К урокам иракского кризиса 2003 года
Собственно, даже географические и идейные масштабы сфер влияния Хусейна (а почему не арабский мир?), Милошевича (отчего не мир славянства или хотя бы балканский микрокосм?) и Талибана (кого объединяли талибы: всех мусульман, суннитов, шиитов, пуштунов?) явно недостаточны устойчивого воспроизведения тоталитарного стиля государственного управления (а на глубинном социальном уровне: традиционалистских норм жизнедеятельности) в контексте политических реалий современного мира.
Очевидно, что в случаях с Хусейном, Милошевичем и Талибаном американцы имели дело не с тоталитарными режимами, но политическими реликтами глобального противостояния мировых супердержав.
Отсюда и видимая легкость военных успехов Пентагона в Югославии, Афганистане и Ираке, являющаяся, на самом деле, результатом несложного информационного фокуса: вначале мировое общественное мнение убеждали в могуществе неугодных Вашингтону “тоталитарных режимов”, а затем, серией “точечных” ударов сметали их с политической карты мира.
Истинный источник побед американского оружия в конце XX- начале XXI вв. – повсеместное и глубокое отчуждение власти от народа, порожденное вакуумом реальных (отражающих коренные интересы масс) идеологий и мировым процессом глобализации. И значит, генеральное направление поиска “асинхронного ответа”, вооруженному достижениями НТР, глобализму на самом деле, лежит в области гуманитаристики, но только не сфере исторической или религиозной традиции, но в тех направлениях гуманитарной мысли, которые опираются на современное видение общечеловеческих проблем. Преодоление хайдеггеровского “постава” обусловлено синтезом новых мировоззренских парадигм.
Тем не менее, понятно, что весной 2003 года ликвидация режима Саддама Хусейна – точнее сказать: его администрации - вполне могла быть осуществлена в режиме “блицкрига”.
Отчего же российские СМИ раздували (и продолжают распространять!) слухи о неудах Пентагона в районе Месопотамской низменности, северного и северо-восточного хребтов Армянского и Иранского нагорий (о провале политической составляющей этой акции мы пока не говорим - ведь даже если принять во внимание, что пребывание американских “командос” в Мосуле. Киркуке, Эль-Искандарии или Неджефе действительно не отличается большим комфортом, разве то обстоятельство, что США позволили втянуть себя в долговременный вооруженный конфликт, не дождавшись окончательного урегулирования ситуации на Балканах и в Афганистане, не развязывает руки Смоленской площади в решении насущных – в свете концепции многополярного мира - интеграционных проблем?)
Думается, что минорные ноты в прогнозе военных событий весны 2003 года, транслируемые российскими масс-медиа и по сию пору, явились отражением психологического фактора неудовлетворенности российской политической и экономической элит развитием политических процессов в мире.
Дело в том, что примерно с начала 90-х годов стрежневым направлением российской внешней политики стало систематическое уклонение от занятия реальной позиции в решении крупных международных проблем. Историческим образцом политики самоизоляции эпохи “позднего Горбачева” и, отчасти (если не принимать во внимание декларативные демарши, рассчитанные, скорее, на пропагандистский, нежели дипломатический эффект) Ельцина являлась внешнеполитическая программа князя А.М. Горчакова, который в 50-60-е годы XIX столетия сформулировал принцип невмешательства государства Российского в международные дела, не имеющие непосредственного отношения к насущным внешнеполитическим нуждам. Следуя этому принципу, к 70-м годам XIX в., путем установления многообразных союзнических отношений и широкого использования противоречий между мировыми державами, Россия не только полностью восстановила международный престиж, утраченный в результате ужасающей Крымской катастрофы, но и осуществила значительные территориальные приобретения в районах Средней Азии, Южного Урала и Дальнего Востока.
Как известно, рубеж тысячелетий государство Российское встретило в исторических границах XVII-XVIII вв.; сегодня экономика, наука, вооруженные силы, социальная сфера, общественная жизнь современной России находятся в состоянии близком к агонии.
