Депортация крымских татар: историко-правовой анализ
В Севастопольском, Балаклавском и Симферопольском районах также были случаи, когда людей привозили на кладбища, и здесь предварительно говорилось, что предстоящий расстрел будет лишь повторением немецких акций над евреями.
Но не везде приготовления к групповой казни заканчивались таким образом - людей, в самом деле, стреляли. В Капсихоре местных татар "согнали в табак-сарай, и кто-то из солдат просто так, издеваясь, решил посмотреть, как люди будут падать от автоматной очереди. Таким образом, убили четырёх людей" ("Кърым", 17.05.95). В Ускуте "один из стариков, Куртсеит Ибраим, которому шёл седьмой десяток лет, спросил: "Что вы хотите с нами сделать? Я отец четырёх сыновей, которые защищают Родину в рядах Красной Армии. Я жду своих сыновей, а вы сгоняете нас, как фашисты, и хотите уничтожить. Я никуда не пойду!". В это время раздался выстрел, и старик рухнул на землю. Труп старика закопали в навоз.
Ещё одним видом издевательств был запрет согнанным на место отправки покидать его по любой причине, между тем как ожидание транспорта длилось часами. Крымским татарам вообще свойственно обострённое чувство стыдливости, особенно характерно оно для людей старшего поколения. Поэтому необходимость справить нужду среди бела дня, на площади, на виду у всех односельчан, причиняла им жестокие муки. А красноармейцы, стоявшие в оцеплении - смеялись. Запомнились и другие виды издевательств: у татарина-фронтовика Муртазы Асанова, недавно вернувшегося домой, в деревню Янджи Коккозского района, отобрали и разбросали костыли и так далее.
Национальную мораль крымских татар оскорбляли и иными способами. Нередко женщины во время сборов к отправке теряли сознание от одного вида издевательств над детьми и стариками. Тогда их молодых и старых волочили за ноги в бесстыдном азарте вдоль улиц молодые парни-солдаты, затем раскачивали, ухватив за руки и за ноги, и забрасывали, гогоча, в кузова - так было не только в Узунджи Балаклавского района. В Гурзуфе девушку-татарку солдаты избили до беспамятства только за то, что она умоляла отдать её швейную машинку ("Кърым", 17.05.95).
Над верой тоже издевались. Воины отбирали Кораны (излишне повторять, что по собственной инициативе, в Положении об этом ни слова), исключительно для того, чтобы на глазах стариков бросать священные книги в уборные и хохотать над слезами верующих ("Къасевет", №22, 16). Вы замечаете, что смеху в то утро было много? Каратели, в самом деле, веселились от души.
1.Д Мародёры штатские и в погонах
В упоминавшемся Постановлении 11.05.1944 г. местным властям в п.2 предписывалось принять у депортируемых "оставшееся" на месте имущество, здания, надворные постройки, мебель и приусадебные участки, весь продуктивный и молочный скот", а также домашнюю птицу, сельхозпродукцию, тягловый и племенной скот ("Авдет", 16.05.91. При этом в п.5 исполкомовцам и сельсоветчикам предлагалось выписывать крымским татарам некие "обменные квитанции" за это добро, с тем, чтобы уже на местах поселения производить "выдачу спецпоселенцам муки, крупы и овощей в течение июня-августа [1944 г.] …бесплатно в расчёт за принятую у них в местах выселения сельхозпродукцию и скот. Как было видно из предыдущего текста, этот пункт был не то что нарушен - его игнорировали, опять-таки "бесстрашно" выступив против подписавшего Постановление Сталина.
Возникает закономерный вопрос: а куда же делось всё это богатство, которое по совокупности вполне можно определить как национальное достояние? Ведь фактически его не только не оприходовали, как было указано, но и нарушили это указание повсеместно и нагло, в открытую. Ответ лежит на поверхности - это народное достояние было сознательно передано в грязные лапы мародёров военного времени. Цель этого феномена не вполне ясна, это могло быть сделано и для дополнительного развращения совковой массы, и для облегчения неизбежного переселения с севера, и в дальнейших видах национального отчуждения между жертвами депортации и их незваными "наследниками", а возможно, работали все перечисленные факторы в совокупности. Важно другое - сам факт этого преступления, которое эхом откликается и в наши дни, и которое никто не собирается исправлять уже более полувека.
