А.В. Колчак как учёный и военный деятель
21—25 мая. Толль в своем дневнике 22 мая записал, что питания для собак остается на три дня, а для полярников на 5—6 дней.
А. В. Колчак никогда не терял голову, его рассудительность и вдумчивость не раз помогали Толлю принять правильное решение. Например, Толль намеревался пройти вдоль побережья, чтобы уточнить и исправить данные топографической съемки, полученные ранее. Колчак убедил его, что для измученных людей такая работа непосильна, она погубит их. Постоянная сырость в палатке, влажные спальные мешки, вечно мокрые ноги — все эти тяготы совсем измотали людей.
"Сегодня съели последний сухарь, — пишет Толль 28 мая, — осталось немного крошек, которые бережем в качестве приправы к супу. ...Мы оба обессилели, питаясь в штормовом лагере одной четвертью рациона. Чувствую себя особенно плохо — болит голова и наступила апатия, а также потерялся голос. Гидрограф бодрее и сохранил достаточно энергии, чтобы дойти сюда, в то время, как я готов был сделать привал в любом месте".
Собаки гибли одна за другой от голода. Колчак особенно любил собаку по кличке Печать, он предложил не пристреливать ее, а ослабевшую и полуживую довезти на нартах до "Зари". На нартах уже лежала Леска,привязанная сверху, чтобы не свалилась в пути. Колчак и Толль впряглись в лямки и потащили нарты вместе с несколькими собаками в упряжке, не желавшими двигаться, когда им не помогали. Полярники сами еле переступали, нестерпимо болели руки, ноги, все тело.
В эти тяжелые дни ни Колчак, ни Толль не были уверены, что им удастся добраться до шхуны. Движение с каждым днем становилось все медленнее. Рацион собак сократился в 3—4 раза. Собаки, везущие нарты (их было шесть), получали по целой рыбе, остальные четыре, идущие рядом, по половине.
Четверг 30 мая. Экспедиция достигла мыса Миддендорфа и направилась к Таймырскому проливу. Собаки узнали свой старый след и приободрились. Но тут полярники из-за тумана прошли мимо своего продовольственного склада, он остался позади в пяти километрах. А до "Зари" было еще 35 километров. Решили не возвращаться, а двигаться к шхуне. Люди уже более суток ничего не ели. Все, что у них оставалось, отдали собакам.
В пятницу 31 мая Толль и Колчак все-таки дотянули до "Зари". Последние 10 километров были особенно трудными. Вместо еды для подкрепления сил выкуривали по трубке. И лишь когда увидели мачты шхуны, поняли, что спасены, что дома и живы!
В один из дней Толль сделал запись, в ней скромные итоги и раздумья относительно целесообразности всего предприятия:
"Спрашивается, каковы будут результаты всех пережитых трудностей и неимоверных лишений? Пока произведена только съемка побережья на небольшом протяжении к северо-востоку, причем установлено, что ... Таймырская бухта ни в коем случае не фиордообразная Далее, брошен беглый взгляд в глубь полуострова, на скрытый за туманами пустынный тундровый ландшафт. О геологии этих мест не удалось составить себе ясного представления. И это немногое стоило нам полных лишений 40 дней тяжелейшей работы и жизни нескольких собак! Вчера после долгого времени я увидел маленькую стайку из пяти-шести пуночек, пролетавшую в двух километрах отсюда в глубь страны. В остальном все мертво"12.
Гидрограф Колчак составлял тем временем кроки будущей "Карты Таймырского пролива с частью Берега Лейтенанта Харитона Лаптева".
В благодарность за совместно пережитые тяготы и риск Толль назвал его именем один из открытых ими островов у берегов Таймыра. Остров Колчак находится между 68—70° восточной долготы. Лейтенант, весьма польщенный такой наградой, сам нанес его на карту. Самую северную оконечность его он нарек мысом Случевского… в честь друга-поэта.
Более полувека острова Колчака не было на картах. Был остров Расторгуева, переименованный в 1939 году ВСНХ СССР в угоду времени и его временщикам. Все попытки научной и военно-морской общественности докричаться, дозвониться, донести до Президента СССР, а потом и президентов России мысль о справедливости возвращения острову в Таймырском заливе имени Колчака, оставались без ответа. Только 19.07.2005 года правительство Российской Федерации вернуло острову имя Колчака.
