История латинского языка
Мы особо рассмотрели здесь вопрос о модернизации архаических текстов ввиду чрезвычайной важности их для истории языка, но модернизация есть лишь частный случай более общего процесса нормализации текста, устранения из него необычных слов, форм, оборотов. Изучение вариантов рукописного предания показывает, что нормализация распространялась даже на произведения самых „корректных" авторов, таких, как Цицерон или Цезарь. Каждый античный текст, сохраненный средневековыми рукописями (стр. 4), имеет более или менее длительную историю своего предания, и в этом процессе ошибочная правка играет подчас не менее разрушительную роль, чем ошибки при списывании.
В этом отношении нередко грешат и современные издатели, чрезмерно нормализируя тексты и устраняя из них интересные лингвистические явления. Так, в одном из „царских законов", приведенном в словаре Феста под словом occisum, мы читаем: si hominem fulminibus occisit 'если человека убьет молниями'. Более поздние латинские тексты не содержат примеров на безличное предложение с указанием производителя действия в аблативе, но это еще не дает основания отрицать возможность такой конструкции в древнейшем языке и удалять ее из текста, как это обычно делают издатели. Предлагают читать fulmen 'молния' или fulmen lovis 'молния Юпитера'. Но в первом случае очень трудно будет объяснить происхождение ошибки, замену fulmen на fulminibus, а против второго предположения говорит приводимая тут же Фестом более модернизованная редакция того же постановления homo si fulmine occisus est 'если человек убит молнией', — без какого-либо упоминания о Юпитере.
В качестве реакции против увлечения „конъектурами" иногда возникает и противоположная крайность — чрезмерное доверие к рукописному преданию, недоучет неизбежности в нем некоторого количества ошибок.
Предварительным условием лингвистической работы над античным литературным текстом является, таким образом, критическое отношение к тексту, установление степени его достоверности на основе оценки рукописного предания. Отрыв языкознания от филологии одинаково не желателен с точки зрения интересов обеих дисциплин.
Наконец, литературные тексты — и это очень существенно для их оценки как источников — очень неравномерно отражают различные речевые стили. Одним из наиболее чувствительных пробелов всей нашей информации об истории латинского языка является скудость данных о народноразго-ворной речи, характерные черты которой нередко остаются за порогом книжного стиля. При строгой стилистической дифференцированности различных жанров античной литературы особенности разговорной речи могли- проникать только в „низменные" жанры с бытовым содержанием, но и здесь они не служили основой литературного стиля, а привлекались лишь в известной мере, для создания некоторого колорита. С особой силой сказалось в этой области и опустошительное действие „отбора", определившего собою состав дошедших до нас памятников. Сознательное стремление художественно воспроизвести разговорную речь мы находим только в некоторых частях „Сатирикона" Петрония. Отсюда то значение, которое приобретают памятники, даже не столько близкие к народной речи, сколько отходящие в ее сторону от литературной нормы, указывающие своими отличиями от литературного языка хотя бы на то направление, в котором развивалась разговорная речь. Историко-лингвистический интерес комедий Плавта определяется не только архаичностью их как документов сравнительно раннего периода развития латинского языка, но и их — относительной — близостью к живой речи. Известный материал в этом направлении дают и другие памятники римской комедии (Теренций, фрагменты тогаты, ателланы), произведения римских сатириков, эпиграмматистов, фамильярная лирика Катулла, письма. Богатое поле для наблюдений представляют письма Цицерона в их стилистических отличиях от его речей и трактатов. Менее отягощены требованиями литературной нормы труды специального (технического) содержания, но таких произведений от „классического" периода сохранилось сравнительно немного — к их числу принадлежит, например, трактат Витрувия „Об архитектуре" (20-е годы I в. до н. э.),— так как в этой области „отбор" был направлен преимущественно на сохранение более поздних памятников, непосред
ственно отвечавших потребностям той эпохи, когда он производился. Не очень стеснены в отношении „литературности" также и некоторые произведения христианской письменности . Позднелатинские литературные тексты, равно как и архаические, содержат больше элементов народнораз-говорной речи, чем памятники классического периода.
