Культурно-историческое направление на рубеже XIX-XX ВВ. Ф.Ф. Зелинский. Ю.А. Кулаковский
Штерн начал с чисто исторических исследований, причем его привлекали сюжеты, исполненные особого политического драматизма. В магистерской диссертации он подверг скрупулезному анализу пресловутый заговор Катилины.15 Он рассмотрел его в контексте политической борьбы в Риме в 60-е годы до н.э. и вынес ему беспощадный приговор: по его убеждению, нет оснований искать принципиального начала в действиях Катилины, этого авантюриста, сочетавшего необузданное стремление к власти и богатству со столь же безудержной социальной демагогией.
Спустя короткое время (всего лишь один год!) в своей докторской диссертации молодой ученый представил обстоятельную реконструкцию последнего яркого отрезка независимой греческой истории от Царского (или Анталкидова) мира до битвы при Мантинее [290] (386-362 гг. до н.э.).16 Он показал, как междоусобная борьба ведущих греческих полисов, тогда в первую очередь Спарты и Фив, за гегемонию в Элладе окончательно истощила силы свободных греков и предуготовила торжество Македонской монархии на Балканах. Труд Штерна замечателен редким в историографии нового времени положительным восприятием нашего главного источника для истории позднеклассической Греции - Ксенофонта. В сочинениях этого выдающегося афинского писателя, аристократа и почитателя Спарты, обычно видят всего лишь рупор официальной спартанской пропаганды, его упрекают не только в тенденциозных умолчаниях, но и в прямом искажении исторической действительности. Этому распространенному взгляду Штерн противопоставил свое мнение о Ксенофонте, не отказывающее этому важнейшему историческому свидетелю ни в понимании тогдашней греческой политической жизни, ни в достаточной объективности даваемой им характеристики ее главных участников - государств и политиков.
И позднее Штерн не раз обращался к собственно историческим сюжетам, исполненным глубокого научного и политического звучания. Одним из первых он откликнулся на публикацию "Афинской политии" Аристотеля, верно оценив ее огромное источниковедческое значение.17 Он исследовал возникновение эфората в Спарте18 и цензовую конституцию Солона.19 По последнему поводу он высказал предположение о реальном существовании имущественных классов в Аттике еще и до Солона и, в этой связи, предложил свое истолкование термина "зевгит", означавшего, по его мнению, не владельца упряжки волов, а воина-гоплита, "сопряженного" с другими в общем строю. Он посвятил специальный этюд анализу и оценке деятельности великого римского трибуна Тиберия Гракха, интерес к судьбе которого был возбужден у нашего классика драматическими событиями 1905-1906 гг. в самой России.20 Роковым [291] рубежом в действиях старшего Гракха он определил ту психологическую и политическую метаморфозу, вызванную сопротивлением оппонентов и давлением радикально настроенных сторонников аграрного закона, которая обусловила перерождение Гракха - социального реформатора в социального революционера, что и стало причиной его гибели.
Всё же в зрелый период своей деятельности Штерн все более стал поворачиваться от истории к археологии, и, пожалуй, самый яркий след в русской науке об античности он оставил своими причерноморскими штудиями. Одним из первых он серьезно откликнулся на поток фальсификаций, поддельных памятников греко-скифского искусства, которые в конце прошлого столетия стали наводнять российский и западноевропейский рынки древностей. Именно он первым доказал поддельность так называемой тиары Саитафарна, сфабрикованной в Одессе и приобретенной крупнейшим музеем мира - Лувром.21
Постепенно научная и общественная деятельность Штерна в Одессе все более ширилась; он стал активным членом Одесского общества истории и древностей, возглавил существовавший при этом обществе музей. Увлекшись изучением причерноморских древностей, он скоро обратился к занятиям археологией и первым осуществил крупномасштабные раскопки на о-ве Березань (недалеко от Очакова, у входа в Бугско-днепровский лиман).22 Здесь он обнаружил древнейшее в Северном Причерноморье, существовавшее уже с рубежа VII-VI вв. до н.э. греческое поселение, факторию милетян, с остатками жилых и хозяйственных помещений, с расположенным рядом могильником, с массою более или менее сохранившихся предметов хозяйственного и бытового назначения, среди которых были ранние образцы ионийской керамики и терракот. Эти раскопки стали одним из важных моментов в изучении проблем греческой колонизации в Причерноморье, в выявлении и реконструкции различных типов поселений греческих колонистов - от временных факторий до прочно основанных городов. Заметим, [292] что повышенный интерес самого Штерна к изучению раннего этапа проникновения греков в северопричерноморский регион не подлежит сомнению. Это подтверждается не только его работами, касавшимися Березани, но и неоднократным обращением к такой теме, ставшей притчей во языцех, как местонахождение так называемого Древнего Херсонеса.23
Среди причерноморских древностей с особым вниманием Штерн изучал керамические изделия, в изобилии находимые на местах древних греческих поселений. Эти вещные остатки старины он с успехом использовал для воссоздания облика самих греческих колоний, деятельности и быта поселенцев, включая и такой особенный аспект, как жизнь детей.24 Для изучения последнего сюжета им были использованы найденные в древних захоронениях предметы детского обихода - рожки для кормления, погремушки, фигурки животных и птиц, куклы и т.п. Добавим к этому, что он принимал деятельное участие в описании и издании керамических коллекций как Одессы. так и Феодосии.25
Помимо керамики Штерн много занимался и северопричерноморской эпиграфикой, как лапидарными надписями (в том числе посвящениями Ахиллу Понтарху и надписями религиозных сообществ), так и граффити.26 Общим вопросам древнегреческой колонизации, культурной жизни и социально-политической структуры греческих городов Северного Причерноморья Штерн посвятил специальные обзорные статьи, печатавшиеся в немецких периодических изданиях.27 Они были и остаются важными источниками [293] информации для западноевропейских историков, интересующихся античным Причерноморьем.
