Социально-экономические аспекты традиционной структуры Казахстана в 20-30 годы ХХ века
Обозначенная выше проблема непосредственно перекликается с вопросом, касающимся выявления социального статуса участников отношений найма-сдачи рабочей силы. По логике исходных посылок, согласно которым докапиталистические черты наемного труда в ауле априорно наделяются свойствами более высокого порядка, они должны ассоциироваться не иначе, как с новыми по отношению к традиционной структуре социальными образованиями. Так оно и происходит: отдельные авторы усматривают в отпускающих рабочую силу представителей сельского пролетариата, в его политэкономическом понимании.
Видимо, такие поспешные выводы нельзя признать методологически выдержанными, ибо имплицитно они исходят из категорий, присущих социальному расслоению капиталистического типа, то есть поляризации мелкотоварных хозяйств на буржуазные и пролетарские слои. Между, тем этот процесс, развивающийся под определяющим влиянием законов товарного производства, в его сколько-нибудь значимых проявлениях не был знаком аулу. Всеобщий характер здесь приобретала докапиталистическая дифференциация с ее качественным экономическим механизмом. Своим продуктом она имела превращение мелкого натурального производителя в паупера. Следовательно, в ауле доминирующую роль играла тенденция не к пролетаризации, а к пауперизации населения. И именно масса пауперизировавшегося населения аула служила основным источником формирования и пополнения наемной рабочей силы [26].
Следует также отметить, что в отношения найма могли вступать маргинальные производители аула. Данная социальная страта была порождением процессов маргинализации производства и потребления. Формировавшие ее субъекты характеризовались тем, что были неспособны обеспечить прожиточный минимум за счет своего хозяйства, а потому были вынуждены искать дополнительные доходы за его пределами. Иными словами, они совмещали ведение собственного хозяйства с работой по найму, причем последняя нередко выступала в качестве главного источника средств существования.
Таким образом, рассмотренный выше аспект также требует своей разработки. Необходимость в этом ощущается достаточно остро, и побудительным мотивом здесь служат отнюдь не праздные интересы. Это становится особенно очевидным, если учесть, что решение данного вопроса позволит составить определенное представление о степени отчуждения трудящихся казахского аула от духа корпоративной идеологии и конформизма, его социально-психологической подготовленности к коренным преобразованиям. Как известно, названные моменты оказывали сильное влияние на деле движения доколхозного аула Казахстана по пути социального прогресса, чем собственно и актуализируется этот аспект проблемы.
Переходя к вопросу о степени распространения в традиционном обществе частнопредпринимательских тенденций, можно сразу постулировать, что их потенциал был здесь крайне ограничен. В историческом развитии капитализма важны два момента:
1)превращение натурального хозяйства непосредственных производителей в товарное;
2) превращение товарного хозяйства в капиталистическое.
Массовой базой капиталистического уклада являлось мелкотоварное производство. Действительно, именно оно рождало капитализм и буржуазию постоянно, ежедневно, ежечасно, стихийно и в массовом масштабе» [27].
Казахский же аул, как мы успели в этом убедиться, не давал примеров функционально обширного бытия мелкотоварного хозяйства, и, следовательно, в его пределах частнокапиталистический уклад не располагал достаточно емкой основой для своего воспроизводства. Понятно, что, будучи лишенным, питательной среды, то есть источника своего спонтанного самогенерирования, капиталистический уклад утрачивал возможность саморазвития «снизу». Словом, говоря о капиталистическом укладе, следует учитывать его исходную экзогенность по отношению к традиционной структуре.
В то же время надо ясно представлять, что традиционная экономика, являясь частью расширительно понимаемой целостности, на уровне макросвязей вступала во взаимодействие с более развитыми внешними структурами. В этих условиях не могло не происходить ее «облучения» импульсами частнопредпринимательской мотивации. Данный процесс находил выражение как в появлении хозяйств, совмещавших капиталистические и докапиталистические методы эксплуатации, так и в формировании сугубо предпринимательских, обуржуазившихся слоев из эксплуататорской среды традиционного общества.