Неудивительно, что в этих условиях направление внешней политики, разработанное (и апробированное!) А.М. Горчаковым, многим - см., напр., материалы “круглых столов” Института стран СНГ - представляется единственно возможным.[iii] [iii]
Далее. Еще в ходе военных действий в Ираке российский политолог Сергей Марков сравнил действия Белого Дома с реакцией великана, заснувшего в посудной лавке и внезапно обоженного сигаретой. Неверная ассоциация!
Разумеется, события 11 сентября оказали известное влияние на поведение США на международной арене в 2002-2003 годах. Особенности географического положения США, многолетняя политическая практика “изоляционизма”, весь ход истории Соединенных Штатов убедили американское общественное мнение в незыблемости гарантий личной безопасности своих сограждан, породили иллюзию безнаказанности американских политиков за поступки совершаемые вне пределов Северо-Американского континента. Трагедия 11 сентября 2002 года подвергла эту иллюзию суровому испытанию. Американское общество было повергнуто в шок (вот отчего “Шок и трепет”! – что “получили”, то и “возвращаем”!), внезапно обнаружив себя объектом террористической атаки. В лице Вашингтона был брошен вызов всей системе международной безопасности, основным принципам мироустройства, сложившегося после крушения Советского Союза. Наконец, если употребить обобщенные категории, терракты на Манхеттене поставили под сомнение преимущество развитых технологических цивилизаций над цивилизациями, опирающимися на историческую и мировоззренческую традиции, в том числе и апологизирующие сугубо человеческие качества: силу духа, стремление к справедливости, веру в нравственные идеалы.
Как известно, непосредственным поводом для вступления США в Первую мировую войну стало торпедирование германской подводной лодкой гражданского американского судна. Вторая Мировая война началась для Америки атакой японских ВМС на тихоокеанскую военную базу Перл-Харбор. И в начале XXI века, гражданские самолеты, управляемые мусульманскими террористами, превратили в груду пыли и щебня Международный Торговый Центр в сердце страны, осуществили нападение на ряд других общественно-значимых сооружений.
Отчаянно-дерзкий вызов мусульманских экстремистов не мог быть оставлен без последствий. Америка, в том числе, и в силу особенностей национальной ментальности (но и из стремления утвердиться в только что обретенном качестве мирового лидера!) была вынуждена в срочном порядке приступить к организации ответного удара.
И вот в этот момент, в самые первые часы после террористической атаки на Манхеттене на экранах российских телеканалов появилось уверенное лицо Владимира Путина, который произнес всего только две существенные фразы: “война международному терроризму!” и “Афганистан”. И как результат, единым махом, решил две наиболее острые в тот момент проблемы российской внешней политики: получил “карт-бланш” (“война с международным терроризмом?” - овации в Лондоне, Тель-Авиве, Китае, Балканском анклаве!) в наведении порядка в Чечне и перенаправил мощь уязвленного имперского самолюбия Соединенных Штатов на укрепление южных рубежей СНГ.
Так и видится улыбающийся портрет Горчакова, одобрительно подмигивающий фотографии Путина!
Тем не менее, очевидно, что к началу иракского кризиса острая фаза приступа инфернального ужаса (кстати, если кто не слышал, terror от лат.: ужас) в Вашингтоне уже миновала.
Разумеется, мы не знаем, какие именно эмоции обуревали обитателей Белого Дома к началу зимы 2002 года. Мы не знаем этого досконально. Но можно предположить, что в этот момент, наряду с остаточными проявлениями военной истерии, Вашингтон испытывал щемящее чувство имперского стыда за безоглядную готовность “таскать каштаны из огня” для Китая и России. Думается еще, что в декабре-январе 2002-2003 гг. лично у Буша-младшего наблюдались спорадические “позывы” к укреплению несколько подмоченной интеллектуальной репутации “техасского рейнджера”, продемонстрировавшего безоглядную готовность размахивать кольтом по указке из Москвы. Можно предположить, что именно в такой психологической атмосфере и состоялся приснопамятный разговор авторов “Шока и Трепета” с сыном инициатора “Бури в пустыне”, завязалась иракская авантюра!
Скорое крушение саддамовского режима поставило под сомнение горчаковскую линию российской внешней политики (пока Москва салютовала победителям Талибана, Вашингтон, как оказалось, вытачивал регулирующую заслонку у источника основных поступлений в российский бюджет). Установление американского контроля над иракскими нефтяными вышками дискредитировало (по крайней мере, положило этому начало) горбачевскую концепцию многополярного мира.
