Царь Алексей Михайлович и патриарх Никон
Он пробыл там два дня возможно, дожидаясь, что царь, по крайней мере, позовет его и захочет с ним объясниться, но царь не позвал. Никон отправился в Воскресенский монастырь на двух плетеных повозках, которые тогда назывались киевскими, написав царю письмо следующего смысла: «По отшествии боярина вашего Алексея Никитича с товарищами ждал я от вас, великого государя, милостивого указа по моему прошению; не дождался — и многих ради болезней велел отвезти себя в Воскресенский монастырь».
Вслед за Никоном приехал в Воскресенский монастырь боярин Трубецкой, но не с мировой и не с просьбой о возвращении в столицу. Боярин велел ему дать благословление царской семье, а также отречься от патриаршего сана и утвердить Крутицкого митрополита временно ведать делами церкви. Никон был на всё согласен, а также просил простить его за всё.
Казалось, дело было совершенно окончено. Правитель церкви сам отрекся от управления ей - случай не редкий в церковной истории; оставалось избрать на его место другого законным порядком. Но Алексей Михайлович начал колебаться; с одной стороны, в нем говорило прежнее дружеское чувство к Никону, а с другой — бояре настраивали его против бывшего патриарха, представляя ему, что Никон умалял самодержавную власть государя. Царь боялся раздражить бояр, не принимал явно стороны невидимого ими патриарха, но отправил через Афанасия Матюшкина Никону свое прощение, затем посылал к нему князя Юрия, приказывал передать, что все бояре на него злобствуют — один только царь и посланный князь к нему добры. Между тем царь не посмел тогда просить его о возвращении в Москву в прежнем сане. Никон, как будто забыв о патриаршестве, деятельно занимался каменными постройками в Воскресенском монастыре, копал возле монастыря пруды, разводил рыбу, строил мельницы, благоустраивал сады, расчищал леса, всегда показывал пример рабочим, трудясь наравне с ними. Царь не раз жаловал ему щедрую милостыню на создание монастыря, на прокормление нищих и, в знак особого внимания, в большие праздники и свои семейные торжества посылал ему лакомства, которые он отдавал на трапезу всей братии.
3.2 Окончательный разрыв отношений
Смиренная жизнь Никона продолжалась недолго, вскоре он вновь начинает вмешиваться в дела церкви, это обстоятельство опять вооружило против него царя, и государь, по наговору бояр, запретил общаться и всячески контактировать с Никоном, он также приказал сделать обыск в его бумагах и перестал оказывать ему прежние знаки внимания.
В июле 1659 года Никон, узнав о том, что делается в Москве с его бумагами, написал царю довольно резкое письмо. В нём патриарх укорял царя за обыск в бумагах, за немилость по отношению к духовному лицу, также был вновь поднят вопрос об употреблении термина государь по отношению к Никону. «Если тебе, великий государь, чего нужно было от нас, то мы бы для тебя сделали все, что тебе подобает. Все это делается, как мы слышали, лишь для того, чтобы у нас не осталось писания руки твоей, где ты называл нас великим государем. От тебя, великий государь, положено было этому начало. Так писал ты во всех твоих государевых грамотах; так писано было и в отписках всех полков к тебе и во всяких делах. Этого невозможно уничтожить. Пусть истребится оное злое, горделивое, проклятое проименование, происшедшее не по моей воле», - так писал Никон, далее в письме он просил царя прекратить на него гонения, всячески просил прощения, в заключение уверял государя, что он не забирал с собой патриаршей казны и ризницы, как на него говорили.
Это письмо крайне не понравилось Алексею Михайловичу, а бояре намеренно усиливали в нём досаду против бывшего друга и соратника. Под предлогом небезопасности от нашествия врагов его хотели удалить от Москвы и от имени царя предлагают переехать. Вскоре Никон отправляется в Крестный монастырь, построенный им на Белом море, в память своего избавления от кораблекрушения, когда он был ещё иеромонахом.
