Депортация крымских татар: историко-правовой анализ
Дорога до станции могла занимать не один час беспрерывного движения. Лишь крайне редко начальники таких колонн проявляли человечность, останавливали машины в пути. Так случилось, например, с дегирменкойцами по пути в Сюйрень, уже за Яйлой: "Когда проезжали мимо Кок-Козьского родника, мы попросили водителя остановить машину. Выпили по глотку воды. Находившиеся среди нас седой старец попросил нас, молодых, принести клятву, что хоть через 10 лет, хоть через 50 лет мы вернёмся сюда, на Родину, чего бы это не стоило. Мы поклялись. Лицо старика просветлело…" ("Кърым", 17.05.95). Но это, повторяю, был редчайший случай. Обычно "подгоняли бортовушки прямо к товарным вагонам, даже не дав ногой ступить на родную землю".
1.Ж Ад на колёсах
Согласно п.2 "г" Постановления от 11.05.1944 г. эшелоны со спецпереселенцами должны были снабжаться в пути "ежедневно горячим питанием и кипятком". Кроме того, каждый состав должны были сопровождать врач и две медсестры.
Конечно, на практике нечего подобного не было. Вагоны набили сверх всяких санитарных норм, "так, что многим приходилось стоять, а потом, в пути, сидели по очереди. … Наступило утро, и мы увидели, что сидим в грязи, на смешанной с конским помётом соломе" ("Къасевет", №22, 17). "Видимо, вагоны были после военнопленных, вши сразу как напали на нас, мы не знали, что делать, они съедали, спасу нет…". С самого начала двери были закрыты наглухо, и люди оказались отсечёнными от окружающего мира.
В 1944 г. май был жарким, а что такое жара в обычном даже, плацкартном вагоне с открытыми форточками и достаточным количеством питьевой воды, знает каждый, побывавший летом в Крыму. Оттого и трудно сейчас представить себе, что должно было твориться в битком набитых товарных вагонах с двумя только узкими окошками под самой раскалённой крышей, да ещё без воды… Вагон, где были заперты уркустинские жители, не открывали восемнадцать дней, соответствующее время люди не получали воды. Как они не погибли?"Слава Богу, - вспоминает Гафаров Нариман, - в крыше были дыры от пуль и осколков, и через них в дождь проникала вода, и мы её собирали".
К середине первого же дня температура вагонного воздуха поднялась до 50 градусов, туалетов не было, параш - тоже. От духоты, становившейся всё плотнее, теряли сознание старики и дети. А вскоре именно от жары и спёртого воздуха стали умирать не только они, но и вполне здоровые и не старые люди. Это убийство удушением и жаждой началось уже в Крыму, до того, как эшелоны вышли за Перекоп. А впереди лежал весь путь, далёкий и долгий - от трёх недель до сорока дней, как ехали жители симферопольской деревни Чурукчи.
В каждом вагоне должен быть назначаться староста, ответственный за порядок и справедливое распределение пищи и воды. Но последнее звучало как прямое издевательство: долгое время в вагоны не давали вообще никакой пищи или питья - как упоминалось, во многих эшелонах двери впервые откатили только через две недели, где-то в Саратове. Возникает понятный вопрос: а что же люди пили? Что бы не погибнуть от элементарной жажды, приходилось рисковать самым дорогим - жизнью своих детей. На стоянках, если там была вода, худеньких мальчишек осторожно просовывали в окошки и на верёвках спускали до земли. Вот они-то и спасли своих младших братьев и сестёр, а также взрослых от неминуемой гибели в первые дни пути. Если бы не они, смертей было бы много больше.
Это дополнительное, но такое жестокое мучение не было, судя по всему, кем-то предписано сверху, а являлось, скорее всего, "творческой находкой" комендантов эшелонов, опять-таки "личной инициативой на местах", от которой крымские татары натерпелись и в предвоенные годы. …Этот вывод закономерен оттого, что есть сведения о нескольких эшелонах, где с первого дня двери держали открытыми, соответственно не было проблемы с водой. И никаких наказаний для таких поездных комендантов не последовало до самого конца длинного пути. Точно так же очень многое в вагонном быте зависело от машинистов паровозов. Некоторые из них с первого до последнего дня пути необычно резко тормозили и нещадно рвали составы с места. Поэтому люди, особенно старые падали, их хрупкие кости не выдерживали, да и дети находились в состоянии постоянного испуга или нервного стресса. Но было заметно, что эти страдания крымских татар доставляют путейцам живое удовольствие. Это - ещё один пример единства сталинского НКВД и простых людей из народа.
