Древняя Русь в IX-XI вв.
Как уже говорилось, в конце X века при Владимире на Руси также действовали какое-то установления — “устав земленой”. Но, видимо, эти установления были своеобразным продолжением политики Ольги, стремившейся упорядочить взаимоотношения “Власти” и “Земли”, которые продолжали жить по ранее сложившимся традициям, разным в различных областях и у исконно различных этносов.
Имеющиеся в исторической литературе заключения о характере социального строя Древней Руси строятся главным образом на материалах “Русской правды”. Она известна в нескольких редакциях, принципиальное значение из которых имеют две — “Краткая” и “Пространная”. Но и первая, и вторая редакции представляют собой своеобразные “своды” — собрание разновременных и разнохарактерных грамот и установлений. Так, имеется разночтение в новгородских летописях (Новгородской Первой и Софийской). “Грамота” Ярослава новгородцам датируется 1016, 1019 и 1035 годами. М.Н. Тихомиров, много занимавшийся источниковедческой стороной вопроса, допускал вероятность разных и соответственно разновременных редакций этой “грамоты”.
“Грамота” Ярослава новгородцам и составляет основу “Русской правды”. В литературе этот документ получил именование “Древнейшей правды” (первые 17 статей “Краткой правды”). М.Н. Тихомиров считал вероятным, что в 1016 году Ярослав дал новгородцам именно “грамоту”, а не “правду” — своеобразную форму Судебника. Саму “Древнейшую правду” М.Н. Тихомиров делил на две части, увязывая собственно “грамоту” с первыми десятью статьями.
Причиной того, что Ярослав дал “грамоту” новгородцам стали определенные исторические события, которые во многом определили само содержание “Древнейшей правды”.
Статья 1016 года в Новгородской Первой летописи, в которую включена “Краткая правда”, сочинение явно позднее. И вообще эта летопись дает мало сведений о первых десятилетиях княжения Владимира, не упоминает о поражении Ярослава от Мстислава в 1024 году, после чего Ярослав надолго (до смерти Мстислава) останется в Новгороде. И события, которые вне хронологической последовательности изложены в упомянутой статье, развивались не совсем так, как это представил позднейший летописец.
Около 1014 года произошел резкий конфликт у Ярослава с отцом — Владимиром. Ярослав отказался платить дань от Новгорода (в размере двух тысяч гривен) Киеву. Владимир стал готовиться к походу на Новгород, и Ярослав, готовясь к сражению с отцом, нанял варягов и колбягов. В.Н. Татищев, очевидно, прав, принимая “колбягов” за выходцев из поморского города Колобжега, то есть “Околобережья” — вариант обозначения “поморяне”. Наемники стали “насилие деять на мужатых женах”. Новгородцы собрались и перебили насильников. Ярослав, обманом заманив организаторов восстания в свою резиденцию в селение Ракомо, перебил новгородцев. А в это время к нему пришло известие из Киева, что отец умер и в Киеве вокняжился Святополк. Ярослав созвал новгородцев на вече, покаялся “в безумии” своем, обещал заплатить золотом за избитых новгородцев, и обратился к собравшимся на вече помочь в борьбе со Святополком. Новгородцы на этот призыв откликнулись (две тысячи гривен отдавать Киеву им, конечно, не хотелось). По логике событий именно в связи с этими событиями, может быть, как раз на вече, князь и объявил о том, что дает “грамоту” новгородцам. При этом “Древнейшая правда” была предназначена только для одного города — для Новгорода, не затрагивая вовсе сельской округи.
Из 10 статей, которые М.Н. Тихомиров выделял как особую “грамоту”, наиболее спорной остается первая статья. Она явно редактировалась позднее, отчего получился повтор об уплате штрафа в 40 гривен, что по отношению к “изгоям” вообще маловероятно. Вставкой является и приписка (после “русинов”) “словенина” в грамоте новгородцев (на что и указал М.Н. Тихомиров). В первоначальном виде статья, видимо, лишь ограничивала право кровной мести ближайшими родственниками, и заменой ее штрафом в 40 гривен, без выделения особых этнических и социальных категорий. А следующие девять статей дают представление и об адресате “грамоты”: это княжеская дружина, наемники, и новгородское ополчение. Все они были вооружены мечами, хотя в ссорах и драках могли использовать также жерди, батоги, чаши и роги (драки на пирах, видимо, при столь пестром составе знати, тоже были обыкновенным явлением).