Колчак и на второй зимовке времени даром не терял. Шхуна стояла недалеко от берега и он покидал ее при каждом удобном случае, как астронавты покидают свою небесную станцию, уходя в открытый космос. Втроем, вдвоем, а то и в одиночку отправлялся он изучать огромный остров Котельный. Он пересек его весь, перебрался на соседнюю Землю Бунге, открыл новый остров, который назвали островом Стрижева.
В эту вторую зимовку лейтенант ощутил себя заправским полярником: он научился управлять собаками, свежевать убитого оленя, бить гусей в лет, спать в снегу… Он никогда не думал, что езда на собаках требует знаний не менее изощренных, чем езда на автомобилях или хождение под парусом.
Кто мог подумать, что хорошая упряжка (см. приложение, рис.17) с двумя седоками может преодолеть до 250 километров в сутки?
Полозья нарт для лучшего скольжения можно намораживать, а чтобы лед лучше держался надо полозья предварительно покрывать жидкой кашицей из торфа, глины или оленьего навоза при помощи заячьей лапки.
При движении по морскому льду с солью собакам на лапы надевают чулки из выделанной оленьей кожи с отдельно вшитой подошвой. Надо следить, чтобы они не сжирали чулки. В сильные морозы собакам на паховую область надевают меховые набрюшники.
При ночевке на плотном снегу каждой собаке надо вырывать отдельную ямку, чтобы пес мог укрыться от ветра. Нарты бывают колымские и чукотские, собак погоняют длинной палкой с наконечником – хореем, а тормозят короткой толстой палкой – остолом или торилом.
При цуговой упряжке в пути надо время от времени менять местами собак, так как самая тяжелая работа для них – сзади, в "корню", а передовые утомляются больше всего при глубоком снеге. Самые лучшие в мире каюры – якуты, чукчи и русские северяне. Вожаки понимают их с голоса.
Вожак идет в паре со второй после него по качеству собакой – подвожаком, вожак выбирает дорогу, заставляет весь потяг преодолевать препятствия, удерживать других собак от погони за пробегающим зайцем.
На ночь собак привязывают к длинной цепи короткими – в аршин – цепочками; ремни перегрызут. Кормят только вечером раз в сутки. Суточная норма сухого корма (крупа, галеты, пеммикан) – до килограмма, а мороженого мяса – до двух килограмм. Упряжка из десяти собак за двадцать дней пути съедает вес груза, который могут тянуть. Весьма и весьма расширил он и свои теоретические познания. Барон Толль сумел превратить шхуну в своего рода плавучий университет, где регулярно проводил научные беседы с командой "Зари". Выступал перед матросами и Колчак с докладами по своей тематике, зоолог Бируля, магнитолог Зееберг… По вечерам в кают-компании (см. приложение, рис.18) разгорались диспуты по самым разным предметам – от философии до военно-морской стратегии…
Вторую зимовку во льдах – унылую, безрассветную и бесконечную, как вой пурги в обледеневших снастях – экспедиция Толля провела в лагуне Нерпалах на западном берегу острова Котельный. Барон с нетерпением ждал лета, их третьего арктического лета, когда можно будет совершить решающий бросок к заветной цели.
Нервы были напряжены у всех: вторая арктическая зимовка – это очень трудно. Голод витаминный, световой, информационный сказывался на каждом – люди сделались сонливы и раздражительны. Тем не менее, как и во время первой зимовки, жизнь на "Заре", во многом благодаря лейтенанту Коломейцову, была подчинена твердому корабельному распорядку. Барон Толль попытался подогнать течение корабельной жизни под график научных исследований. Их и без того непростые отношения обострились еще больше. Колчак оказался между двух огней. С одной стороны он принимал правоту Коломейцова как командира корабля, с другой прекрасно сознавал, что строевой уклад жизни на судне – не самоцель, шхуна пришла в эти края ради дела науки. И истинный командор экспедиции – барон Толль. Может быть, поэтому лейтенант Коломейцов с горечью отмечал в своем дневнике, что Колчак "на всякую работу, не имеющую прямого отношения к судну, смотрит, как не неизбежное зло, и не только не желает содействовать ей, но даже относится к ней с какой-то враждебностью". Зато Толлю его второй магнитолог и гидрограф нравился все больше и больше: "Колчак не только лучший офицер, но он также любовно предан своей гидрологии… Научная работа выполнялась им большой энергией, несмотря на трудность соединить обязанности морского офицера с деятельностью учёного…
К концу мая 1902 года барон Толль понял, что ждать у моря "ледовой погоды" больше нельзя. Запасы угля на шхуне оставляли желать лучшего, а льды не только не собирались расступаться перед форштевнем "Зари", но и сплачивались все плотнее, все непроходимее. На пути стояли гигантские стамухи – ледяные баррикады, взгроможденные силой океана и арктических штормов… Изрядно потертая льдами шхуна не могла подобраться не то, что к Земле Санникова, но даже к острову Беннета.