Это было мародёрство государственное. Но нога в ногу с ним шло бытовое, так сказать, всенародное и всеохватное мародёрство; это был вид массового энтузиазма, не нуждавшегося в искусственном взвинчивании. Хотя справедливости ради отметим, что окунулись в эту мерзость первыми не российские жители Крыма. Почин положили красноармейцы, выгонявшие хозяев к кузовам зелёных "Студебеккеров" и лишь после этого принимавшиеся грабить татарские дома и целые кварталы. Впрочем, иногда не выдерживали (или опасались конкуренции со стороны не высланных соседей) и начинали настоящий налёт до отправления машин, не стесняясь хозяев.
Они отбирали всё, вплоть до детских скрипок (Дерекой), обыскивали, заставляя поднять руки, обезумевших от горя, беспомощных людей в поисках каких - то ценностей, в том числе в сараях и шалашах дотла сожжённого немцами Кучук-Озенбаша, в Буюк-Ламбате и др., это вообще было повсеместным явлением. Наши солдаты начали выламывать двери, брать оставшиеся вещи и отправлять их посылками по почте к себе домой. Брали даже наволочки от подушек, всё вокруг было полно от пуха и перьев. Где были пчелиные улья, туда солдаты, надев противогазы, шли брать мёд. Коров, овец и коз отвязали, они стали ходить по селу. Некоторых из них солдаты резали и ели. Наши земляки во время оккупации спрятали от немцев ценные вещи, закопав их в огороде или сарае и сверху посадив картофель или что другое. Немцы это не нашли. Советские же солдаты, вооружившись железными прутьями, находили эти тайники. До этой хитрости фашисты не додумались, а наши догадались. Более всего меня возмутило это. Ведь как радовался народ, что наши солдаты пришли…", рассказывает Асан Усеинов из Узунджи Балаклавского района.
Когда солдатня, пограбив вволю, сытно отвалилась, в истории великого мародёрства наступил второй период, штатский. Его главное действующее лицо - нетатарское население Крыма. Но, как почти всегда случается, между этими историческими периодами был переходный этап. На его протяжении красноармейцы отбирали у татар имущество "бескорыстно", с тем, чтобы тут же передавать его близким им по крови жителям полуострова.
Вот два типичных примера. В Гурзуфе солдаты, ворвавшиеся в дом татарской женщины, "отобрали [у неё швейную] машинку и отдали соседке" ("Къырым", 17.05.95,3). В другом месте, уже после того, как жителей согнали на площадь, "родители послали нас домой, чтобы детям что-нибудь сварить в полевых условиях. У нас дома квартировала русская женщина, беженка из Кубани, она уже заселилась в наш дом, [т.е. заняла хозяйские комнаты - В. В.] и находящимся там же солдатам готовила из наших продуктов обед. Они нам не разрешили ничего брать и сказали: "Вам там дадут". Кто-то [из односельчан] донёс конвоирам, что мы взяли очень много с собой, конвоиры обыскали несколько семей, в том числе и нас, и многое, что нужно было на дорогу, отобрали, и жаловаться было некому".
В Эски-Орде (н. Лозовое) солдаты не позволили взять с собой ничего: "Зачем берёте, скоро вернётесь!". Но когда увидели, что люди выносят по полмешка зерна, то от слов перешли к делу - продукты отобрали, "ни грамма не дали взять, пинками выгнали". В Ай-серезе не только продукты и вещи отобрали, но "не дали туфли одеть"; то же случилось в Уркусте, у 8-летнего Наримана Гафарова отобрали одеяло, которое ему поручила нести его мать. Последний побор производился уже на железной дороге, прямо перед посадкой в вагоны. Там военнослужащие делали ещё один обыск "начисто" и, отобрав наиболее ценные, с их точки зрения, вещи, "увозили их с собой".
Кое-где ограбление жертв стремились поставить на государственные рельсы. Так, в Корбекуле накануне 18-го мая было созвано комсомольское собрание (татар-комсомольцев, понятно, не пригласили), где молодёжь обязали в день депортации ходить по дворам и заколачивать окна и двери, запирать их на замки, "чтобы не разворовали" до поры до времени. Потом прибыли НКВДэшники из Алушты на нескольких машинах, собрали всё ценное, что удалось сохранить, и вывезли в Шуму. Там для сбора награбленного использовали колхозные складские помещения. Оттуда почему-то забрали и вывезли в сторону Симферополя только половину, остальное забрали местные жители.