Однако «верхушечный» путь формирования частнокапиталистического уклада также не имел больших перспектив. Традиционные эксплуататорские элементы, как правило, не проявляли тенденции к переориентации производственной деятельности в направлении капиталистических целей и мотивов. И это закономерно, ибо «если объем и вещественные элементы прибавочного продукта сбалансированы с численностью, демографической динамикой, с жизненными притязаниями господствующего класса, то у этого класса на долгий срок слабеют, или вообще исчезают стимулы к изменению в способе производства».
Не стоит также забывать, что на известном уровне развития общества норма эксплуатации во многом определяется нормами потребления. В казахском ауле их высший предел детерминировался традиционным набором престижных целей, то есть стандарты потребления здесь сохранялись в опривыченных формах, свидетельствовавших о социальном статусе и выполнявших функцию ежедневной поверки места индивида в обществе. Престижное потребление в его социально санкционированных формах «сковывало» экономическую инициативу, направляя ее в русло вековых ценностных ориентации и устремлений эксплуататорского класса, но никак не в сторону создания прибавочной стоимости. При неизменности внешних условий сложившийся уровень потребления консервировался и оказывал тормозящее воздействие. Поэтому, для последующей эволюции важное значение приобретало формирование новых потребностей (материальных и нематериальных). Между тем стимулы к этому, привходящие извне, оказывались более чем слабыми.
В значительной степени частнопредпринимательская тенденция в ауле была представлена такими низшими формами капитала, как посредническая торговля и ростовщичество. Они не выходили из сферы обращения и были в принципе безразличны к способу производства, на основе которого паразитировали.
На протяжении 20-х годов удельный вес частной торговли на селе (сюда включались и деревня, и аул) оставался довольно высоким.
Согласно переписи 1926 года среди казахского населения насчитывалось 1680 так называемых одиночек, занимавшихся частной торговлей. Кроме того, торговые операции осуществляли 26 хозяев с наемными работниками (то есть крупным капиталом) и 309 хозяев, которым помогали только члены их семей. Особенно сильные позиции частная посредническая торговля имела в глубинных казахских районах. Не зря Казкрайсоюз в одном из своих отчетов за вторую половину 20-х годов был вынужден констатировать, что «южный и центральный Казахстан, будучи недостаточно охвачены кооперативной сетью (имеется в виду потребительской кооперацией). Представляли местами сплошную кооперативную пустыню. И при отсутствии конкуренции со стороны государственных и кооперативных органов в «пустыню» эту сразу же устремился торговый и ростовщический капитал.
Но по мере расширения торговопроводящей сети, увеличения объемов товарооборота в государственной и кооперативной торговле, развития снабженческо-сбытовой кооперации, активизации заготовительных операций через государственные пункты и фактории посредническая торговля, утрачивала свой еще совсем недавно всеобъемлющий характер в Степи. Сворачивало свою активность и ростовщичество, которое вытеснялось организованным денежным рынком, в частности различными, формами государственного и кооперативного кредита. Одним словом, и саудагеры и алыпсатары, и далдалы постепенно уходили из аула, утрачивая там свое экономическое влияние [28].
Процесс этот развивался параллельно тем социально-экономическим преобразованиям, которые с каждым годом все больше сужали круг объектов торгово-ростовщической эксплуатации. Что касается ее субъектов, то в ходе осуществления политики ограничения и вытеснения эксплуататорских элементов, расширения государственной и кооперативной торговли, внедрения в практику организованного кредита исчезали и они. На начало 30-х гг. удельный вес частной торговли на селе снизился до 60%, а с завершением коллективизации и оседания эти явления в массовом виде перестали существовать.