Он решил идти к Земле Санникова, не дожидаясь, когда это позволят льды и погода15.
13 июля 1902 года Эдуард Толль вместе с астрономом Фридрихом Зеебергом, проводником эвеном Николаем Протодьяконовым по прозвищу "Омук", проводником якутом Василием Гороховым по прозвищу "Василий Чичаг" отправились с острова Новая Сибирь на Север5.
Лейтенант Колчак провожал своего Учителя без лишних слов. Он прекрасно понимал, куда уходит Толь, как понимал, и зачем он уходит.
Спокойное, почти сдержанное прощание барона с теми, кто оставался на "Заре", стало еще одним уроком мужества для молодого офицера.
Перед уходом Толль, отдав все необходимые распоряжения остающимся, оставил в своей каюте с полдюжины бутылок шампанского, чудом сохраненного за два года пути и зимовок. Именно этим радостным напитком собирался он отметить открытие легендарной земли. Увы, вино это стало поминальным зельем…
Вот уже сто лет, как нет никаких вестей о судьбе отважного первопроходца и его спутников6. Остальной же части экспедиции в связи с тем, что запас продуктов иссякал, было предписано, продолжая исследования, двигаться на шхуне южнее острова Беннета. Толль писал в оставленной инструкции: " Предел времени, когда вы можете отказаться от дальнейших стараний снять меня с острова Беннета, определяется тем моментом, когда на "заре" будет израсходован весь запас топлива до 15 тонн угля. Если поиски наших следов приведут к отрицательным результатам, сразу возвращайтесь в бухту Тикси… 4.
В августе "Заря" сделала первую неудачную попытку вырваться из ледового плена. Сильным ветром в лагуну нагнало лед, и яхта повредила корпус. Но 21 августа "Заря" снова вышла в море. Обогнуть Котельный с севера не удалось. Там стоял непроходимый лед. Матисен принял единственно верное решение. Яхта обошла остров с юга и ... застряла в торосах. Когда в бункерах осталось восемь тонн угля, капитан приказал развернуть судно.
В начале сентября "Заря" бросила якорь в бухте Тикси (см. приложение, рис. 19). В Петербург полярная экспедиция прибыла без своего руководителя и сделала экстренный доклад в Академии наук о работе экспедиции и отчаянном положении барона Толля. Счет жизни, если барон со своими спутниками были еще живы, шел на сутки, в лучшем случае – на недели. Впрочем, обмороженный докладчик уповал на лучшее; он очень надеялся, что вся группа, добравшись до Земли Беннетта, зазимовала там в снеговой хижине14.
2. На поиски пропавшей экспедиции
Сам адмирал Макаров вызывался идти спасать на своем "Ермаке" отважного барона. Но сопоставили стоимость угля с риском зимовки большого судна во льдах – и отказались. Колчак просил Академию выделить ему минимальные средства для организации спасательной экспедиции, он уверял ученый совет, что доберется до Земли Беннетта не на шхуне, бессильной перед льдами, а по разводьям на легкой шлюпке, перетаскивая ее через полыньи между полями" Седовласые мужи науки смотрели на него как на мальчишку в лейтенантских погонах и толковали о том, что сподвижник Толля подвержен какой-то особой форма безумия – северомании, какой страдал, видимо, и сам барон, двинувшийся на лыжах в ледяной ад Арктики. Но запальчивость молодого офицера подкреплялась такой верой в успех дела, столько непреклонной воли сквозило в каждом его слове, что ученый совет сдался и предоставил ему полную свободу действий.
На следующий же день, едва было получено разрешение, Колчак выехал в Архангельск. Там (шел уже январь 1903 года) он подобрал себе шесть спутников – двух матросов и четырех мезенских добытчиков тюленей. С ними и отправился через Якутск и Верхоянск – маршрут, изматывающий даже сегодня на трассах Аэрофлота, – в стойбище, где ожидал с партией в сто шестьдесят ездовых собак ссыльный студент московского университета Оленин. На собаках добрались они к устью Лены, где стояла "Заря" под командованием лейтенанта Матисена, сняли с нее вельбот, поставили на нарты и протащили его по льдам на Новосибирские острова.