Итак, после карателей, за дело взялись десятки тысяч "добрых" соседей. В Стиле и Кореизе коров и иной скот выводили из крымско-татарских домов, не дожидаясь отъезда хозяев, прямо на их глазах ("Къырым", 17.05.95). То же наблюдалось в Унгуте, причём одновременно со скотом вывозили мебель и другие вещи - всё это видели сидящие на площади коренные унгутцы. Единственная русская на всю Никиту "бабушка жила одна. Не знаю, может быть, она где-то работала. Она сразу "приобрела" наши одеяла, швейную машинку, чужую корову". В Симферополе (ул. Курцовская, №16) крымские татары "не успели отъехать от собственного дома, как сосед, старый, глухонемой человек, перелез через забор и стал рыться в нашем дворе, даже развязанная собака не остановила его". Представляете себе картину, читатель: в кузове машины сидят люди и смотрят, как под лай их пса старый добрый сосед спокойно сортирует ваше трудом нажитое имущество…
В других симферопольских кварталах нетатарское население 18 мая также не сидело, сложа руки. Они выносили из квартир депортируемых более дорогие вещи - известно, что в городах в среднем все жили обеспеченнее, чем в крымско-татарском сёлах. В отдельны пригородных чисто татарских дворах велись настоящие "раскопки", вероятно, такая практика была позаимствована у красноармейцев, которые в этом были специалистами. Высылаемые смотрели на этих людей с лопатами удивлённо: "Весь двор перерыли, искали, что - не понятно".
В Ханышкое маленькой девочке позволили от машин сбегать домой за забытыми вещами. Когда она вошла в двери, то увидела, что там "всё было перевёрнуто вверх дном, и уже кроме кроватей, стола и шкафов [т.е. кроме того, что нельзя было унести сразу, в руках - В. В] ничего не было, всё растащили… Во дворе сильно выла наша собака Сента, овчарка, в курятнике курей уже не было, кто-то присвоил". Вообще, детская память удерживает такие детали, что взрослыми быстро забываются: лай собак, мяуканье кошек, мычание коров по всему Кизил-Ташу, "крик и горестный плач прощающихся людей. Сосед дядя Петя тащит к себе домой нашу корову, недавно отелившуюся" ("Къасевет", №22, 16). Причём всё это делалось не скрываемой радостью: в Ай-Серезе соседи растаскивали татарское имущество с песнями. Запомним этот факт, мы к нему ещё вернёмся.
Тогда же началось переселение в лучшие из крымско-татарских сельских домов. Маломощные новые хозяева занимали справные усадьбы "крепких" крестьян-татар, вступая во владение хозяйством, бывшем, что называется, "на ходу" (этого "хода", как правило, хватало ненадолго, чужое добро в большинстве случаев на пользу не пошло). Как признавали и мастера большевистской пропаганды тех лет, когда прибыли первые переселенцы с севера, то увидели, что в Крыму "деревни были опустошены и артельное добро разграблено" - понятно, кем (Горный,150). Впрочем, не везде - были же среди соседей татар и крепкие, бережливые хозяева: Айше Пинка, вернувшаяся в родной Корбекуль в 1970-х, рассказывает, что "в нашем доме всё сохранилось, вплоть до зеркала и той же посуды в буфете".
В городах тогда, как и до войны, сохранялся "квартирный вопрос". Его суть была в том, что многие переселившиеся в Крым в 1930-х гг. жили в самостоятельно построенных на окраинах хижинах (такие "Нахаловки", "Шанхайчики" и пр. были почти в каждом городе), в рабочих бараках, коммуналках, просто в тесных квартирах. Поэтому в опустевшие татарские квартиры (не только в центре) горожане переселялись стихийно и массово. Свидетели рассказывают, что в эти майские дни и ночи нарасхват были грузовые извозчики, "линейщики" и тачечники, обычно часами дремавшие на базарах.