Точное количество смертей крымских спецпереселенцев в дороге пока не установлено, так что придётся ограничиться данными о средней повагонной смертности, хотя и они могут быть весьма приблизительными, усреднёнными. Есть несколько участников этого пути, вспоминающие, что в их вагоне не было ни одной смерти вообще, тогда как из соседних теплушек выносили по 10-15 умерших.
Итак, основная причина смертей в пути - духота, голод и жажда. Вторая причина - самые разные болезни, которые среди ослабленных в период оккупации людей распространялись особенно быстро. Конечно, этому способствовали и жестокий голод в вагонах, и нехватка воды, как для питья, так и для поддержания какого-то подобия обычной чистоты. Последняя проблема также причиняла немало мук крымским татарам, известным своим уникальным пристрастием к чистоте жилища и тела. Чистоту удавалась по мере возможностей поддерживать и в тех нечеловеческих условиях. Для отправления естественных нужд подростки с великим трудом прорезали карманными ножиками толстые доски пола; а с неимоверными ухищрениями добытая драгоценная вода использовалась, прежде всего, для умывания, лишь после этого люди скупо орошали оставшимися каплями пересохшие рты.
Пищи, взятой из дому, не хватало, многие её вообще не имели по уже указанным причинам. Предписанного "горячего питания" вообще никто не видел, а в большинстве составов какой-то странный суп дали только через две недели пути, это было первое и последнее казённое обеспечение питанием. Да и оно состояло "из двух половников супа на 5 человек", ещё хорошо, что не в ведре из-под солярки, которое было поставлено в вагон к корбекульским. Был случай, что этого горячего обеда пришлось ждать до Кызыл-Орды, на подъездах к Узбекистану: на весь вагон выдали одно ведро баланды с разваренной рыбой. О том, куда делись деньги на питание, отпущенные Наркомторгу СССР, нужно спросить у ловких снабженцев; наверняка не остался внакладе и нарком, тов. Любимов. … Впрочем, были и "счастливые составы", где людей покормили 3-4 раза, то есть почти раз в неделю! Наконец, есть единственное свидетельство, что уже после пятого дня пути "на станциях стали выдавать горячую пищу для едущих, доставляли воду".
Неудивительно, что отчаявшиеся люди, видевшие голодную смерть уже рядом, бежали из эшелонов. Бежали без денег, документов и почти без всякой надежды выжить в жестоком мире холодной России: "Две девушки, Хадича из Евпатории и Факие из Алушты на какой-то станции сбежали - они уехали с нами вообще без ничего, голодные…".
Наконец, третья причина смертей в пути трудно поддаётся точному определению через столь долгий срок. Наверное, самый общий диагноз звучал бы как "предельное стрессовое напряжение", вполне закономерно сковавшее людей, переживших оккупацию, невообразимый ужас отрыва от родных мест, насильственный разрыв семей, тотальное ограбление, инсценировки расстрелов, вероятность скорой и неизбежной смерти от голода самых близких на свете и дорогих - невинных детишек. И люди, не выдерживая такого напряжения, умирали. Этот медицинский феномен, пока ускользнувший от исследовательского внимания врачей-профессионалов, определила в своих талантливых записках Биязова Нурие как смерть "от душевного потрясения" - вот он, точный, глубокий и лаконичный диагноз!