Таким образом, частнокапиталистический уклад в ауле имел ряд особенностей. Прежде всего, он не отличался «чистыми» укладными характеристиками (что, кстати, затрудняет его локализацию). Казахский ayл знал немало примеров, когда то или иное эксплуататорское хозяйство приближалось по целям производства к капиталистической модели, но по способам их достижения оставалось все тем же фрагментом традиционного механизма. Следовательно, частнокапиталистический уклад по ряду параметров смыкался с докапиталистическим типом хозяйства, широко используя существовавшие общественные формы и подчас интегрируясь с ними в некое симбиотическое единство. На каком-то функциональном отрезке интенсивность докапиталистических признаков могла возрастать, и в этот момент капиталистический уклад, оставаясь таковым по внешней форме, по своему внутреннему содержанию начинал отражать уже, другое качество-переходного или межукладного характера (к сожалению, эта грань очень часто не замечается исследователями)
2 ОСОБЕННОСТИ ПРОЦЕССА РАССЛОЕНИЯ И СОЦИАЛЬНОЙ СТРАТИФИКАЦИИ
2.1 Характер и механизм дифференциации в казахском ауле
Сложившаяся в эпоху позднего средневековия организация системы власти у казахов явилось закономерным результатом длительного исторического развития и взаимодействия сложных социально-экономических и протестарно-политических процессов в среди кочевого населения Восточного Дешт-и-Кыпчака. Она получила свое оканчательное оформление в течение 15 века в Казахском ханстве и просеществовала до серидины 19 века. В социально-экономическом отношении казахский аул представлял собой глубоко структурированное общество. Корпоративный эгалитаризм, ярко расцвечивавший внешние грани традиционного институционально-надстроечного комплекса служил не более чем декорумом, за которым проступали достаточно сильная социальная динамика и высокий потенциал социальной мобильности. Значительное накопление богатств на одном полюсе структуры и огромная концентрация неимущих и малоимущих масс на ее противоположной стороне однозначно указывали на крайне несправедливый характер распределения общественного продукта.
Понятно, что интенсивно воспроизводившаяся в недрах общины социальная дифференциация не могла не привлекать внимание тех органов, которые проводили в казахском ауле политику социально-экономических преобразований. Однако при этом ее сущностный аспект осознавался далеко не всегда адекватно. Что находило проявление как в логике принимаемых решений, так и в попытках их теоретического обоснования.
При ознакомлении с директивными материалами Краевой партийной организации становится заметным, что в своих представлениях по поводу социальной ситуации в ауле она исходила из известного постановления Х съезда РКП (б) «Об очередных задачах партии в национальном вопросе». Лежащие в основе этого документа тезисы Сталина и поправки к ним Сафарова ориентировали партийные организации национальных окраин Востока на ликвидацию «патриохально-феодальных отношений в среде самих ранее угнетенных наций». В контексте столь однозначно сформулированной установки было дано понять, что в качестве доминирующего следует признать патриархально-феодальную модель [29].
Но одно дело принять данный тезис в виде исходной абстрактно-теоретической посылки и совсем другое – проникнуться его глубинным содержанием, то есть предметно разобраться, как докапиталистические отношения реализуются в конкретно-повседневной практике. Хотя эта задача в своей проекции выходила на область как будто бы знакомых и понятных обыденных империй, она, тем не менее, оказалась настоящем камнем преткновения. В большой части именно этим объясняется то обстоятельство, что местные партийные, советские и хозяйственные органы, демонстрируя в целом понимание роли докапиталистических отношений в ауле, все же не сумели до конца выйти за пределы неуверенных, а подчас и просто аморфных знаний о механизме и специфике их функционирования.
Неслучайно очень часто на образ действовавших докапиталистических отношений переносилась атрибутика социально-экономических связей более высокого порядка в виде таких категорий, как «классовое расслоение», «сельский буржуа», «кулак», «сельскохозяйственный пролетариат» и т.п. Другими словами, происходила своеобразная аберрация, когда в силу отсутствия детального знания о реально разворачивавшихся процессах и явлениях аксиоматическое мышление пыталось раскрыть их через понятийно-категориальный аппарат, не соответствовавший данной объектной сфере.
Следствием этого явилось игнорирование принципиальных различий и в типах социальной дифференциации. Если дословно обозначить докапиталистическую и капиталистическую формы расслоения как некие феномены «А» и «Б», то выясняется, что под первым нередко понималось то, что в действительности отражало суть исключительного второго. Для примера обратимся к резолюциям III Пленума Казахского краевого комитета РКП (б) (9-11 апреля 1925года), где прямо утверждалось что «растущая товарность … скотоводческого хозяйства на основе рыночных отношений с неизбежностью проводит и в условиях Киргизии к расслоению аула». В итоговых документах VI Казахстанской краевой конференции ВКП (б) 15-23 ноября 1927года публиковалось: «…Байство, сосредоточив в своих руках значительную часть средств, производства и на основе рыночных отношений применяя формы капиталистической эксплуатации, экономически подчиняет себе эти массы на основе, главным образом, докапиталистической эксплуатации». Еще более туманные характеристики содержатся в материалах V Казахстанской краевой конференции РКП (б) 1-7 декабря 1925 года, которая, отмечая полунатуральный характер казахского хозяйства, тут же указывала, что «вовлечение его в сферу товарно-денежного оборота в большой мере, чем где-либо, сопровождается разрушительными стихийными процессами» [30].