Экспедиция, состоящая из 17 человек с 10 нартами и вельботом, с всего лишь трехмесячным запасом продовольствия, минимумом снаряжения, совершила, казалось бы, невозможное. Двигались в кромешной тьме на морозе под сорок градусов, да еще по торосистому льду, Уж на что выносливы северные собаки, и те больше шести часов не выдерживали – падали в снег с высунутыми языками
Добравшись до моря дождавшись его частичного вскрытия, Оленин с якутами и тунгусами остались на островах, а лейтенант Колчак с шестью гребцами вышел на малом вельботе в Благовещенский пролив.
Сорок двое (!) суток на шлюпке в Ледовитом океане! Отнюдь не тщеславие рекордсменов подвигло их на этот риск и эти муки – они спешили на помощь. Шли и днем, и ночью, то на веслах, то под парусом, если позволял ветер. Лавировали между льдинами и в туман, и в снежные заряды. Полтора месяца в непросыхающем от брызг и захлестов платье, без горячей пищи, на одних сухарях и консервах. Правда, были еще шоколад и водка. Но все же от простуды спасало весло- ломовая работа гребца15!
Плавание к острову Беннетта было сопряжено с немалыми трудностями. На ночевки приходилось отыскивать большую льдину-стамуху, высаживаться и на ней ставить палатку (см. приложение, рис. 20 ). Новый термин "стамуха" ввел в научный оборот Колчак. "Ставший на мель торос, — пишет он, — является началом для еще более мощных нагромождений взломанного льда (который я позволю называть поморским термином "стамуха"), достигающих до 10 и более сажень высоты над уровнем моря и образующих настоящие ледяные острова.
Во время последней ночевки перед приходом на остров Беннетта льдина треснула и поисковая экспедиция чуть было не потеряла свой вельбот, если бы не бдительность боцмана Бегичева.
Однако на вторые сутки вся команда все же благополучно добралась до острова и четвертого августа высадилась на берег. Почти сразу были обнаружены вещественные доказательства пребывания группы Толля на острове Беннетта15.
Колчак обнаружил различные документы, оставленные Толем (см. приложение, рис. 21). Один из них на имя Президента Академии наук — с описанием острова и другими записями дневникового характера. Было найдено четыре ящика с геологическими коллекциями. Барон Толль пробыл на острове с 21 июля по 26 октября 1902 года. Почему группа Толля ушла отсюда к острову Новая Сибирь в такое трудное для переходов время года, когда светлая часть дня составляет всего 2—3 часа? Это так и осталось загадкой.
В первоначальных планах Колчак предполагал детальное ознакомление с островом. Но в документах Толля, найденных здесь, было достаточно подробное описание острова Беннетта. Небольшие переходы, предпринятые группой Колчака с целью отыскать места, где останавливались Толль и Зееберг, чуть не привели к тяжелым потерям12.
Группа Колчака двигалась со стороны моря по годовалому морскому льду и Александр Васильевич провалился в воду с нулевой температурой. Вытащить его удалось не сразу, потому что от температурного шока он несколько раз терял сознание. Пережитое навсегда подорвало здоровье Колчака. После ледяной ванны Колчак получил хроническую пневмонию и тяжелую форму суставного ревматизма4.
Седьмого августа поисковая группа покинула остров. Возле места стоянки они сложили большой каменный гурий, поставили доску с датами посещений острова Толлем и Колчаком.
Однако надо было знать точно: добрался ли Толль до Новосибирских островов? И Колчак повторил свой немыслимый путь в обратном направлении.
Склад провизии, к которому пробивался барон, оказался никем не тронутым. Спасатели сняли шапуи и перекрестились. Прими, Господь, отважные души!
Выждав на острове Котельном, когда замерзнет море, Колчак в октябре перешел по льду на материк в Устьянск, не потеряв ни одного из своих верных помощников. Всех семерых, целых и невредимых, встретил в Устьянске Оленин, терпеливо дожидавшийся их всю осень. На его отдохнувших собаках два месяца добирались в Якутск, куда и прибыли 3 января 1904 года15 .
Экспедиция Колчака на остров Беннетта в какой-то степени прояснила печальную судьбу группы Толля. Все найденные документы Толля и часть геологических образцов были доставлены в Санкт-Петербург в Академию наук12.
Не было в истории полярных путешествий такого плавания.
Так закончились обе полярные экспедиции, на которые лейтенант Колчак положил без малого четыре года лучшей поры своей жизни15.