Особо стоит сказать о мельком упоминавшихся переселенцах с Кубани и всего Краснодарского края. Они стали массово прибывать в Крым ещё в 1943г., спасаясь от жестоких боёв в мирной, то есть оккупированной зоне по эту сторону Керченского пролива. Эти люди находили кров, прежде всего в сёлах, где "в те тяжёлые, трудные дни почти каждый крестьянин приютил одну семью из беженцев. Татары делились не только хлебом, но и своим домом. А когда крымских татар выслали, они остались жить в татарских домах, где поныне живут".
Всё это - и захват жилищ, и особенно откровенное мародёрство проще всего объяснить заразой стяжательства и жадности, извечно дремлющем в грешном человеке. Однако сама манера наглого грабежа прямо на глазах и без того придавленных страшной бедой коренных жителей сёл и городов (то есть демонстративного и вызывающего насилия), очевидно, было проявлением и другого, также пробудившегося в эти дни вируса, а именно вражды к "чужим", что бывало и в более спокойное довоенное время. Это остро почувствовали жители степной акмечетской глубинки, когда их автоколонна проходила по евпаторийским улицам: "жители города, кто шёл на работу, кто - на базар. Но никто не подымал голову, не посмотрел в нашу сторону, они двигались как живые трупы". Да и в родных местах соседи, как правило, даже не подходили попрощаться, храня ледяное молчание. В Шуре (Бахчисарайский район)"было16-17 нетатарских семей, но 18-го ни один человек [из членов этих семей - В. В.] не вышел из дому, не спросил, может, нужно чего…". В некоторых городах такое отношение проявлялось ещё ярче: в открытые машины, идущие к железной дороге, в плачущих, перепуганных детей и придавленных нечеловеческим горем женщин, и стариков с тротуаров летели камни.
И это были обычные, вполне мирные люди. Что тогда говорить о тех, кто вызвался быть добровольным помощником карателей в погонах? Представьте себе картину: окрестности Капсихора, девочка 10 лет и её мама идут по просёлочной дороге из Кара-Гёла домой. Их догоняют двое таких вооружённых штатских патрульных, парень и девушка. Девица, абсолютно не вникая в суть дела, но, видя, что перед ней крымские татары, произносит уже готовый приговор: "К немцам бежали? Давай прикончим их и дело с концом!" ("Къырым", 17.05.95). Напомним, что действие разворачивается 18 мая, когда немцев в Крыму давно не было. Такие же добровольцы из среды диаспоры участвовали в облавах на коренных жителей, которые в те дни прокатились по горам и лесам полуострова. Впрочем, их добычей не стал, кажется ни один человек - основная масса народа отправилась в бытие ссылки вполне дисциплинированно (об оставшихся в Крыму ниже).
По отношению к этим 20 тысячам соучастников одного из самых страшных видов преступлений - против человечности - нужно усвоить одну истину: никого из них, охотившихся на людей, как на диких зверей, Сталин не заставлял и не мог заставить ненавидеть татар столь лютой ненавистью. Не было после немцев и какой-то антитатарской пропаганды, способной "воспитать" такое чувство. Оно вышло из глубины собственного подсознания этих людей, где, очевидно, долго находилось в состоянии какого-то анабиоза. И наоборот, никто не заставлял и не мог заставить русских проявлять к жертвам геноцида простое человеческое сочувствие, когда оно было - то шло от сердца, и проявить его было так легко и просто. Лейтенант Красной армии Ирина Пискарёва, квартировавшая у Джеппарова Абдурешита, "забросила (лично сама) два мешка пшеницы [в машину], что и спасло от голодной смерти" всю его семью - запомним её светлое имя!
И ещё одно не вполне обычное явление, отмеченное в селениях, где русские, украинцы или греки жили среди крымско-татарского большинства. Эти люди (в отличие от своих городских соотечественников, живших, более обособлено) давно сроднились с основной массой сельчан. Они свободно говорили по-татарски, тесно общались семьями, короче это была малая модель того, старого Крыма, чудом уцелевшая с ещё доекатерининских времён вместе с другими местными традициями. В этих сёлах (возьмём в качестве примера тот же степной Ак-Баш) оставшиеся после депортации русскоязычные жители часто не выдерживали наступившей внезапно страшной пустоты. Они бросали малые эти деревни и уезжали в города или другие, крупные сёла. Рассказывают, что перед этим "старики ходили по деревне, обнимая заборы татар, и плакали".
