — первая половина XVI века. М., 1984. С. 225.
34. См. напр.: Курбский А. М. История о великом князе Московском // Московское государство. XVI в. М., 1986. С. 449–450.; Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. С. 119–121, 163–164, 168–180; Громов М. Н. Максим Грек. М., 1983.
35. См.: Лурье Я.С. Переписка Ивана Грозного с Курбским в общественной мысли древней Руси // Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. С. 234–240.
36. Моисеева Г.Н. Валаамская беседа — памятник русской публицистики середины XVI в. М.; Л., 1958. С. 191–192.
37. Российское законодательство X–XX веков. В 9 тт. Т. 2. М., 1985. С. 260–265.
38. Российское законодательство X–XX веков. В 9 тт. Т. 2. С. 120.
39. См. сочинения И.С. Пересветова в кн.: БЛДР. Т. 9. Конец XV — первая половина XVI века. СПб., 2000. Нужно отметить, что в научной литературе давно замечено совпадение взглядов Пересветова с теми идеями, которые немного позднее выдвигал Иван Грозный. Возможно, пересветовская идея “грозной власти” и могла в какой-то степени повлиять на сочинения русского царя. Однако, ни в сочинениях Ивана Грозного, ни в других памятниках нет ссылок на труды Ивана Пересветова.
40. Ключевский В.О. Сочинения: В 9 т. М., 1988. Т.2. С. 184.
41. Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. М., 1981. С. 12–13.
42. Там же. С. 46.
43. Там же. С. 39.
44. Там же. С. 103.
45. Там же. С. 14,