Таким образом, чтобы заметить характерное для социально-экономического анализа тех лет смешение совершенно разнопорядковых типов расслоения, когда подразумевался один класс явлений, а вырисовывался, судя по описанию, ему противоположный; имелась в виду докапиталистическая дифференциация, а смысловой контекст, насыщенный такими понятиями, как рыночное отношение, товарность, товарно-денежный оборот и т.п., невольно указывал на нечто другое.
Отсутствие четких представлений по поводу проблемы социального расслоения в ауле видится и в других коллизиях. Так, историографическая традиция располагает прецедентами, когда признавалось вполне приемлемым распространять на казахский аул дифференцирующие процессы, развивавшиеся по законам товарного производства и имевшие своей результирующей образование новых классов – сельской буржуазии и сельского пролетариата. Причем в этих случаях мы сталкиваемся уже не с каким-то непроизвольным смещением смысловых акцентов или недопониманием глубинной природы явления, а с совершенно осознанной позицией (хотя, конечно, и она исходила также из методологического дилетантизма).
В данной связи можно напомнить, например, выступление С. Садвакасова на VI-й Казахстанской краевой конференции ВКП (б) в 1927 году, где он заявил, следующее: «У нас казахский аул в основном является товарным исходя из такой точки зрения, мы должны подойти к нашим политическим мероприятиям». В этом же смысле представляют интерес прозвучавшие в прениях VII-й Всеказахской партконференции 30 мая - 6 июня 1930 года обвинения в непонимании «живой революционной теории», направленные в адрес У. Джандосова, К. Мустамбаева и др. Последние, как, оказалось, имели неосторожность откровенно сказать, что «сколько бы мы ни любили казахского батрака, его нельзя отнести к пролетариату» [31].
Таким образом, в приведенных иллюстрациях явно присутствует мысль о существовании в казахском ауле моментов капиталистического расслоения. Характерно, что эта идея обыгрывалась не только, если можно так выразиться, на трибунно-декларативном уровне (хотя и это представлялось не столь безобидным, ибо определенным образом могло влиять на характер и содержание принимаемых управленческих решений). В ряде случаев предпринимались достаточно серьезные попытки оформить ее в виде теоретической концепции.
Известный исследователь истории Казахстана Г. Тогжанов, развивал следующую посылку: «...Казахское хозяйство уже не оставалось натуральным. Байское хозяйство в массовом порядке производило на рынок продукты животноводства... и покупало на рынке не только необходимые предметы потребления, но и средства производства для дальнейшего расширения улучшения своего хозяйства. Середняцкое хозяйство же не могло существовать без рынка, — часть своих сельскохозяйственных продуктов он вынуждено было продавать на рынке... Бедняк тоже был подчинен рынку, вынужден был продавать свою рабочую силу для того, чтобы покупать минимально необходимые продукты для своего существования. Такое положение стало возможным в результате расслоения казахского крестьянства и развития за счет среднего крестьянства двух новых типов - бая, подобного русскому кулаку и жалши, подобного русскому батраку или бедняку с наделом, занимающемуся отхожим промыслом. Такой процесс означает коренное разрушение самодовлеющего натурального хозяйства и превращение его в товарное хозяйство. Все основные противоречия, которые свойственны всякому товарному хозяйству, к концу XIX века имели место в казахском ауле. Сосредоточение основных средств производства (скота) в руках меньшинства - баев, вытеснение большинства казахов в ряды деревенской бедноты и сельскохозяйственного пролетариата... - все это было уже не редкостью, а обычным повседневным и массовым явлением в казахской жизни» Г. Тогжанов настаивал на существовании в ауле капиталистического типа расслоения, причем в его массовой форме.
Данная трактовка получила развитие в современной историографии. Ее явную проекцию можно обнаружить, например, у Б.С. Сулейменова, который применительно к предреволюционному аулу находит правомерным констатировать процесс классового расслоения и образования на его основе «новых классов» - баев (кулаков) и наемного батрачества (сельскохозяйственного пролетариата).