Непосредственно варяги и колбяги упоминаются в статьях 9 и 10-й. В первом случае имеется в виду оскорбление: “ринет муж мужа от себе или к себе”. За это должен выплачиваться штраф в 3 гривны, причем новгородцу надо было выставить двух свидетелей, а варяг или колбяг должны были приносить клятву (свидетелей у них могло и не оказаться). Следующая статья уже непосредственно защищает новгородцев: если челядин бежит к варягу или колбягу и тот его в течение трех дней не выведет, а пострадавший узнает, куда именно бежал челядин (обычно о бежавших “закликали” на торгу), он имеет право забрать беглого и получить 3 гривны за обиду.
Следующие семь статей (11–17) имеют уже более широкий круг адресатов. В них защищаются права собственников и в известной мере представлен сам судебный процесс: так называемый “свод”, привлечение 12 свидетелей с целью оправдания обвиняемого в краже (интересно, что цифра 12 значится и в “варяжских законах” и она восходит, видимо, еще к кельтическому счету дюжинами). Именно это добавление и могло явиться “уставом” в середине 30-х годов, когда Ярослав окончательно утверждался в Киеве. Тогда же могло появиться и добавление к первой статье, где “словенин” уравнивается в правах с “русином”. “Русинами” же в это время назывались жители Приднепровья, причем их отличали и от варягов, и от словен. Сам этноним “варяги” примерно с этого времени распространяется и на скандинавов, которые появились в окружение Ярослава после его женитьбы на шведской принцессе Ингигерд.
Впрочем, вряд ли Ярослав “установил и утвердил” свою “грамоту” окончательно. Об этом свидетельствуют события 1018 года. Потерпев тяжелое поражение от Святополка и его союзника польского короля Болеслава, Ярослав бежал в Новгород всего с четырьмя новгородцами. Ярослав собирался бежать и дальше, “за море”, но новгородцы во главе с посадником Константином Добрыничем его не отпустили. По инициативе новгородцев, по крайней мере, их управляющих верхов Ярослав решил нанять варягов для нового похода на Киев. И, очевидно, что князь — лишь после совета с новгородцами — распорядился собирать с мужа по 4 куны, со старост по 10 гривен, с бояр по 18 гривен. В этом случае не уточняется, шла ли речь только о Новгороде или же и о сельской округе. Но сказано, что “совокупи Ярослав вои многы”. Как видно, суммы денежных выплат в данном случае совершенно другие, нежели в “Древнейшей правде”. Следовательно, нормы “Древнейшей правды” в тот период еще не были общеупотребительными и обязательными (даже для самого князя).
Именно “Древнейшая правда” служит основанием для поисков аргументов в пользу преобладания на Руси вплоть до XI столетия рабовладельческих, а не феодальных форм хозяйствования — в “Древнейшей Правде” фигурируют только свободные и челядины.
Рабство в “Древнейшей правде” имеет свои исторические истоки. О том, что русы на Волго-Балтийском пути захватывали славян и тех, кто на этом пути жил, и везли в Булгар продавать в рабство, сообщают восточные авторы. Но и из текстов договоров руси с греками, и из текста “Древнейшей правды” следует, что рабство носило домашний характер, предполагало наличие рабов у узкого слоя социальных верхов Новгорода и не распространялось даже на сельскую округу Новгородской земли.