После смерти очередного отмучившегося страдальца возникала проблема его последнего пути. Труп в лучшем случае удавалось оставить на каком-либо полустанке, положив горсть земли на закрывшиеся глаза. Но известны и худшие исходы, это когда двери вагона не открывали неделю за неделей. Приходилось тогда выталкивать трупы сквозь упомянутые окошки под крышей - можно себе представить, что ощущали при этом близкие покойного. Тело Хамахара Куртвели из Корбека лежало в жарком вагоне 4 дня; когда его оставляли на каком-то полустанке, страшно кричала старуха-мать. Под эти крики тут же рожала Куртсеитова Хатидже. Некоторым затем довелось испытать ещё один вариант подобных "похорон": если депортация продолжалась водным путём (например, по реке Ветлуге в Марийской АССР), то покойников заставляли бросать прямо в воду, на съедение рыбам. Впрочем, в вагонах не только умирали, там ещё, как упоминалось выше, и дети рождались. С момента появления на свет возникало сразу несколько проблем, как правило, неразрешимых: не было молока у голодавших матерей, не было, конечно, искусственного питания, не было ни воды, ни огня, ни пелёнок. Кстати, вот ещё малоизвестная реалия быта на колёсах: товарные вагоны не имеют подножек; для того, что бы добыть воды и какую-то пищу, на стоянках приходилось прыгать с высоты всем, в том числе и беременным женщинам, а потом карабкаться наверх. Это резкие толчки и необычные напряжения почти неизбежно приводили к выкидышам: "С нашей деревни молодая женщина была беременна первым ребёнком, мужа после освобождения забрали в трудовую армию,… ей каждый раз приходилось из вагона прыгать и за считанные минуты лезть обратно. Она скинула ребёночка. Крошечное тельце ребёнка оставили на перроне, отец этой женщины, как мог, голыми руками откопал ямочку, похоронил, называется".
Почти аналогичен случай женщины из Ай-Сереза: она должна была достать воды больному брату; пришлось проползти под несколькими составами. Эшелон тем временем тронулся, её еле успели втащить в последний вагон - после этого она скончалась при родах; понятно, что был обречен и ребёнок. Тела малыша и его мамы выбросили где-то в Казахстане.
Спускаться на остановках было необходимо ещё и потому, что это была единственная возможность приготовить горячую пищу для детей, у которых от сырой мучной болтушки пухли животы, и они не могли спать от боли. Сама готовка пищи тоже была нешуточной проблемой: "В первое время мы, в основном, кормились сами, кто что взял. Например, остановился состав, кто бежит за дровами, кто разжигает очаг, кто несёт воду и ставит кастрюлю или чайник. Надо было за время остановки сварить суп. Были случаи, когда поезд трогался, а обед был не готов, его уже доваривали на следующей остановке.
Нередко во время таких стоянок отставали или терялись люди. В основном - дети, но такая беда могла случиться и со стариками, которых в эшелонах было немало.73-летняя бабушка Мидата Юнусова "на остановке пошла по нужде (старые люди были стеснительны), состав тронулся, она отстала, и не знаем, где и как мучилась и где похоронена, похоронена ли вообще". Другая старушка тоже "при остановке поезда пошла по нужде под вагон, и её раздавило", и третью постигла та же судьба. Сколько их было - этих вечных тружениц, заплативших жизнью за попытку избежать невыносимого для них унижения на старости лет…
Случались на протяжении долгого пути не только потери, но и неожиданные встречи. Например, на соседнем пути останавливался санитарный поезд, в котором были раненые крымско-татарские бойцы. Легко себе представить, какие чувства их охватывали, когда они, едва выйдя из боёв, едва простившись с павшими земляками, видели, что их народ выброшен из дому, а тыловики-конвоиры на их глазах издеваются над беззащитными матерями и сёстрами героев. Раненые, ослабленные бойцы были, конечно, не в силах этому воспрепятствовать. Единственное, что они могли сделать - это попытаться отыскать своих близких в этой грязной, оборванной, завшивевшей толпе. Таких встреч, по понятной причине, опасались коменданты эшелонов: "Нам к [санитарным] поездам не разрешали подходить, вообще не разрешали разговаривать с ранеными солдатами".
И, тем не менее, в людской памяти остался такой, почти невероятный случай встречи сына с матерью. Они были из Албата, Хатидже-ханум и её сын, а встретиться довелось им в Саратове. Он направлялся на фронт, она - на спецпоселение. "Оглум, - спросила мать сына-майора, - какая нас ждёт судьба?" "Не волнуйся, - ответил сын, - вернёмся с победой, всё поставим на свои места, добьёмся справедливости!". Мать этого не дождалась, умерла через 3 месяца. А о том, как крымско-татарские офицеры "добивались справедливости", и чем это для них в Крыму кончилось, мы расскажем чуть ниже.