Л.П. Кучкин, изучавший проблему советизации казахского аула, характеризуя в одном из сюжетов кочевание различных социальных групп, низшую социально-экономическую группировку обозначает как пролетариат, а высшую - как капиталистический слой. Понятно, что такой расклад предполагает отнюдь не докапиталистический тип расслоения. Конечно, не исключено, что данный материал перенесен в авторский текст непосредственно из источника, так сказать, в «снятом» виде, но тогда не ясно, почему такой серьезный исследователь, как А.П. Кучкин не подверг его критическому осмыслению. В этой же связи привлекают внимание и выводы, сделанные С.А. Сундетовым. Хотя в его позиции, благодаря подчеркиванию, примата докапиталистических начал, больше гибкости, чем в жесткой концепции Г. Тогжанова, он, тем не менее, также не отходит от тезиса, что «в результате классового расслоения аула шел процесс формирования казахской буржуазии и сельскохозяйственного пролетариата...» [32].
Проблема расслоения аула в той или иной степени освещается во многих работах, событийную канву которых составляют исторические перипетии 20-х годов. Однако зафиксированные в них концептуальные подходы не выявляют того же многообразия.
По сути, почти все они сводятся к единой логической конструкции. Если отбросить незначительные нюансы, то нельзя будет не обратить внимания, что в основе лежит ее своеобразное калькирование тех историографических оценок, которые были даны процессам, разворачивавшимся в тот же период в более развитых центральных регионах страны. Известно, что там, в результате революционно-преобразующей политики Советского государства почти сразу же произошло осереднячивание деревни, выражавшееся не только и не столько в подтягивании хозяйственных характеристик подавляющего большинства крестьянских дворов до уровня средних параметров, сколько в их эволюции в сторону мелкотоварного производства. Учитывая эту важную предпосылку, историография определила в качестве главного момента переходного периода в деревне борьбу стихийной товарно-капиталистической и социалистической тенденций.
В доколхозный период докапиталистические отношения и соответствующий тип расслоения признаются более чем реальным обстоятельством. Но при этом в силу расплывчатого понимания механизма данного типа социального размежевания на него неосознанно экстраполируются моменты, присущие исключительно капиталис-тической модели дифференциации. Сторонники второй версии считают возможным констатировать примат традиционных личностных связей лишь до кануна коллективизации. Далее, то есть где-то к середине - концу 20-х годов, по их мнению, достаточно массовое развитие в ауле получает уже качественно иная тенденция, а именно - стихийная товарно-капиталистическая, реализовывавшаяся помимо всего прочего и в капиталистическом характере расслоения.
Известно, что процесс капиталистической дифференциации крестьянства развивается под определяющим воздействием законов товарного производства и, в первую очередь, под давлением такого мощного регулятора, как закон стоимости. Следовательно, товарная экономика, рынок, свободная игра рыночных сил являются теми началами, без которых экономический механизм раскрестьянивания попросту не может «запуститься». Только с превращением этих моментов в действенные факторы социально-экономического бытия структуры разложение буржуазного типа становится реальностью. И что понятно, ибо социальное расслоение выступает при этом как результат различий в отношениях к условиям рынка, как следствие некоего стихийного соизмерения индивидуальных условий производства со среднеобщественными.
Социальным итогом развивавшейся в данном направлении тенденции было образование новых по отношению к докапиталистическим способам производства классов и слоев. В.И. Ленин по этому поводу писал: «...Крестьянство... совершенно разрушается, перестает существовать, вытесняемое совершенно новыми типами сельского населения, - типами, которые являются базисом общества с господствующим товарным хозяйством и капиталистическим производством. Эта типы - сельская буржуазия... и сельский пролетариат, класс товаропроизводителей в земледелии и класс сельскохозяйственных наемных рабочих». При этом он не забывал подчеркнуть, что процесс этот может «тянуться годами и десятилетиями» в виде разорения и ухудшения «условий хозяйства мелких земледельцев» [33]. И, тем не менее, объективный ход аграрной эволюции в условиях преобладания вещных отношений неизбежно вел к тому, что «крестьянин, - производящий при помощи своих собственных средств производства, либо мало-помалу превращается в мелкого капиталиста, уже эксплуатирующего чужой труд, либо лишается своих средств производства и превращается в наемного рабочего».