3. Русско-японская война
Путешествия и наука могли стать главным жизненным призванием Колчака, если бы не Русско-японская война, о которой он узнал по прибытии в Якутск в конце января 1904 года. Война началась внезапным ночным нападением японского флота на русскую эскадру в Порт-Артуре. Уже через день Колчак обратился к президенту Академии наук великому князю Константину Константиновичу с просьбой отчислить его в распоряжение военно-морского ведомства14.
Смысл пространного ответа из Академии сводился к тому, что Колчак не будет отпущен во флот до тех пор, пока не представит подробного отчета о второй экспедиции. Садиться за письменный стол, когда в Порт-Артуре горят русские корабли и гибнут его однокашники?! Именно о невозможности такого положения телеграфировал он лично президенту Академии наук великому князю Константину Константиновичу. И тот его понял, и разрешил отсрочку с предоставлением отчета до окончания войны. Сдав Оленину все собранные материалы и оставшиеся деньги для доставки в Петербург, Колчак начал новый – тысячеверстный – путь из Якутска в Порт-Артур. До Иркутска добирался на перекладных лошадях. В Иркутске его ждал сюрприз, и какой: отец, несмотря на преклонные годы, приехал обнять сына – единственного! – быть может, в последний раз, да не один – добрался в глубь Сибири с Сонечкой Омировой15.
…В час пополудни 21 марта 1904 г в Михайлово-Архангельской церкви Иркутска состоялся обряд венчания, которым на веки вечные сочетались воин Александр и девица София14.
Шафером на свадьбе был Никифор Бегичев – сословные предрассудки, по-видимому, были для Александра Васильевича чужды15.
Софья Фёдоровна Омирова (см. приложение, рис.22) была на 2 года моложе Колчака, из дворян Подольской губернии (на Украине), воспитанницей Смольного института благородных девиц. Это была волевая женщина с независимым характером14.
Медовый месяц новобрачных продолжался ровно сутки. Затем лейтенант отбыл для прохождения службы в пока еще не замкнутый кольцом осады Порт-Артур, а Софья Фёдоровна Омирова-Колчак в сопровождении свёкра (отца Колчака) вернулась в Петербург.
В Порт-Артур Колчак и Бегичев отправились вдвоем. Колчак был назначен вахтенным начальником на крейсер "Аскольд", а Бегичев - боцманом на миноносец "Бесшумный". В Порт-Артур Колчак прибыл не заурядным лейтенантом. О нем здесь слышали, его знали. Теперь славу полярного первопроходца предстояло подтвердить боевой доблестью корабельного офицера. То, ради чего он рвался на юг Африки, поджидало его здесь – на Дальнем Востоке.
В Порт-Артуре лейтенант Колчак предстал перед своим нечаянным покровителем – командующим флотом вице-адмиралом Степаном Осиповичем Макаровым. Всегда чуравшийся высоких протекций, молодой офицер на сей раз надеялся, что адмирал, весьма благоволивший к его научным работам, не откажет в назначении на миноносец – корабль, которому по роду службы чаще всего приходится встречаться с противником. Однако вид у соискателя активной боевой жизни был столь изможденным после северных передряг, что адмирал Макаров решил дать отчаянному лейтенанту передышку и назначил его на пятитрубный крейсер "Аскольд". На большом корабле быт более устроен.
То была их последняя встреча – Макарова и Колчака. Флагман порт-артурской эскадры броненосец "Петропавловск" подорвался на японской мине… Гибель Макарова потрясла всех, даже японцев. Погиб и знаменитый русский художник-баталист Василий Васильевич Верещагин.
Многие порт-артурцы приносили свои личные клятвы отомстить за адмирала – самую светлую голову русского флота. Дал такую клятву и лейтенант Колчак. И вскоре выполнил ее.
Сразу же после трагического сообщения он подал рапорт о переводе на минный заградитель "Амур". Еще через какое-то время он наконец добился того, чего просил у Макарова, – его назначили на миноносец. Командиром на "Сердитый". Он рвался в бой, но судьба сыграла злую шутку. Здоровье, подорванное полярными лишениями, не выдержало новых встрясок: командир "Сердитого" слег в госпиталь с жесточайшим двусторонним воспалением легких. Валяться на госпитальной койке с боевым ранением – куда ни шло, но с заурядной обывательской пневмонией?! Сознавать это было невыносимо для офицерской чести, и лейтенант с лицом аскета, едва спал жар лихорадки, вернулся на мостик "Сердитого".