Никона удалили с тем, чтобы во время его отлучки решить судьбу бывшего патриарха. В феврале 1660 года, в Москве, был созван собор, который постановил не только избрать другого патриарха, но и лишить Никона чести архиерейства и священства. Государь не решился утвердить такой приговор и поручил пересмотреть его греческим архиереям, случайно в это время прибывавшим в Москве. Греки, сообразив, что против Никона вооружены сильные мира сего, не только одобрили приговор русских духовных, но еще нашли, в подтверждение справедливости этого приговора, какое-то сомнительного свойства объяснение правил Номоканона. Тогда за Никона заступился ученый киевский старец Епифаний Славинецкий. Он в поданной царю записке на основании церковного права ясно доказал несостоятельность применения указанных греками фактов к приговору над Никоном. Епифаний признавал, что собор имел полное право избрать другого патриарха, но не должен был лишать Никона чести патриаршего сана и архиерейского служения, так как добровольно отрекающиеся архиереи не могут, без вины и суда, лишаться права носить сан и служить по архиерейскому чину. Доказательства Славинецкого показались такими убедительными, что Алексей Михайлович остался в недоумении. Он решил снова обратиться к Никону с просьбой, чтобы он дал свое благословение на избрание нового патриарха. Никон отвечал, что если его позовут в Москву, то он даст свое благословение новоизбранному патриарху, а сам удалится в монастырь, но призвать в Москву на собор его не решались; ему только дозволили вернуться в Воскресенский монастырь. Там Никона ожидала другая неприятность: окольничий Роман Боборыкин завладел угодьями, принадлежащими Воскресенскому монастырю. Монастырский приказ утвердил за ним эту землю. Между крестьянами Боборыкина и монастырскими происходили неоднократные споры и драки. Окольничий подал жалобу в монастырский приказ, а приказ притянул к ответу монастырских крестьян. Тогда Никон написал царю длинное и резкое письмо, называл церковь гонимою, сравнивал ее с апокалипсическою женою, преследуемою змием. «Откуда, — спрашивал он царя в своем письме, — взял ты такую дерзость, чтобы делать сыски о нас и судить нас? Какие законы Божий повелели тебе обладать нами, Божиими рабами? Не довольно ли тебе судить правильно людей царствия мира сего? Но ты и об этом не стараешься... Мало ли тебе нашего бегства?» Никон в том же письме рассказывал, что ему было видение во время дремоты в церкви на заутрени: являлся ему митрополит Петр и повелел сказать царю, что за обиды, нанесенные церкви, был два раза мор в стране, и царское войско терпело поражение. Вслед за тем Никону, как он уверял, представился царский дворец, и некий седой муж сказал: «Псы будут в этом дворе щенят своих родить, и радость настанет бесам от погибели многих людей».
Само собой разумеется, после этого письма примирение царя с патриархом стало невозможным. Между тем монастырский приказ, назло Никону, особенно ненавидевшему этот приказ, решил спорное дело в пользу Боборыкина. Никон, раздраженный этим до крайности, отслужил в Воскресенском монастыре молебен и вслед за этим велел прочитать жалованную грамоту царя на землю Воскресенского монастыря, в доказательство того, что монастырский приказ решил дело неправильно, а потом произнес проклятие, выбирая пригодные слова. («Молитва его да будет грехом, да будут дни его кратки, достоинство его да получит другой; дети его да будут сиротами, жена его вдовою; пусть заимодавец захватит все, что у него есть, и чужие люди разграбят труды его; пусть дети его скитаются и ищут хлеба вне своих опустошенных жилищ... Пусть облечется проклятием, как одеждою, и оно проникнет, как вода, во внутренности его и, яко елей, в кости его», и пр.) Боборыкин донес, что эти проклятия относились к государю. Набожный царь пришел в ужас, собрал у себя архиереев, жаловался и говорил:
«Пусть я грешен; но чем виновата жена моя, и любезные дети мои, и весь двор мой, чтобы подвергаться такой клятве?»