Исследователи неоднократно отмечали, что слова, формы, обороты, встречающиеся в архаическую эпоху и как будто исчезающие в классический период, вновь появляются в поздне-латинской письменности и переходят даже в романские языки. Так, соответствие итал. canuto, ст.-исп. canudo, франц. chenu 'седой' — побудило исследователей романских языков постулировать латинское прилагательное canutus. Оно, действительно, существует, имелось у Плавта (fragm. inc., 16), а затем его можно найти лишь через ряд столетий в позднелатинском памятнике — Acta Andreae et Matthiae. Сочетание безличного глагола lucescit 'светает' с указательным местоимением hoc встречается, после Плавта и Теренция, на рубеже IV и V вв. н. э. у Сульпиция Севера. В тех случаях, когда поздняя латынь смыкается с архаической, минуя классическую, мы имеем обычно дело с явлениями народноразговорной речи, отвергнутыми литературной нормой.
В качестве примера языковой области, не находящей достаточного отражения в текстах, можно привести и сферу детской речи. В словаре Феста—Павла (стр. 20), под словом atavus, мы находим указание на atta (ср. греч. атта, готск. atta, ст.-сл. отьць., русск. отец, алб. at) как обозначение „отца" в детской речи (pater, ut pueri usurpare solent). В известных нам античных текстах это слово ни разу не встречается, но затем появляется в одном церковном памятнике IX в., опять как слово детского языка.
Существенные дополнения к тем данным, которые можно почерпнуть из литературных текстов, дают надписи (эпиграфические памятники).
Надписи — главным образом на твердом материале — дошли до собирателей и исследователей в той мере, в какой сохранились те предметы — скалы, здания, сооружения, плиты, утварь, пластинки, монеты и т. д., на которых эти надписи в свое время были начертаны — вырезаны, вылиты, намале-ваны и т. п. Условия сохранения надписей резко отличны поэтому от условий сохранения литературного текста. Количество известных в настоящее время латинских надписей значительно превышает 100000 и постоянно увеличивается благодаря новым находкам.
Историко-лингвистическое значение надписей определяется тем, что они 1) дают более раннюю документацию латинского языка, чем литературные тексты, 2) охватывают всю территорию римского государства и дают возможность в той или иной мере осветить вопрос о диалектных особенностях отдельных местностей, 3) отражают иные речевые стили, чем литературные памятники, и иногда содержат материал, в известной мере приближающийся к особенностям народно-разговорной речи, 4) содержат, за немногими исключениями, тексты в не-модернизованном виде.
Для до-литературного периода мы имеем, правда, очень немного надписей. В самом Риме быстрый рост города и его материальной культуры создавал условия, не благоприятствующие сохранению старинных памятников, а за пределы Лация в раннюю эпоху латинская письменность еще не выходила. Древнейший латинский текст найден не в Риме, а в Пренесте („пренестинская застежка",). VI—IV века представлены лишь единичными надписями, III—II — немногочисленными и обнаруженными преимущественно вне Рима. Однако и эти немногие памятники позволяют установить ряд важнейших процессов в истории латинского языка и его распространения по территории Италии; вместе с тем, они дают масштаб для оценки сохранности языка литературных текстов, восходящих к III—II вв. Необходимо, однако, учитывать, что многие надписи, особенно официальные, составлены в архаизирующем канцелярском стиле и несколько отстают от реального языкового развития. Особенное значение имеют те тексты, которые поддаются по своему историческому содержанию точной или хотя бы приблизительной датировке и создают, таким образом, как
эпиграфические, так и лингвистические критерии для датировки прочих надписей. К числу наиболее интересных текстов конца III—начала II в. относятся древнейшие из надгробных надписей семейства Сципионов, декрет Эмилия Павла от 19 января 189 г. и послание консулов с извещением о решении сената от 7 октября 186 г. по вопросу о святилищах Вакха (так называемое Senatusconsultum de Bacana-libus).
С I в. до н. э. материал поступает обильнее, но основная масса сохранившихся надписей относится уже к эпохе империи и охватывает — хотя и с неодинаковой густотой — все ее провинции. Во время кризиса III в. н. э. надписи становятся реже, затем число их несколько возрастает с утверждением домината, а потом постепенно идет на убыль в период распада античного общества.