С чувством искреннего удовлетворения отметим, что и в городах, среди русских соседей татар находились откровенно сочувствовавшие изгнанникам. Можно было бы назвать, кто, невзирая на риск получить 5 лет тюрьмы, бескорыстно принимал у себя иногда "незаконно" оказывавшихся в Крыму татар (среди них была и мать автора). Но гораздо больше было помогавшим татарам найти друг друга после депортации. Это делалось по переписке: "Я однажды решила написать письмо подруге Фаине в Бахчисарай с просьбой, если кто-то из наших татар напишет ей, чтобы она выслала адрес. Глядя на меня, и другие взялись писать письма знакомым или соседям, оставшимся в Крыму, в надежде, что через них можно будет разыскать нынешнее место проживания родственников. Так оно и случилось, оказывается, сия гениальная мысль посетила не только меня одну. Прошло немного времени, и стали мы получать письма из Крыма с адресами родственников. Благодаря такой переписке многие татарские семьи соединились со своими родными и близкими, хотя это было ох, как не легко".
Увы, добрые эти поступки тонут в океане шовинизма и ненависти, буквально затопившем полуостров и коренных его жителей. Установилась какая-то модель, которой старалась подражать вся диаспора. Вероятно, на тех, кто открыто отказался от мародёрства, выломался из общекрымской картины, смотрели как на людей подозрительных, как на каких-то отступников, что ли. Конечно, позже деятельность НКВД была подвергнута официальной критике (оставшейся почти без последствий для бывших преступников), а потом вообще все грехи стали валить на чекистов, как будто они - не часть своего народа, а некие сверхнациональные выродки. Хотя именно в "крымском случае" есть возможность назвать не только чекистов, но и народ, их поддержавший не криками на собраниях, а делом. И, кроме того, назвать не чекистов, а вполне ординарные армейские части, которые, не менее активно участвуя в депортации крымских татар, покрыли несмываемым позором и себя и свой народ. Запомним же навечно и эти, названные по именам, части и полки народной Красной армии. Это были: 25 Кутаисский стрелковый полк, 170 Нальчикский стрелковый полк, 144 отдельный стрелковый полк с отдельной снайперской ротой, два батальона 211 стрелкового полка, 36 мотострелковый полк, 221 и 224 отдельные стрелковые батальоны 25 стрелковой бригады Украинского округа, 1, 2 и 10 полки 1-й мотострелковой дивизии, переброшенные в Крым из Москвы. ("Авдет", 16.05.91).
1.Е Посадка в эшелоны
Посадка в спецпереселенческие эшелоны не всегда происходила чётко в сжатый срок. Из-за нехватки подвижного состава на отдалённых станциях люди должны были проводить под открытым небом, на площадях своих сёл, под неусыпным надзором конвоев сутки, а то и двое.
Что же касается того отрезка пути, что лежал между порогом родного дома и дверью вагона, то все свидетели согласно называют самым трагичным насильственный разрыв семей. И это было далеко не случайно, что подтверждается не только частотой таких случаев, но и совершенно явным стремлением карателей искусственно перемешать и перепутать "людской материал" таким образом, чтобы он оказывал своим палачам как можно меньше сопротивления - известно, что ненарушенные, спаянные семейные ячейки гораздо устойчивей в любых испытаниях. Напротив, их осколки не способны не только на сопротивление мучителям, но и взаимопомощь для самосохранения, выживания, которые могли существенно снизить результаты геноцида. Иных, объективных причин такой "перетасовки" не было, напротив, задача этой тактики была всем очевидна даже тогда.
"Наше выселение было заранее тщательно подготовлено таким образом, чтобы даже соседи и родственники не попали в одно место назначения. Так, уже при посадке на грузовики и на железнодорожной станции в вагоны всех тщательно перемешивали с разными деревнями. Даже нашу родную бабушку разместили в другой вагон, сказав, что на месте встретитесь. Это уже было начало геноцида, чтобы близкие не могли оказывать друг другу помощи". Между тем, размещение в ином, даже соседнем вагоне, могло практически означать разлуку с близкими навсегда: эшелоны в пути переформировывались, а по прибытии в Среднюю Азию вагоны отцепляли от них по одному на разных станциях вдоль маршрута следования, по какому-то, для простых смертных недоступному плану.