Когда у человека отбирают хлеб, он, говорят, сохраняет способность к выживанию в течение нескольких месяцев (а в отдельных случаях - вспомним отечественную историю! - даже выражает готовность примириться с обстоятельствами). Когда гуманитария лишают выпестованной идеи, если моралиста упрекают в антиобщественном поведении, когда, наконец, в науке доказательно опровергают апробированную методику, интеллигенты, как правило, впадают в ступор и какой-то период продолжают действовать, что называется, по инерции.
Помимо остального, концепция многополярного мира являлась, чем-то вроде фундамента самоуважения российского политикума, включая руководителей масс-медиа, “горбачевского призыва”: как же, потерпев поражение в “холодной войне”, они тщились сохраниться, не в качестве идеологических рупоров “цивилизованного мира”, но в виде политической элиты одного из столпов постсоветского мироустройства (впрочем, и сама концепция была не так плоха!). Драматический опыт участия России в югославских событиях, фактическое устранение российской дипломатии из процесса арабо-израильского урегулирования, наконец, очевидный дипломатический успех на афганском направлении приучили российских дипломатов к мысли об эффективности горчаковского метода решения внешнеполитических проблем.
Полководцу действующей армии трудно отличить победу в крупном сражении от перелома в ходе военной кампании, стратегическое поражение от тактического (это за него, как правило, в последствии делают мемуаристы). В такие моменты особенно велик соблазн выдавать желаемое за действительное.
Что и продемонстрировали российские СМИ в период иракского кризиса!
В целом можно сказать, что иракские события стали серьезным уроком для международного сообщества. После крушения саддамовского режима, стало понятно, что ни дипломатическое лавирование, ни обращение к международному праву, ни прямая апелляция к наднациональным институтам не являются в современном мире эффективным инструментом сдерживания международной агрессии. Сегодня ни одно государство планеты, включая европейские страны, не гарантировано от повторения судьбы Аль-Джумхурии аль-Иракии, СФРЮ или Афганистана: вчера Белый Дом обвинил в производстве оружия массового поражения Багдад, днем раньше - предъявлял Украине претензии в продаже Хусейну зенитных комплексов “Кольчуга”, а завтра - вполне вероятно! – объявит диктаторскими режимы в Пхеньяне, Тегеране или Минске. Иракский кризис обнаружил, что в ответственные моменты принятия решений Вашингтон более не намерен считаться с позициями своих союзников по НАТО, что в современном мире никто не обладает индульгенцией на выживание, что Пентагон и Овальный кабинет отныне желают разговаривать с международным сообществом с позиции силы.
С другой стороны, - и здесь я солидарен с позицией Сергея Евстратова – продемонстрированная (в который раз!) в ходе иракского кризиса технология правового нигилизма создала серьезные предпосылки для формирования, так называемой, “правовой плазмы” – социального феномена, который, в отличие от “правового вакуума”, имеет много структур, маркированных, как правовые, но, в и динамике, проявляет себя, как стихия хаотичная (устремленная к хаосу), все более нечеткая, все менее управляемая. (Яркий пример тому – технология “двойных стандартов”, применяемая в Европейских интегративных структурах, что, впрочем, не дает основания для апологизации и самой обоснованности правовых систем в странах СНГ, основанных на лжи и насилии, как методах реализации политической воли, а вместе манифестируют планетарный процесс социальной энтропии).
Какие ресурсы планетарный политикум в состоянии противопоставить утратившей ощущение реальности супердержаве? Первое, что приходит в голову - кооперацию.
Неслучайно, ближайшим следствием иракской авантюры стала практически беспрерывная череда саммитов лидеров стран СНГ и Европейского Содружества весной-летом 2003 года. Очевидно, что иракский кризис стал катализатором интеграционных процессов в Европе (рекрутирование новых членов ЕС из числа стран Восточной Европы) и на постсоветском пространстве. Нужно сказать, что российские и европейские СМИ довольно скудно – что, впрочем, понятно! - освещали встречи глав государств в Краснодарском крае, в Подмосковье и на Средиземноморском побережье Европы. Однако общий смысл разговоров президента Путина с партнерами по СНГ нетрудно разгадать: наверняка на этих встречах речь шла о развитии сотрудничества в рамках Содружества, в том числе, и в оборонной сфере; безусловно, изучался вопрос, в какой мере российская политическая и экономическая элиты готовы “делится” ресурсами, доставшимися после им распада СССР.[iv] [iv] В Европе же, надо полагать, обсуждался вопрос: на какой платформе проводить интеграцию сколков политического могущества Советского Союза: европейской или евроазиатской?