В это время приближённым Алексея Михайловича становится грек - митрополит газский, Паисий Лигарид, ученый человек, получивший образование в Италии; впоследствии в Палестине он был посвящен в архиерейский сан, но подвергся гонениям иерусалимского патриарха Нектария за латиномудрствование. Никон, еще до своего отречения, по ходатайству грека Арсения, пригласил его в Москву. Паисий приехал уже в 1662 году, когда патриарх находился в Воскресенском монастыре. Никон надеялся найти себе защитника в этом греке. Своей Первостепенной задачей Паисий считал примирение патриарха с царем, он письменно убеждал Никона смириться и простить старые обиды, но увидел, что его выходки до такой степени раздражили царя и бояр, что на примирение надежды не было, тогда он открыто становится на сторону врагов патриарха. Паисий Лигарид подал царю совет обратиться к вселенским патриархам. Царь Алексей Михайлович, по своей натуре, всегда готов был прибегнуть к полумерам именно тогда, когда нужно было действовать прямо и решительно, в этом случае он именно так и поступил. Государь с боярами составили и решили отправить ко всем вселенским патриархам двадцать пять вопросов, относящихся к делу Никона, но не упоминая его имени, были представлены на обсуждение патриархов случаи, имевшие место в России, но они были описаны так, будто неизвестно когда и с кем они происходили; казалось даже, что их совсем не было, а приводились они только для того, чтобы знать, как следует поступить, если бы они совершились. Доставить вопросы патриархам царь доверил греку, по имени Мелетий.
В июле 1663 года, в ожидании ответов от вселенских патриархов на посланные вопросы, царь отправил в Воскресенский монастырь к Никону Паисия Лигарида с астраханским архиепископом Иосифом, также вместе с ними поехали давние недоброжелатели патриарха: боярин князь Никита Иванович Одоевский, окольничий Родион Стрешнев и думный дьяк Алмаз Иванов.
Никон был крайне озлоблен на Паисия, которого еще не видел, так как надеялся, что приглашенный им грек будет за него просить милости у царя, но лишь теперь он осознал, что Паисий не только дает советы царю, направленные не во благо Никону, но даже говорит о том, что он неправильно носит звание патриарха, два раза получивший архиерейское рукоположение: как митрополит новгородский и потом как патриарх московский. Как только Никон встретил Лигарида, он обругал его, назвал самоставником, вором и собакой. Посыпались взаимные укоры, приехавшие бояре не забыли упомянуть тот факт, что патриарх называл себя государем и вступал в дела светской власти, также его обвинили в насылании проклятия на Алексея Михайловича и всю царскую семью. Начались допросы. Все, кто был в церкви во время обряда, совершённого Никоном над царской грамотой, не показали ничего обличающего и говорили о том, что патриарх относил своё проклятие не к царю. Интересен тот факт, что для Никона ничего не стоило изречь церковное проклятие по собственным делам.
Содержание бесед с Никоном были пересказаны царю. А Паисий Лигарид так передал своё впечатление о патриархе: «Лучше бы мне не видать такого чудища, лучше оглохнуть, чем слушать его циклопские крики! Если бы его кто увидел, то почёл за бешеного волка!» Естественно, что после таких донесений о примирении двух государей не могло идти никакой речи.
На следующий, 1664 год были получены ответы четырех патриархов, привезенные Мелетием. Эти ответы были как нельзя более против Никона, однако в них, как и в вопросах, не упоминалось его имя. Их главная суть состояла в том, что, по мнению вселенских патриархов, московский патриарх и все духовенство обязаны повиноваться царю, не должны вмешиваться в мирские дела; архиерей, пусть даже являющийся патриархом, если оставит свой престол, то может быть судим епископами, но он также имеет право подать апелляцию константинопольскому патриарху, как самой верховной духовной власти, а, потеряв архиерейство, (даже при добровольном отказе), лишается тем самым священства.