Значительная часть эпиграфических текстов, восходящих к послеархаическому периоду, выдержана в строгих нормах литературного языка и с точки зрения, например, историко-морфологической не обогащает существенным образом наших знаний по сравнению с тем материалом, который можно извлечь из литературных произведений. Однако и эти памятники отнюдь не лишены языковедческого интереса. В частности они чрезвычайно важны для установления античной орфографии, которая, в свою очередь, служит опорой для различных фонетических и этимологических исследований. В результате фонетических процессов, происходивших в различное время, как то: исчезновение /г, совпадение звучания е, ое и ое, Ь и v, ci и ti в положении перед гласным и т. п., в средневековых рукописях создалась невообразимая орфографическая путаница, остатки которой не до конца изжиты и в современных школьных учебниках (coelum вм. caelum и т. д.), и лишь систематическое изучение надписей, и в первую очередь тех эпиграфических текстов, язык которых не содержит отклонений от литературной нормы, позволяет в ряде случаев восстановить античное написание слов; добавочным источником служат при этом показания римских грамматиков. Имеет значение и то обстоятельство, что в тщательно изготовленных надписях нередко проводится обозначение долготы гласных помощью удвоения букв, „длинной йоты" и „апексов"; благодаря этому надписи становятся ценным источником сведений о латинской просодии. Обозначение долгот никогда не производится на надписях последовательно, и отсутствие апекса в каком-либо единичном памятнике не является свидетельством краткости соответствующего гласного; но систематическое отсутствие апекса на гласном какого-либо слова или в каком-нибудь положении уже может рассматриваться как аргумент в пользу его краткости. Сокращение долгих гласных перед -nt- и -nd- (amant, amandus, valent) устанавливается, например, на основании греческих транскрипций типа bxasvt'ivq; = Valentinus и полного отсутствия апексов в многочисленных случаях этого положения гласных на надписях.
Особое значение для лингвиста имеют те надписи, составители которых недостаточно владели литературным языком и правилами орфографии; в отклонениях от грамматических норм книжного стиля, в дисграфиях (неправильных написаниях) обнаруживаются такие тенденции народноразговорной речи, которые в литературные памятники или вовсе не проникают, или проникают гораздо позже, чем они засвидетельствованы в надписях. В эпиграфическом материале нередко оказывается зафиксированным начало процессов, получающих свое завершение уже в романских языках, за пределами латыни в собственном смысле этого слова.
Степень отдаленности от литературного языка зависит и от общего характера надписи, от ее назначения, и от уровня образования ее составителей. В официальных документах времени ранней империи отклонения от литературной нормы встречаются лишь спорадически, но с IV в. н. э. они попадаются уже чаще. Более богатый материал в этом отношении содержат частные надписи, в первую очередь многочисленные тексты на надгробных памятниках. Следует, однако, иметь в виду, что и надгробные надписи обычно имеют некоторую претензию на „литературность", составляются в определенной стилевой традиции, нередко в стихах; они ориентированы поэтому на литературный язык, и лишь недостаточное владение им приводит к тому, что грамматические и фонетические особенности народноразговорной речи с большей или меньшей силой прорываются наружу, отнюдь не отражаясь здесь в полной мере. Разумеется, чем непритязательнее текст, тем более он свободен от влияния книжности. Таковы, например, надписи—обычно очень короткие на предметах домашнего инвентаря, надписи, намалеванные или нацарапанные на стенах домов. Эта последняя категория могла сохраниться в сколько-нибудь значительных размерах лишь при исключительных обстоятельствах, но в засыпанных извержением Везувия Помпеях мы имеем тысячи совершенно непритязательных текстов, свидетельствующих о строе живой латинской речи своего времени (подробнее о помпейских.); некоторый аналогичный материал обнаружен и в самом Риме, в караульной седьмой пожарно-полицейской когорты (cohors vigilum) и в служебных помещениях императорского дворца на Палатине.