А вот предположение, будто “смерды” — это рабы, посаженные на землю, ничем не может быть обосновано. Выше уже отмечалось, что “смерды” — это основное сельское население у балтийских славян. Так называлось и сельское население Новгородчины и Псковщины (“смердья брань” в конце XV века). За участие в походе на Киев в 1016 году Ярослав вознаградил “старостам по 10 гривен, а смердам по гривне, а новгородцом по 10 гривен всем”. В этом контексте старосты — это руководители сельских общин, которые и привели с собой смердов. Новгородская V летопись сообщает, что смердам князь дает по две гривны. Это столько, сколько, по “Русской правде”, стоил “смердий конь”.
Продолжением и, позднее, одной из частей “Русской правды” стала так называемая “Правда Ярославичей” — нормы правосудия, принятые при сыновьях Ярослава Владимировича. “Правда Ярославичей”, по мнению М.Н. Тихомирова, это 18—26 статьи “Краткой правды”, а остальные были дополнены позднее. Но извлечения из нее дает и “Пространная правда”, сообщающая, в частности, об отмене института кровной мести. При анализе норм “Правды Ярославичей” необходимо также учитывать, что эти нормы распространялись только на земли, подвластные самим Ярославичам, княживших в Приднепровье. Северные земли Руси в ней не затрагиваются, и сам Новгород, судя по событиям XI–XII вв., живет по собственным законам.
Появление “Правды Ярославичей” обычно связывают с обострением социальных противоречий в начале 70-х годов XI века (Л.В. Черепнин, М.Н. Тихомиров) — необходимо было ввести более жесткие нормы для защиты социальной верхушки, княжеских и боярских вотчин, а также княжеских и боярских слуг (учредителями “Правды” были три Ярославича и представители знати). Именно поэтому в “Правде Ярославичей” нормы штрафов повышены вдвое, но эти повышения (в 18–26 статьях) касалось в основном княжеской администрации.
Поэтому “Правда Ярославичей” дает материал для обсуждения вопроса о характере княжеской и боярской вотчины, но “вервь” — собственно крестьянская община — остается за пределами норм “Правды Ярославичей”, как противостоящая вотчине и живущая по своим собственным законам, с которыми высшая власть обязана считаться и не вмешиваться в них. Следовательно, “Правда Ярославичей” предусматривает только отношения внутри вотчин и между вотчинами.
Главным объектом в “Правде Ярославичей” выступает именно княжеская вотчина. В данном случае необходимо сделать экскурс в более ранние времена. По крайней мере, с эпохи Великого переселения народов существовало право предводителя на третью часть добычи. В “Повести временных лет” это выражено в дани, наложенной Ольгой на древлян: две трети Киеву, а одну треть на собственный город Вышгород. Следовательно, уже в середине X века на Руси существовали “княжеские” города и села, упоминаемые в летописях как нечто само собой разумеющееся. Этот факт — вполне достаточный аргумент против появившейся некоторое время назад концепции якобы характерного для Руси “азиатского деспотизма”. На самом деле собственность государства и собственность княжеского домена не смешивалась.
Но если летописи только упоминали об этом явлении, то “Правда Ярославичей” дает нам возможность понять, что конкретно представлял отличный от государственного княжеский домен. И в этом смысле “Правда Ярославичей”, конечно, не нововведение, а констатация существующего положения, т.е. это обозначение не начала, а давно идущего процесса. И этот факт сам по себе подтверждает мнение Б.Д. Грекова, искавшего феодальные отношения еще в X веке. Уже в это время феодальные отношения явно превалируют над рабовладельческими, что и фиксирует “Правда Ярославичей”.
Поэтому “Правда Ярославичей”, фиксирующая ситуацию третьей четверти XI века, служит важным источником в споре о соотношении рабства и феодальной зависимости в Древней Руси. Именно вокруг ее статей и разгорелся спор среди исследователей о соотношении рабских и феодальных форм эксплуатации. И идет он, прежде всего, о юридическом положении обозначенных в “Правде” зависимых категорий населения.