Многие коменданты эшелонов категорически не разрешали готовить на остановках пищу - это была, в их глазах, вредная самодеятельность, не предусмотренная инструкцией. Поэтому солдатам давался приказ топтать костры и переворачивать котелки. При этом находились такого юмористического склада конвоиры, что терпеливо дожидались, пока еда не свариться, и только тогда опрокидывали кастрюльку. Но хуже было живое участие в этих разгромах местного, российского населения, которому никаких приказов не нужно было. В Мелитополе, например, собравшиеся на перроне братья-славяне швыряли в открытые двери вагонов увесистые камни и железные болты; в этом позорном действе участвовали все, от мала до велика. Мальчишки стреляли из рогаток, целясь в головы, белевшие в полутьме, одному татарину из Никиты, таким образом, глаз выбили. Эти нападения стали настоящим бедствием, они продолжались и за Волгой, уже после Саратова ("Къасевет", №22, 18).
Не лучше были и конвоиры, сопровождавшие эшелоны. Молодые ещё ребята, они явно скучали в пути, отчего и придумывали себе разные забавы. Например, открывали двери теплушек, а когда на насыпи спускалось побольше людей - спускали на них конвойных овчарок, обученных бросаться на людей. При этом не было жалости и к женщинам с детьми: "Селимее Кадырова вышла, солдаты тут же натравили овчарку, собака начала терзать женщину, мы все из вагона кричали: "Уберите собаку!". Тут двое солдат, показывая на автоматы свои, ответили: "Сейчас всех вас расстреляем, и нам ничего не будет, вы все актом списанные!". От такой нечеловеческой жизни у людей быстро появлялось пустое, отсутствующее выражение лица, глаза приобретали полубезумный блеск, а лицо - землистый цвет. "Ад на колёсах" - это не публицистическое преувеличение. Одна из жертв депортации пишет, что в конце этого скорбного пути "казалось, что везут не людей с нормальной человеческой психикой, а пациентов дома умалишённых".
Кто когда-нибудь, где-нибудь говорил о своём народе?
1.З "Отставшие" с Арабатской стрелки и других мест
Как и в любом ином деле, советский человек не смог обойтись без "проколов" и в депортации столь ненавистных ему крымчан. Пусть это не покажется невероятным, но в столь чётко организованной акции, как выселение коренного народа, была забыта Арабатская стрелка - почти стокилометровой протяжённости узкая полоска суши у Азовского моря. Здесь испокон веку жили крымские татары - рыбаки, промысловики, выволакивавшие сивашскую соль, короче, люди, добывавшие хлеб тяжким трудом под палящим солнцем или штормами открытой всем ветрам, безлесной "стрелки". О том, что небольшая часть татар осталась на крымской земле вопреки всем Постановлениям, власти вспомнили лишь в 1945 г. Тут же было доложено Б. Кобулову, что там осталось несколько десятков уцелевших семей. Узнав, что часть крымских татар, пусть и малая, избежала депортации, заслуженный чекист пришёл в ужас, что легко понять - вероятно, он представил себе, что с ним сделает усатый Хозяин, когда тому "стукнут".
И Кобулов приказал очистить Арабатскую стрелку в течение двух часов, причём выбор средств оставил своим подчинённым. Правда, когда первый приступ страха прошёл, он увеличил срок исполнения акции до 1 суток. Как рассказывали участники этой неординарной даже в те лихие времена операции, "в течение суток всех татар собрали на одной из пристаней, погрузили их в трюм старой баржи и отбуксировали её до середины Азовского моря. Затем открыли кингстоны. Верхние люки были закрыты".