Таким образом, экономическая суть буржуазного типа расслоения заключается в развитии под влиянием законов товарного производства процессов дифференциации мелких товаропроизводителей на сельскую буржуазию и сельскохозяйственный пролетариат.
Следовательно, в рассматриваемый период слой мелкотоварных производителей был здесь еще узок. И это закономерно, так как накопление и, следовательно, возможности трансформации простого воспроизводства в расширенное блокировались социальной организацией традиционной структуры и действовавшими в недрах ее институциональными отношениями. Для разрыва этого сдерживающего комплекса было необходимо «вычленение индивидуального хозяйства из системы натурального производства и докапиталистических отношений собственности» [34]. В исследуемые годы как раз этого и не произошло. Поэтому всякие рассуждения о капиталистическом типе расслоения, понимаемом как разложение мелкотоварного массива на сельскую буржуазию и сельскохозяйственный пролетариат, применительно к казахскому аулу утрачивают свои рациональные основания. В самом деле, о какой капиталистической сегментации крестьянских хозяйств можно говорить, если отсутствовал даже ее объект в виде достаточно массового мелкотоварного производства.
Теперь, что касается второго взгляда на проблему. Совершенно очевидно, что выработанные в его пределах представления обладают относительно большей объективностью. Тем не менее, признать их справедливыми можно лишь до тех пор, пока они развивают идею о докапиталистическом характере процесса социального расслоения в ауле. В той же части, где речь заходит о механизме данного типа дифференциации, логика рассуждений становится уязвимой. Происходит это потому, что в арсенал понятийных средств вводятся такие категории, как товарное производство, пролетаризация, сельская буржуазия и т. д. Между тем, как уже не раз говорилось, все это - атрибуты явлений и процессов большее высокого порядка.
Итак, проблема расслоения фокусирует в себе мощные актуализирующие предпосылки, то есть стимулом к ее постановке служит отнюдь не праздный интерес. Разумеется, предпринимаемая в этой связи попытка не претендует на исчерпывающее решение обозначившейся задачи, поскольку в данном случае исследовательские амбиции не идут дальше стремления «закинуть пробный камень».
В качестве универсального института докапиталистических социумов выступала община. Социально-экономическая история традиционной аграрной структуры Казахстана в доколхозный период была так же пронизана реалиями данной формы организации производительных сил. При этом казахская община, как и все ее аналогия, сохраняла такое «сквозное» качество, как дуалистичность структуры. Если иметь в виду скотоводческую общинную организацию, то здесь феномен двойственности конституировался в совместной собственности на землю и частной на скот, коллективном производстве и индивидуальном присвоении. В диалектическом борении этих начал локализовался источник имущественной и социальной мобильности, ибо, как отмечал К. Маркс, дуализм общины служил потенциальным зародышем разложения», он суть «элемент, разлагающий первобытное экономическое и социальное равенство».
Следовательно, община являлась тем социальным пространством, где действовал механизм докапиталистического расслоения, разрушавший социальную однородность массы трудящихся индивидов. В качестве его своеобразной «пружины» выступала частная собственность на скот. Именно она порождала имущественное неравенство, которое, если рассматривать его на уровне генерализованных представлений, находило реализацию в развитии процесса отделения непосредственных производителей от средств производства и накоплении богатства на «верхнем» полюсе структуры. Далее проекция простиралась в отношения личной зависимости, господства и подчинения, обнаруживалась в нарастании и углублении социальных различий, фиксировавшихся в общественной структуре аула.
Поскольку как земледельческий, так и скотоводческий типы хозяйственно-культурной деятельности развивали относительно сложный технологический способ воздействия на предмет труда, то кооперация предполагала не просто некую механическую интеграцию индивидов, а совокупное соединение такой рабочей силы, которая имела бы достаточно жесткий набор качеств. По сути дела, это означало, что инкорпорировавшийся хозяйственный субъект должен был обладать необходимым минимумом природных свойств (здоровье, сила и т. п.), служивших физическими предпосылками для реализации индивидом его доли (его функции) в кооперации производственных процессов. Кроме того, нельзя забывать, что к этому времени в довольно диверсифицированную структуру развился комплекс требований, эволюционировавших по линии, так сказать, профессиональных стандартов. А из этого следовало, что член производственной общности обязан был демонстрировать ко всему еще и определенные трудовые навыки и способности, тот их объем, который требовался для выполнения характерных для данной системы хозяйства технологических операций [35].