Порт-артурские миноносцы – кораблики довольно щуплые, в свежую погоду на приличном ходу волна порой перехлестывала через невысокий мостик. Эти соленые купели, а может, и недавние кочевки во льдах тоже не прошли даром. Острый суставной ревматизм чуть не вынудил его снова слечь. Пневмония стала хронической. Но возвращаться в госпиталь лейтенант Колчак отказался наотрез. И словно в награду за стойкость военное счастье ему улыбнулось. На подходах к
Порт-Артуру "Сердитый" выставил группу мин. На них, точь-в-точь как "Петропавловск", наскочил и подорвался японский крейсер "Такасаго".
Лейтенант Колчак сдержал своё обетное слово.
За уничтожение крейсера – чисто морскую операцию – Александр Колчак получил Георгиевское оружие –золотую саблю "За храбрость". И орден Святой Анны 4-й степени.
Спустя многие годы военные историки, итожа первое двадцатилетие двадцатого века назовут четырех лучших адмиралов русского флота: адмирал Макаров, адмирал Эссен, адмирал Непенин и адмирал Колчак. Эта плеяда продолжит славное созвездие XIX века – Ушаков, Лазарев, Сенявин, Истомин, Нахимов, Корнилов…15
В начале осени, когда основные боевые действия разворачивались уже на суше, больной ревматизмом Колчак назначается на берег командиром батареи морских орудий14.
В одном из боев он был ранен, но легко
Позицию Александр Колчак не покинул и до самых последних залпов, в бинтах, командовал стодвадцати-миллиметровой батареей в секторе Скалистых гор. Осажденный Порт-Артур был подобен "Варягу". Батарея Скалистых гор была одним из плутонгов этого непотопляемого, но увы, берущего на абортаж, броненосца15.
После капитуляции Порт-Артура в канун нового 1905 года Колчак раненый, больной, тяжело переживающий национальное унижение России, попал в плен. Война для него кончилась. В числе других пленных он был вывезен в Японию, в Нагасаки, а весной, ещё до окончания войны, отпущен на Родину. Путь был долгий – через Америку. За участие в обороне Порт-Артура Александр Васильевич был награжден орденом Святого Станислава 2-й степени4.
29 апреля 1905 г. Колчак вернулся в Санкт-Петербург. В Петербурге медкомиссия признала его инвалидом и дала полугодичный отпуск для лечения на водах.
В свой родной город он прибыл почти одновременно с человеком, который спустя пятнадцать лет подпишет ему смертный приговор. Этот человек был старше его на четыре года. Рано облысевший в бдениях над книгами и весьма поднаторевший в словесных политических баталиях, он прибыл в Питер с запада, из-за границы, – из Германии. Колчак приехал с востока – крайнего и дальнего. Они не знали друг друга. Пока они были всего лишь географическими антиподами. Оба лет пять не хаживали по приневским набережным и проспектам, оба то и дело оглядывались: один-с радостью узнавания родных мест, другой – с опаской человека, вернувшегося во вражий стан. Быть может, они даже разминулись в потоке на Невском, слегка соприкоснувшись рукавами новомодного лондонского пальто и чёрной флотской шинели.
За спиной одного стояли отели, кафе, квартиры Лейпцига и Мюнхена, Лондона и Женевы… За плечами другого – зимовья Тикси и Якутска, тесные каютки шхун и миноносцев, бетонные казематы береговых батарей и вагонные купе великого в своей бесконечной дорожной тоске транссибирского железного пути…
Та уютная ссылка в Шушенском, куда угодил помощник присяжного поверенного из Самары, с доставленным роялем и нужными книгами, с охотой от скуки на зайцев и выписанной к себе молодой женой, не идет ни в какое сравнение с трехлетними испытаниями в безлюдье Крайнего Севера, на которые обрек сам себя Александр Колчак. Можно выстроить хронику их жизней по месяцам и даже неделям, и тогда вдруг престранно откроется, что в то время как один шел сквозь льды на выручку первопроходцам Арктики, другой за чашечкой кофе или кружкой пива до одури спорил об идейных особенностях большевистской партии. В те дни, когда один из них спорил со смертью на фортах Порт-Артура, другой сидел под зеленой лампой
Британской библиотеки; в те дни когда один прикрывал Петроград от прорыва германских дредноутов, другой витийствовал вдали от фронтов и минных полей в тихой Швейцарии на предмет разжигания в тылу воюющей России гражданской войны.
Немцы не раз и не два