Из категорий зависимого населения в “Правде Ярославичей” называются “холопы”, “рядовичи” и “закупы”. С “холопами” все ясно: это — домашние рабы, не принимающие хоть какого-то весомого участия в экономической жизни общества. Обращает на себя внимание то, что денежный штраф за голову смерда и холопа один и тот же: 5 гривен. За холопку-кормилицу штраф предполагал 12 гривен (против 5 за смерда и холопа). В этом иногда видят приниженность “смерда”, его рабско-холопское состояние. Но правы те авторы, которые, напротив, видят в этом возвышение холопа, принадлежащего вотчинику. И означает это не только приниженность “смерда” в социальной структуре киевского общества, но и, опять-таки, “домашнюю” ориентированность рабства.
А вот категории “закупов” (о них много говорит “Пространная правда”) и “рядовичей” свидетельствуют как раз о феодальном характере зависимости — “закупом” или “рядовичем” становятся за долги. Именно в категории “закупов” проявляется один из главных путей установления зависимости: отработка за “купу” — за долг (само слово “найм” в данном случае означает процент с долга). Причем и в том, и в другом случае предполагается потенциально капиталистическая форма зависимости: “Правда” фиксирует возможность отработки денежной или вещественной ссуды. “Закуп” обычно имеет все необходимые средства для ведения хозяйства и может освободиться, если выплатит занятое. Поэтому формула И.Я. Фроянова — “полураб” — явно неудачна. Таким образом, в “Правде Ярославичей” явно преобладает феодально-зависимое население.
И, конечно, надо иметь в виду, что и в “Правде Ярославичей” предполагались лишь вотчины князей и высшего слоя боярства — трех сыновей Ярослава и некоторых их же бояр. Но среди сельского населения того времени преобладало — по численности и значению — свободное население общины (“верви”), в которой сохранялись традиционные порядки самоуправления и самораспределения.
Можно отметить и то, что ценностные выражения штрафов в “Правде Ярославичей” контрастней, нежели в “грамоте”, данной новгородцам Ярославом. В новгородской “грамоте” Ярослава стоимость челядина определялась в 12 гривен, а высший штраф в 40 гривен. В Приднепровье же, согласно “Правде Ярославичей”, холоп, как и смерд оценивались лишь в 5 гривен, тогда как княжеские слуги — в 80 гривен. И дело здесь не только в “развитии” феодальных отношений, но и в специфике разных территорий. “Пространная правда” даст лишь указание на распространение принципов, изложенных в “Правде Ярославичей”, на другие территории Руси, обозначит направление естественного складывания общественных отношений, но не изменит их сущности. А, скажем, обозначение “закупов” в позднейших списках “Русской правды” “наймитами” подчеркнет их реальное положение именно при феодальном значении “найма” как той или иной платы за ссуду.
И еще один важный момент для понимания социальных отношений в Древней Руси IX–XI вв. Речь идет о социальных конфликтах. В советской историографии 30—50 годов явно преувеличивался фактор “классовой борьбы”, и потому все социальные конфликты рассматривали как “антифеодальные”. П.П. Толочко и И.Я. Фроянов с достаточным основанием отмечают, что, во-первых, эти конфликты далеко не всегда носили “классовый” характер, а, во-вторых, “антифеодальными” они и не могли быть, поскольку в то время крестьянские или городские общины, отстаивая свои традиционные права, на феодальные основы не покушались. И борьба шла вокруг двух главных вопросов: или социальные низы отстаивали свои права на “старину”, или же стремились к установлению наиболее целесообразных отношений между “Землей” и “Властью”.
В XI–XII вв. в Древней Руси установится так называемая феодальная раздробленность, которая, естественно, скажется и на характере самого феодализма. Именно в этот период “государственный” феодализм будет уступать “вотчинному”. С XI века феодалами станут и монастыри, и главные храмы (о пожалованиях Десятинной церкви имеются летописные записи, относящиеся, по всей вероятности, именно к ХI столетию). Но в этот период укрепляется и самоуправление “Земли”, а потому уровень феодальной эксплуатации будет умеряться сопротивлением общины. В то же время институт холопства будет пополняться в основном за счет добровольного перехода свободного населения в холопы, что чаще всего было