Однако в специфических условиях комадной общины императивы кооперации не ограничивались только этими параметрами. Н.Э. Масанов, глубоко проанализировавший различные структурные уровни взаимодействия кочевого социума и природной среды, обнаруживал, что скотоводческая община как самоорганизующаяся адаптивно-адаптирующая система во многом функционировала по принципу так называемой дополнительности. Рассмотрим этот важный для нас момент подробнее.
По-видимому, излишне говорить, что скотоводческое хозяйство было органически включено в природные процессы, подчиняясь их закономерностям. Тем не менее, подчеркнем: антропогенное воздействие, чреватое разрушением природного равновесия, в его пределах случалось крайне редко. Экологически значимый опыт, воспроизводившийся пространственно-временной трансмиссией и аккумулировавшийся в информационных связях традиционной структуры, практически исключал возможность подобных катаклизмов, предопределяя сложную систему производственной регламентации с ее эмпирически отработанными уровнями допустимой концентрации средств производства.
Поэтому эффективность хозяйственной утилизации среды обитания зависела от оптимизации количественно-качественных характеристик средств производства, т.е. в данном случае видового состава и численности стада.
Только по достижению эмпирически заданного оптимума можно было рассчитывать на более или менее успешное решение ключевой задачи. А она, как известно, сводитесь в рамках общины к производству необходимого продукта и воспроизводству средств производства.
Оптимальный уровень концентрации фиксировался где-то в пределах 400-600 единиц скота на отару в зимний период. Как правило, к этому пределу и приспосабливала свои возможности общинная кооперация. Собственно здесь и проявлялся тот самый принцип дополнительности, о котором пишет Н.Э. Масанов. Суть его вводилась примерно к следующему. Скажем, некое хозяйство насчитывало в своей собственности 200 голов мелкого скота. Но этого, казалось бы, большого объема все равно было недостаточно для преодоления всего комплекса производственных перипетий, а, следовательно, и для обеспечения воспроизводства средств производства. Поэтому хозяйствующий субъект был объективно вынужден кооперироваться с другими хозяйствами, которые оказывались Способными своими средствами производства (своей долей скота) дополнить его до необходимого минимума. Это могли быть, например, 10-12 хозяйств с обеспеченностью скотом на каждое из них не менее чем 20-25 единиц скота. Простое сложение при данном варианте в сумме как раз и давало искомый оптимум. Хозяйство, имевшее, допустим, 25 или 30 голов «кота, могло обеспечить элементарную жизнедеятельность только в случае объединения с другими хозяйствами, средства, производства которых в совокупности позволяли дополнить недостающую часть оптимума. Одним словом, слагаемые обнаруживали самые различные вариации, но сумма их всегда тяготела к оптимуму[36].
С утратой средств производства (скота) начинался нисходящий процесс имущественной и социальной деградации производящего и воспроизводящего себя индивида. Лишаясь скота, хозяйство переставало «дотягивать» до того определенного минимума, который был эмпирически задан в данной производственной общности. А это означало, что со своей стороны оно уже не могло содействовать реализации принципа дополнительности, то есть утрачивало роль функционально значимого звена общинной кооперации. В этом случае хозяйство попросту уже не могло являться в полном объеме носителем статуса равноправного члена общины, напротив, оно обращалось в объект отторжения, то есть начинало выталкиваться из общины.
Дальнейший ход событий обретал многовариантный характер. Распространены были случаи, когда хозяйства, потерявшие часть скота, вынуждены были объединяться в новую общину - кооперацию с себе подобными, то есть с такими же обедневшими хозяйствами. Поскольку здесь величина используемых для получения приемлемой совокупности слагаемых оказывалась незначительной, то, естественно, количественный состав общины увеличивался, то есть число образовывавших ее хозяйств возрастало. Поэтому неслучайно очень часто можно было встретить аул-кыстау, где численность инкорпорировавшихся хозяйств достигала 25-30 и даже более 50 единиц. Но и там развертывались процессы расслоения, вновь приводившие к выталкиванию отдельных хозяйств за пределы общины.