Заслуживает упоминания еще одна категория сравнительно далеких от книжного языка надписей. Это так называемые tabellae devotionis 'заговорные дощечки со всевозможными наговорами и „присушками" против каких-либо ненавистных лиц, соперников, соперниц и т. п.; адресованные подземным богам, эти дощечки опускались в гробы или свежие могилы в расчете на то, что покойник доставит их по назначению. I Низкий культурный уровень людей, прибегавших к подобного рода средствам, дает себя знать также и в языке и орфо-> графин tabellae devotionis. Имеется свыше сотни таких дощечек с латинским текстом; древнейшие относятся еще к 1 в. до н. э.1
Хотя надписи и являются памятниками, дошедшими непосредственно от античности, не следует думать, что текст их всегда в точности отражает намерения составителя. Ошибки графического характера — смешение сходных букв, перестановка их, повторения, пропуски по недосмотру или за отсутствием места — представляют собой весьма частое явление, в котором одинаково бывает повинен и мастер, изготовлявший надпись, и „автор", оставивший следы своего творчества где-либо на стене. Если в „Senatusconsultum de Bacanalibus" в трижды повторенной формуле dum ne minus senatoribus С adesent мы один раз находим написание senatorbus, то это, очевидно, лишь графическая ошибка, пропуск /, а никак не свидетельство того, что в латинском языке II в. до н. э. возможно было присоединение окончания -bus к согласной основе без элемента -I-, проникшего в согласное склонение из склонения основ на -i- (senatoribus по аналогии civi-bus). Пользуясь эпиграфическим материалом как историко-лингвистическим источником, необходимо учитывать наличие графических ошибок, и только то, что встречается более или менее часто, может рассматриваться как достоверно засвидетельствованная особенность языка.
Не во всех случаях, наконец, эпиграфические памятники. свободны и от последующих искажений текста. Некоторые надписи реставрированы — в античности или в позднейшие времена. К их числу принадлежит и надпись на так называемой ростральной колонне по случаю морской победы консула Дуилия над карфагенянами в 260 г. до н. э. Более ранние тексты открыты были сравнительно недавно, и в течение долгого времени эта надпись, рассматривавшаяся как древнейший датируемый документ римской эпиграфики, сбивала с толку исследователей своей пестрой смесью архаических и позднейших элементов языка, к которым присоединяется и значительное количество лжеархаистических форм, в действительности никогда не существовавших. Комбинируя археологические и. лингвистические данные, удалось установить, что и колонна и надпись реставрированы в начале эпохи империи и что ее текст отражает лишь представления римских антикваров-о языке III в. до н. э. Зная, что в древних памятниках е нередко соответствует позднейшему 1, о — позднейшему и, что аблатив имел в ряде случаев отпавший впоследствии конечный элемент -d, эти антиквары обобщили свои наблюдения и подставляли с и о вместо исконных / и и, придавали каждому аблативу конечное -d; при этом получались невозможные формы вроде exfoeiont = effugiunt (с исконным -U-, ср. <р;иуы), между тем как характерные для III в. до дифтонги ai и oi всюду заменены позднейшими ае, ое. Такая реставрация надписей все же представляет собою редкий случай и не характерна для категории эпиграфических памятников в целом.
Таким образом, к надписям, как и к любому другому виду источников, нельзя подходить без должной критики; однако значение их для историко-лингвистнческого исследования огромно. Научная разработка истории латинского языка началась с того момента, когда язык надписей стал предметом, систематического изучения.
Рядом с текстами, литературными и эпиграфическими, вторым нашим источником служат свидетельства античных авторов, в первую очередь сообщения римских грамматиков о латинском языке. В их трудах собран огромный лексикографический материал, дано подробное и систематическое
изложение латинского словоизменения; им же мы обязаны большей частью известных нам отрывков из произведений архаических римских писателей.
О начатках римской грамматики и ее роли в формировании латинского литературного языка мы будем говорить в разделе о становлении классической латыни. Последующая история римских грамматических учений еще ждет своего исследователя.1 Не выяснен в достаточной мере ни круг литературных памятников, охваченных исследованиями римских грамматиков, ни принципы, по которым они отбирали материал, ни теории, на основании которых они его истолковывали. Мы ограничимся здесь кратким указанием на важнейшие дошедшие до нас труды, которыми приходится пользоваться при изучении истории латинского языка.
Закон „отбора", действовавший при сохранении литературы технического содержания, имеет силу и в отношении произведений римских грамматиков. До нас дошли главным образом произведения более позднего времени, зачастую являющиеся уже компиляциями или сокращенными изложениями трудов более ранних авторов.
Процесс постепенного сокращения („эпитомирования") может быть проиллюстрирован на судьбе одного из самых значительных памятников римской лексикографии, словаря Веррия Флакка.
Античная лексикография не ставила