Но в этом вопросе возникли сомнения. Греки, прибывшие в Москву и допускаемые царем вмешиваться в церковную смуту, которая возникла в русском государстве, ссорились между собой и доносили друг на друга. Так, например, известен случай когда к царю явился какой-то иконийский митрополит Афанасий, называл себя (неправильно, как после выяснилось) экзархом и родственником константинопольского патриарха; он всячески заступался и хвалил Никона. В то же время приходил другой грек, Стефан, также как будто от константинопольского патриарха с грамотой, где патриарх назначал своим экзархом Лигарида Паисия. Стефан был против Никона. Афанасий иконийский уверял, что подписи патриархов на ответах, привезенные Мелетием, ложные. Царь, бояре и духовные власти сбились с толку и отправили в Константинополь монаха Савву за справками о наехавших в Москву греках, с просьбой к константинопольскому патриарху прибыть в столицу и решить дело Никона своей властью. Патриарх Дионисий отказался приезжать, однако советовал царю либо простить Никона, либо поставить вместо него другого патриарха, а о греках, озадачивших царя и его приближённых своими противоречиями, дал самый невыгодный отзыв. Ни Афанасию иконийскому (которого не признавал своим родственником), ни Стефану он не давал никаких полномочий; о Паисии Лигариде сообщил, что, по слухам, он — папежник и лукавый человек; наконец, о Мелетии, которого государь посылал к патриархам с вопросами, отозвался неодобрительно. Таким образом, несмотря на то, что ответы, привезенные Мелетием от четырех патриархов, не оказались фальшивыми, однако важно было то, что сам константинопольский патриарх, суд которого ценился выше всего в этих ответах, изъявлял мнение, что Никона можно простить, следовательно, не признавал его виновным до такой степени, чтобы низвержение его было неизбежно. Еще большую неразбериху в этот вопрос внёс иерусалимский патриарх Нектарий. Несмотря на то, что он подписался в ответах, которые могли служить руководством для осуждения Никона, но вслед за этим прислал к царю грамоту, и в ней убедительно советовал государю помириться с Никоном, оказать ему должное внимание, как к строителю благодати. Патриарх кроме того, высказал полное недоверие обвинениям против московского патриарха, какие ему доводилось слышать от присланного из Москвы Мелетия.
Отзывы константинопольского и иерусалимского патриархов значительно задержали дело. Созывать собор и судить Никона после этого казалось уже зазорно, кроме того ответы патриархов не относились конкретно к лицу Никона; осужденный, согласно тем же ответам, мог подать апелляцию ко всем четырем патриархам. Дело могло бы принять затяжной характер, а русская церковь на долгое время предалась бы раздору и смутам. Однако патриаршие отзывы не поколебали доверие Алексея Михайловича к врагам Никона, Паисию и Мелетию. После долгих рассуждений и толков царь и бояре решили отправить того же Мелетия к трём патриархам (кроме константинопольского) с просьбой прибыть в Москву на собор для решения дела московского патриарха.
3.3 Возвращение и низвержение государя
Никон, узнав, что его враги собирают над ним грозу суда вселенских патриархов, попытался снова сблизиться с царем и написал ему письмо, в котором предостерегал государя от проведения собора, а также указал на неблагочестивый нрав Мелетия. Остаётся невыясненным обстоятельство, при котором было прочтено письмо, или обычное благодушие тишайшего государя побудило его в кругу бояр выразиться так, что из его слов было ясно, что он не против помириться с Никоном, или он никак не отреагировал на это послание. Однако этим воспользовался друг и почитатель Никона Зюзин, который написал ему, будто царь желает, чтобы патриарх неожиданно явился в Москву, не показывая вида, что государь его звал; а чтобы по пути не было задержек, он у городских ворот должен был, скрыть себя и сказать, будто едет архимандрит саввинского монастыря. Никон доверился Зюзину, который заверял патриарха, что царь милостиво его примет. 