После этого поверхность моря несколько часов бороздили катера конвоя, на всякий случай - не всплывёт ли кто. Автоматы были направлены на воду, но напрасно, она была мертва, как и те, кто навечно под ней остался. Не выплыл ни один человек, да и не в силах это было даже молодым и сильным мужчинам. А ведь там, кроме женщин, были лишь детишки со стариками…
Разделили участь арабатских татар и их земляки, оставшиеся в Крыму не волею случая, а осознано. Те, кто нашёл в себе мужество бежать во время ссылки, что бы остаться на земле предков вопреки явной обречённости такой попытки. Сколько их было, в точности пока неизвестно, предположительно - несколько десятков, вряд ли сотен. Среди них, кажется, не было ни одной женщины или ребёнка, такое решение принималось, скорее всего, в одиночку, и в одиночку они уходили от своих, от чужих, от людей, в конечном счёте - от жизни. Они уходили, - в Крым, - навечно становясь его частью.
Беглецы скрывались в старых каменоломнях, пещерах и горных лесах в одиночку и небольшими группами. Чем они могли питаться? Запасов, как это делали партизаны, им готовить было некогда. Но пока длилось лето, удавалось что-то собрать, иногда - подстрелить зайца или дикую козу, оружие и патроны ещё долго можно было найти не только в горах, но и в степи. Иногда они пользовались урожаем с бывших татарских огородов, садов и виноградников, иногда - уводили овец из бывших татарских кошар. Зимой, конечно, стало тяжелее, но в деревни эти отшельники не спускались. Они хорошо представляли, какой приём им окажут люди, заселившие их родные дома, спящие на их кроватях, пьющие молоко их коров и коз.
Об их существовании скоро узнали органы, на них стали охотиться облавами, как на опасных хищников. Но крымские татары легко уходили от погонь, их хранили родные горы (это не метафора, не преувеличение, это - было).
Самая крупная из известны нам групп насчитывала сорок человек, она просуществовала до 1947 года, когда их землянку у Биюк-Дере (близ дороги из Корбекуля на Чучельский перевал) обнаружили НКВДэшнии. Не осмелившись сразиться с крымскими татарами, не пытаясь их арестовать, они забросали землянку противотанковыми гранатами. Живым оттуда на поверхность земли никто не вышел.
В горах между Демерджи и Судаком долгое время бродили небольшие группы из оставшихся после 18 мая на яйлах чабанов, а также осознано ушедших в леса татар. Одного из них, жителя Коз, в 1946 г. многочисленные преследователи обложили со всех сторон и взяли живым. Он получил крупный срок (за что?), но выжил и в лагерях. Это вообще едва ли не единственный их лесных людей, не погибший от рук органов. Как его звали, пока невыяснено, а имена двух других, о которых речь пойдёт ниже, известны уже сейчас.
Аджи-Мурат Сеит-Али из Корбекуля скрывался в лесах до 1947 года, несмотря на то, что его преследовал специальный отряд, насчитывающий около двух десятков человек. Примечательно, что этот мужественный человек даже спасая свою жизнь, не убил, не ранил никого из своих преследователей, хотя у него в различных пещерах одних автоматов разных систем было 14 штук, не считая всего остального. В конце концов, НКВДэшники прижали его к побережью под Кастелем. Они окружили его - он и тогда не стрелял в людей. Затем связанного Сеит-Али привезли в Алушту, где на глазах собравшихся, многие из которых знали его в лицо, посадили в катер, который ушёл в открытое море. О конечной цели этого рейса ни у кого сомнений не было, если человека повезли куда-то морем, а не машиной, то дело плохо: в Крыму чекисты издавна имели обыкновение избавляться от неугодных людей в море.
Тем большим было изумление корбекульцев и алуштинцев, когда Сеит-Али вновь явился в родных местах 1972 году. Как оказалось, после 13 лет воркутинских лагерей. Так мстил режим людям, чьим единственным преступлением была любовь к Крыму. То есть такое сильное чувство к малой своей родине преступлением, конечно, не являлось, просто право на него имели все, кроме коренного народа, так уж сложилось…
И Сеит-Али, побродив по родным горам в окрестностях Корбекуля, вынужден был снова покинуть Крым, теперь уже навсегда. Он уехал туда, где жили его земляки, в Узбекистан. Где и умер в 1997 году глубоким стариком, не сумев, как столь многие крымские старики, собрать денег для переезда из Средней Азии на далёкую родину.