Апофеозом дипломатической активности лета 2003 года явился переговорный марафон в период празднования 300-летия Санкт-Петербурга – раут, на котором Джорджу Бушу-младшему была отведена роль запоздавшего гостя: ему вроде бы были и рады, но все основные вопросы к моменту его прибытия – в том числе, такой важный, как соглашение России и Великобритании о строительстве газопровода через Северное море (прямой удар по англосаксонской коалиции!) – оказались уже решенными. Внимательный телезритель мог заметить, некоторую неловкость, которую испытывал американский президент в Петербурге и во время последующего вояжа по Европе. И это вполне естественно: практически “на глазах” американской дипломатии происходило слияние двух интеграционных потоков - рамках ЕС и в рамках СНГ, – а мировая супердержава, только что состоявшийся победитель “ключевого звена” “оси зла”, оставлялась за “скобками” этого процесса (чем не Берлинский конгресс 1878 года?)!
Справедливости ради нужно отметить, что дальнейшее развитие интеграционных процессов в рамках СНГ и ЕС, получившее дополнительный импульс в результате иракского кризиса, далеко не очевидно: будучи сущностно различными, евразийский и европейский интеграционные процессы переплетаются, и, как бы, накладываются друг на друга, что, с одной стороны, порождает известную сумятицу в головах постсоветских (о Восточной Европе и Балтии мы сейчас не говорим!) лидеров – к кому примкнуть: к “родным” (Россия) или “богатым” (Европа), а с другой, - оставляет отрытым вопрос о том, насколько включение постсоветских государств в орбиту влияния ЕС и НАТО будет способствовать эффективности этих организаций. В тоже время, на самом деле, вчерашние “национальные кадры” советской номенклатуры вполне устраивает роль аутсайдеров, как европейского, так и евроазиатского проектов интеграции, факт разно направленности которых успешно используется ими в целях обогащения в ходе незавершенного перераспределения национальных ресурсов. Можно смело утверждать, что после иракского кризиса господ Кучму и Назарбаева, Ниязова и Шеварнадзе обуревают противоречивые чувства: с одной стороны, они испытывают понятное желание укрыться от непрогнозируемой американской дубинки под российским ядерным “зонтиком” (ясно, что, в случае конфликта с Америкой, Европа не готова гарантировать безопасность Грузии, Армении, Киргизии или Казахстана; Россия же в ближайшие семь-восемь лет, скорее всего, сохранит относительный атомный паритет с США!)[v] [v], с другой, - им трудно избавиться от привычной боязни присутствия крупного иностранного (российского или европейского – неважно!) капитала в контексте перераспределения советского наследства. Кроме того, очевидно, что в стратегическом плане, ни Москва, ни Париж, ни Берлин, ни Рим (между которыми, кстати, - т.е., между Берлином и Римом - уже после иракских событий разгорелся, впрочем, вполне “домашний” дипломатический скандал) не собираются отказывать Вашингтону в роли мирового гаранта постсоветсткого мироустройства.
Одновременно, - ходом самих вещей (что американцы не понимают!) - не до конца продуманные действия Пентагона в Ираке немало способствовали повышению международного авторитета Москвы (негативный фактор, укрепляющий миф об эффективности горчаковского направления внешней политики!);[vi] [vi] что провоцирует Штаты - вспомним демарш посла А.Вершбоу о снятии охраны с российского посольства в Тегеране (и это в момент подготовки встречи “в верхах”!) - на ответные дипломатические ходы. Между тем, сегодня, пусть ненадолго, Москва объективно играет роль крупного центра международной политики и только от нее самой зависит, в какой мере она использует это обстоятельство для решения насущных внешнеполитических проблем.
Summa summarum
Ничем не спровоцированная атака Соединенных Штатов