19 декабря 1664 года Никон со свитой, состоящей из монахов Воскресенского монастыря, ночью въехал в Кремль и неожиданно вошел в Успенский собор в то время, когда там служилась заутреня и читались кафизмы. Блюстителем патриаршего престола в то время был уже не Питирим, переведённый в Новгород митрополитом, а ростовский митрополит Иона, который находился в церкви. Никон приказал остановить чтение кафизм, а вместо этого читать ектению, взял посох Петра митрополита, приложился к мощам, и встал на своём патриаршем месте. Духовные растерялись, не знали, что им делать. Народ оторопел. Патриарх подозвал к себе Иону, благословил его, потом к нему подошли, находившиеся в храме духовные. Они недоумевали, что это значит, и не смели ослушаться патриарха, предполагая, что он явился с царского согласия. Наконец, Никон приказал ростовскому митрополиту идти к государю и доложить ему о прибытии патриарха. Иона с трепетом, опасаясь чего-то недоброго, отправился. Царь, слушавший заутреню в своей домовой церкви, немедленно послал звать властей и бояр. Совещание царя происходило с лицами, которые имели причины всеми силами препятствовать возвращению Никона, его примирение с царем было бы ударом для них. Неудивительно, что государь, уже без того сильно огорченный Никоном, поддался их влиянию. В Успенский собор посланы были те же лица, которые бранились с ним в Воскресенском монастыре (Одоевский, Стрешнев и Алмаз Иванов), и сказали ему: «Ты самовольно покинул патриарший престол и обещался вперед не быть патриархом; уже об этом написано ко вселенским патриархам. Зачем же ты опять приехал в Москву и вошел в соборную церковь без воли государя, без совета освященного собора? Ступай в свой монастырь!» Никон настаивал на том, что прибыл в Москву по приглашению, тогда бояре ещё раз удалились на совещание с царём, после которого патриарху повторно было приказано удалиться в монастырь, а также отдать посох и письмо, по которому он приезжал в Москву. Никон после некоторых препираний всё отдал.
При прочтении письма был вскрыт обман Зюзина, его подвергают допросу и пытке. Он признаётся в сговоре с Нащокиным и Артамоном Матвеевым. Было выяснено, что Нащокин действительно своими рассказами о том, что царь не гневается на патриарха, побудил Зюзина на смелое дело. Бояре приговорили Зюзина к смертной казни, но Алексей Михайлович заменил казнь ссылкой в Казань. Досталось и митрополиту Ионе. Царь поставил ему в вину, тот факт, что он брал благословение от Никона; Иона только отлучили от должности блюстителя патриаршего престола.
Никон был жестоко посрамлен. До сих пор этот человек стоял твердо на своем: он отказывался править патриаршим престолом, будучи, однако, в душе всегда готовым возвратиться, при условии, что его станут сильно просить и пообещают, что все будет по его желанию, одним словом, если обойдутся с ним так, как поступили в 1652 году при его посвящении на патриаршее достоинство. Теперь, после стольких заявлений своего нежелания, он сам явился на свое патриаршее место в Москву, и был изгнан с этого места! Совершенно очевидно, как должна была озлобить его неловкая услуга Зюзина. Никон еще раз попытался если не быть на патриаршестве, то, по крайней мере, покончить дело без вселенских патриархов, сколько-нибудь достойно для своего будущего существования. С этой целью он благословил избрать другого патриарха, отрёкся от всякого вмешательства в дела, просил лишь оставить за ним патриарший титул, монастыри, построенные им, со всеми их вотчинами, также хотел, чтобы новый патриарх не касался их, и, чтобы эти монастыри не подлежали мирским судам. Надеясь на удовлетворение этих просьб, Никон прощал и прощал всех, кого прежде проклинал. Предложение его было предварительно обдумано духовными деятелями и боярами, с целью обсудить его на предстоявшем соборе, но впоследствии оставлено без внимания.
Никон, осознавая, что ему не удается покончить дела без восточных патриархов, послал своего родственника, жившего в Воскресенском монастыре, пробраться в Турцию и доставить письмо константинопольскому патриарху. В этом письме он изложил всю свою распрю с царем и боярами, порицал Уложение (как приведено выше), осуждал поступки царя, замечал, что Алексей Михайлович «весь род христианский отягчил данями сугубо и трегубо». Но больше всего жаловался на Паисия Лигарида, указывая на то, что он верует по-римски, а также принял от папы рукоположение, в Польше служил в костеле римско-католическую обедню, но несмотря на эти обстоятельства царь его приблизил к себе, слушается его и сделал председателем на соборе. Однако это письмо не дошло к Дионисию. За Никоном и всеми его поступками зорко следили его противники, послание Никона было доставлено государю и окончательно вооружило Алексея Михайловича против него.