Вторая история похожа, она тоже о кобекульце, но с ещё более трагическим исходом. Сеит-Асан Пинка во время войны был в партизанах (в частности, это он с напарником Аппазом поджёг клуб "Таврида" в переполненном оккупантами Алуште). Через 4 дня после возвращения советского режима он был отправлен в трудармию. Согласия его, как и остальных, никто не спрашивал. Но вчерашний партизан был настолько возмущён этой принудиловкой (жена осталась одна с дочерью, а по хозяйству за войну накопилось масса дел), что не скрывал гнева и перед офицерами трудармии.
Поэтому его вскоре изолировали от остальных и держали взаперти близ штаба этой организации в селе Мраморном. Оттуда Сеит-Асан бежал, его выследили и отправили подальше - в город Тулу. Уже из тульского лагеря он писал дочери, которая тем временем была выслана в Узбекистан: "Айше, не пиши мне больше сюда, я возвращаюсь в Крым. Верю, что и вас всех домой вернут".
И в самом деле, в1945 г. он бежал и вновь появился в Крыму, правда, не в самом Кобекуле, а повыше, в одном из чаиров на склоне Чатырдага, вблизи ручья. Однажды он спустился в родное село, где из всех крымских татар оставалась одна Зейнеб Подош (её оставили при русских родственниках - редчайший случай). К ней он и зашёл попросить соли и хлеба, по которым истосковался в лесу. Вот здесь, во дворе Зейнеб его чуть не взяли - новые соседи Зейнеб тут же сообщили в местную милицию о странном госте татарки. К разочарованию этих "новых корбекульцев", Сеит-Асан бежал, буквально из-под носа милиционеров.
Он изредка встречал товарищей по лесным скитаниям, но постепенно их становилось всё меньше - кого взяли, кого убивали прямо на месте.
Примерно года через четыре после депортации он остался совсем один. А ещё через год, изголодавшийся, с волосами, отросшими ниже плеч, оборванный, он вторично спустился к Корбекулю глубокой ночью. Он полз к своему (теперь - чужому) картофельному полю, не знал, что новый "хозяин" охраняет своё добро с ружьём в руках. Выстрел в голову почти в упор оказался смертельным. Но убийца не удовлетворился этим и отрезал у уже мёртвого Сеит-Асана голову, так и, оставив его лежать до рассвета. А утром, услышав о ночной драме, к огородам пришли дети новых переселенцев. Игра, которую они там затеяли, стала зеркальным отражением в детских душах психологии взрослого населения "обновлённого" Корбекуля: они стали бить эту страшную, окровавленную голову ногами, как бы играя ею в футбол. Излишне говорить, что это были психически вполне нормальные дети, которые в иных ситуациях наверняка вели бы с должным почтением к покойникам своего села. Но не к татарским покойникам…
Такого рода прямое влияние поведения взрослых на подростков - не фантазия автора и не преувеличение. Дети понимают и запоминают гораздо больше, чем мы полагаем. А что могли они видеть тогда, в середине - второй половине 40-х, когда рана, нанесённая народу Крыма, была ещё свежа? Какое влияние на их неокрепшие души могла оказать простая и до предела понятная история 6-летней девочки-татарки из села Шейх-Коя (н. Спокойное)? Эта малышка до того перепугалась утром 18 мая, что убежала прочь из дому, забилась в мечеть и была обнаружена взрослыми позже, когда эшелоны ушли на Север. Её вытащили из мечети, и застрелил там же, на сельской площади. Неужели сверстники девочки остались при этом равнодушными, неужели они не извлекли урок из зтого, преподанный им взрослыми соплеменниками: вот так, и только так надо поступать с крымскими татарами? Поэтому дети Корбекуля, издевавшиеся над трупом крымского татарина, убитого односельчанином, сами - жертвы такой вот полузвериной "этнопедагогики". Живя в татарских домах, слыша спокойные рассуждения самых близких людей, своих родителей, о том, что, конечно, власть не допустит возвращения татар, они привыкли видеть в этих бывших крымчанах (а для них практически - в бывших людях) враждебную силу. Неясная и далёкая, это была