Итак, размалывание семей начиналось ещё в родных деревнях. Дерекойцев "погрузили в грузовики почему-то с дальними соседями [то есть из других деревень - В. В.], а наших близких, родных и соседей также раскидали по другим машинам". В Стиле подавали по три машины за раз. "Родители попадают на одну машину с вещами, дети на другую или наоборот. Эти три машины трогаются вместе, но когда заезжают в Бахчисарай, то там стоят регулировщики с флажками и направляют две машины в город, одну на станцию в Сюйрень. Когда машины друг от друга отходят, начинаются крики, дети зовут своих матерей, но бесполезно, потому что эшелоны в разных местах. Когда подъезжают к станции, одну машину - на один эшелон, другую - на другой, снова крики: дети попали на эшелон, родители - на ту сторону. Родители хотят присоединиться к детям, тут уже наши освободители-солдаты этих прикладом в спину возвращают в свой вагон - обратно крик и плач. Поэтому из одной деревни попали в разные края: Урал, Сибирь, Узбекистан, Казахстан. … Даже был случай - полмашины грузят, вагон полный, полмашины в другой вагон эшелона, поэтому семьи на две-три части делятся. На просьбу получишь приклад".
Повторяем, это было жёсткое правило: родителей всеми мерами старались отделить от детей, отчего впоследствии сын мог попасть в Узбекистан, а мать - а Марийскую АССР, именно по этой причине "люди долгие годы искали друг друга. Есть и такие, что до сих пор неизвестно об их судьбе. Моя двоюродная сестра из Алушты была с грудным ребёнком. Муж был на войне. Её судьбу до сих пор никто не знает", пишет Хатидже Гадол-Ресулова.
Многих симферопольцев почему-то вывезли на машинах не на городской вокзал, а в Сарабуз. Там "в степи стояли товарные вагоны, рядом цепь солдат с автоматами и овчарки,… Грязно ругаясь, солдаты и офицеры стали всех загонять в вагоны. В суматохе терялись дети, солдаты хватали их и грузили в вагоны, не разбираясь там ли их мать, лишь бы быстро закончить погрузку" ("Къасевет", №22, 17). Жителей Эски-Орды гнали пешком через спящий Симферополь не на вокзал, а к платформе близ совхоза Дзержинского.
Последний перед депортацией день был субботним. Многие сотни людей накануне выходного отправились в путь, чтобы попасть с утра на базар, навестить родных и близких в соседних сёлах или не совсем соседних городах. Поэтому они ночевали не дома. Утром их участь была решена - отправка вместе с семьями, где их застали ворвавшиеся в дома солдаты. То есть эти люди автоматически теряли любую связь со своей семьёй; так было в Крыму практически всюду. Та же судьба ждала командированных или отлучившихся по делам службы: к примеру, отца большого семейства, который в день депортации тушил в горах лесные пожары, могли отправить в Марийскую АССР, а его родных, оставшихся таким образом без кормильца - Бухару. Был случай, что таким именно образом отец другой большой семьи оказался разлученным с нею на протяжении 40 лет. А если дома не оказывалось матери, то эту трагедию себе вообще трудно представить: старшие братья, как правило, терялись в массе необходимых малышам в первую очередь вещей, оставались зашитыми в матрас или иным образом спрятанные, сбережённые с великим трудом отрезы ткани и родовые монисто, а то и деньги. Но, конечно, хуже всего было, этих детей отправляли в путь практически беспризорными. Таких обезумевших от страха детишек была масса на всех станциях, они носились по платформам и перронам, под ногами у взрослых, голодные и плачущие, ища матерей - тщетно в большинстве случаев.
Сам процесс отправления автоколонн из родных деревень по накалу драматизма поднимался на уровень античной трагедии. "Когда дали команду колонне машин: "Поехали!", как грянул: рёв, крик, плач. … К этому еще присоединилось мычание коров, вой собак, голоса домашней птицы… Они на своём языке прощались с нами. Наша машина шла в колонне третьей, а на повороте я насчитала 84 машины. Потом был другой поворот, и дальше я не смогла продолжать счёт [речь