Чувствовалась и сознавалась потребность скорейшего прекращения смут в церкви. Удаление патриарха и долгое отсутствие верховной церковной власти активизировали деятельность противников преобразования, начатого Никоном. У них неожиданно появилось общее с сильными земли: царем, боярами, со всеми, кто ненавидел патриарха, главным виновником изменений церковной буквы и обряда.
3.4 Разрешение спора двух государей
2 Ноября 1666 года для рассмотрения дела Никона в Москву приехали александрийский патриарх Паисий и антиохийский Макарий. После первых церемоний и угощений они предварительно занялись исследованием дела, которое им предстояло решить. В помощь им были назначены два архиерея, Павел Крутицкий и Иларион рязанский и Паисий Лигарид, который стал докладчиком по делу Никона перед вселенскими патриархами. Он составил обвинительную записку против московского патриарха, которая заранее настроила судей против обвиняемого. Следует отметить, что Паисий в своей записке старался настроить Паисия и Макария против Никона, утверждал, что будто московский патриарх посягал на право и власть вселенских патриархов, и в доказательство приводил весьма сомнительные факты, указывая, главным образом, на то, что Никон из высокомерия вымышлял себе разные титулы.
29 Ноября псковский архиепископ Арсений, ярославский архимандрит Сергий и суздальский Павел отправились звать Никона на собор. Московский патриарх сначала отказывался и всячески упирался. Однако, на другой день, 30 ноября, Никон отслужил заутреню, затем — литургию, в архиерейском облачении, поучал братию о терпении, а к вечеру выехал в санях. Но посланные за ним духовные лица успели дать знать в Москву, что Никон принял их нечестно, «не идет и не сказал, когда поедет». Тогда в столовой избе, в присутствии государя и бояр, собравшиеся вселенские патриархи и русские духовные лица послали другой вызов Никону, с упреком за непослушание и приказанием прибыть в Москву 2 декабря, во втором или третьем часу ночи и остановиться в Кремле на Архангельском подворье. Никон был уже в дороге, когда его встретило второе посольство. Он остановился в селе Чернове, так как ему было приказано ждать до ночи 2 декабря, а 1 декабря к нему послали третье приглашение, но оно было уже излишним, так как Никон ехал туда, куда его звали, очевидно, враги хотели усугубить его вину и дать делу такой ход, будто Никон не слушался соборного призыва. Следует отметить, что по древнему обычаю, если призываемый на собор после третьего приглашения ослушивается, то его считали виновным.
В город московский патриарх въехал около полуночи, его поместили в дом, который находился у самых Никольских ворот, в углу Кремля и был окружён стражей, Никольские ворота не открывались, даже мост у этих ворот разобрали.
В 9 часов утра начался собор, Никон вошел в столовую избу торжественно, как патриарх, прочитал молитву, поклонился царю, патриархам и всем присутствующим. Все, кроме царя приветствовали Никона стоя. Первым сои обвинения зачитал государь. Дело получало такой вид, как будто собор должен рассудить двух государей. Царь прежде всего жаловался, что Никон оставил церковь на девятилетнее вдовство, из-за чего восстали раскольники и мятежники. Московский патриарх, в свою очередь, вспомнил дело об обиде, нанесённой окольничим Хитрово патриаршему боярину. Но собор не счёл это оскорблением, направленным на Никона. Тогда государь велел прочесть перехваченное письмо Никона к константинопольскому патриарху Дионисию. Оно послужило нитью для целого допроса. Это послание перебрали пункт за пунктом, особенно тщательно разобрали ту часть, в которой Никон обвиняет Паисия