В заметной мере здесь сказывалось влияние конформистских моделей общественного поведения и действовавших в их рамках социально-психологических стереотипов. Выход за пределы общины воспринимался массовым сознанием как катастрофа, как крушение социального бытия. Консервативные формы социального фетишизма подавляли всякую мысль о возможности существования в некоей иной функциональной и структурной социальной оболочке. Точно выражая эту особенность традиционного миропонимания, известный исследователь Ж. Сюре-Каналь писал: «Крестьянину очень трудно представить общество, отличное от того, в котором он живет, и еще труднее признать, что оно будет лучше существующего».
Естественно, что, пытаясь оттянуть крах и сохранить призрачную самостоятельность, то есть как-то противостоять выталкиванию из общины, хозяйствующие субъекты постоянно находились в поисках выхода из кризисной ситуации, тем более что подобное состояние представлялось им временным.
Маргинализация выражалась, в частности, в том, что работник производства, не имея возможности обеспечить прожиточный минимум только за счет своего хозяйства, вынужденно искал источники существования за его пределами, сочетая тем самым ведение собственного хозяйства с каким-либо побочным занятием.
В казахском обществе этот комплекс имел достаточно сильную традицию. И это понятно, если не забывать, что функцией общины являлись не только экономические отношения, но и родовые моменты.
В частности, относительно широко применялись саунные отношения. Скот во временное пользование и на кабальной основе (а, собственно, в этом и заключается институт сауна) мог передаваться как от собственной общинной «верхушки», так и от богатых хозяйств coседних общин или крупных скотовладельцев, ведущих хозяйство вне общины. В двух последних случаях требовалось согласие корпорации как формального субъекта общинной собственности на землю. А поскольку, как мы уже уточнили, организационно-хозяйственные функции и производство были монополизированы наиболее обеспеченными хозяйствами, то и решение здесь зависело также от них. Следовательно, общинники, вступавшие в саунные отношения даже «на стороне», не избегали зависимости от собственной верхушки.
Отчуждение доли продукта неимущим членам общины «компенсировалось» и через другие способы эксплуатации. Е.А. Полочанский наблюдал, например, следующую картину: «На зимней стоянке (аул-кыстау) находится от 5 до 15 отдельных родственных между собой хозяйств, составляющих хозяйственно-родовой аул... На территории этих аул-кыстау скотоводы-кочевники имеют также свои незначительные продовольственные посевы. Здесь хозяйственно-родовой аул оставляет на лето беднейшую часть своих членов-родственников, которые примитивно-простыми орудиями и чудовищно напряженным трудом обрабатывают землю. Здесь на работах по проведению арыков для искусственного орошения посевов и работами на полях... они обеспечивают своим «счастливым» сородичам, откочевавшим на джайляу, хлебно-зерновое продовольствие. В свою очередь более богатые и многоскотные снабжают этих «джатаков» рабочим скотом и берут с собой в кочевку их гулевой скот». Цитата ясно раскрывает, какую цену приходилось платить разорявшимся хозяйствам за тот мизерно ограниченный доступ к общественному продукту, который предоставлялся им в общине [37].
В этой связи можно было бы привести еще множество иллюстраций, отражающих многообразие и изощренность методов внутриобщинной эксплуатации. Но, во-первых, не хотелось бы повторяться, так как отношения эксплуатации более чем основательно описаны в литературе, а, во-вторых, и так ясно, что получение прожиточного минимума внутри общины было сопряжено с кабальными условиями и личностным отчуждением. Напомним, однако, что поскольку внутриобщинная эксплуатация облекалась в патерналистские формы, то на массовом уровне она воспринималась традиционным сознанием не иначе, как «родственная солидарность и помощь» и не вызывала критически адекватной реакции. Напротив, нараставшая зависимость сопровождалась неосознанно иррациональным чувством моральной признательности, чем, понятно, умело пользовались байские элементы.
Таким образом, хозяйства с резко падающим объемом средств производства до определенного предела все же могли как-то существовать, а точнее, прозябать, не покидая данной производственной общности. Такая возможность обусловливалась спецификой организации социума. В частности, далеко