Историко-археологические интересы и занятия Штерна не останавливались на одной античной эпохе, но шли далее в глубину веков. Вслед за украинским археологом В.В.Хвойко, открывшим в 1896 г. на Правобережной Украине неолитическую культуру Триполья, Штерн также обратился к изучению неолитического времени. Проведенные им в 1902-1903 гг. раскопки у бессарабского села Петрены доставили богатый материал, позволивший говорить о существовании в III тыс. до н.э. сходной с Трипольем археологической культуры, ареал которой простирался от Украины и Бессарабии до Австрии на западе и Греции на юге.28 Сходство вновь открытой культуры с раннемикенской и троянской навело Штерна на мысль, что можно говорить о едином культурном поясе, более того, что культурное развитие здесь шло с северо-востока на юго-запад, и что южная ветвь этого пояса, преобразившись под передневосточным воздействием, и стала культурой раннегреческой. В свое время эта мысль была оспорена (тем же В.П.Бузескулом) главным образом ввиду того, что ее принятие заставило бы передатировать начало греческой культуры гораздо более ранним временем, чем это было принято делать в начале ХХ в.,29 однако в свете последних археологических и лингвистических изысканий, позволивших удревнить проникновение греков на Балканы до начала II тыс. до н.э., эта версия Штерна не выглядит столь уж фантастической.
Своеобразной мономанией (по крайней мере в начальный период) отличались ученые занятия второго из названных "новороссийцев" - Бориса Васильевича Варнеке (1874-1944 гг.).30 Уроженец [294] Москвы, он с детских лет связал свою судьбу с театром: мальчиком выступал статистом, затем пробовал свои силы как настоящий актер и даже как помощник режиссера. И для своих научных занятий он избрал темою историю театра.
Первоначальное классическое образование Варнеке получил в 1-й Московской гимназии, завершил его в Петербургском университете, где среди его наставников были Ф.Ф.Соколов и Ф.Ф.Зелинский. По окончании университета он преподавал древние и новые иностранные языки в одной из петербургских и в известной царскосельской Николаевской гимназии, где директором был И.Ф.Анненский. Позднее стал приват-доцентом Петербургского университета (1901-1904), а после защиты магистерской диссертации получил профессуру в Казанском университете (1904-1910 гг.), откуда перешел в университет в Одессе, где и работал практически до конца жизни.
Главные научные труды Варнеке посвящены античному театру, они группируются вокруг тем собственно театра, античной драмы, ее персонажей и актеров. Первые две большие работы Варнеке - его магистерская и докторская диссертации - были посвящены римскому театру (магистерская диссертация -"Очерки по истории древнеримского театра", СПб., 1909; докторская - "Наблюдения над древнеримской комедией [к истории типов]", Казань, 1905). Затем последовали специальные этюды по истории греческого театра, включая и такую злободневную тему, как обсуждение женского вопроса на афинской сцене.31 Тогда же (в казанский период) Варнеке обратился к изучению Новоаттической комедии, в первую очередь творчества крупнейшего ее представителя Менандра, интерес к которому был возбужден находками в Египте папирусов с отрывками из комедий этого наредкость плодовитого автора.32 Еще позднее появились обобщающие труды Варнеке по истории античного театра [295] в целом ("Античный театр", Харьков, 1929; "История античного театра", М.-Л., 1940).
В Одессе после отъезда Э.Р.Штерна Варнеке стал крупнейшею научною фигурою, чьи занятия охватывали все более широкие сферы античной культуры - не только театр, но и литературу, и искусство. Впрочем, интересы Варнеке не ограничивались одною античностью, его глубоко интересовали судьбы классицизма и развитие театра и в позднейшие европейские эпохи, а самый крупный его труд был посвящен истории театра в России ("История русского театра", 1908-1910). Судьба самого Варнеке сложилась трагически. В период Второй мировой войны он остался в оккупированной немцами и румынами Одессе и скомпрометировал себя работою в новом, открытом оккупационными властями Румынском университете и сотрудничеством - впрочем, чисто номинальным - с созданным тогда же пропагандистским Антикоммунистическим институтом. После освобождения Олессы советскими войсками весною 1944 г. Варнеке был арестован по обвинению в измене Родине и этапирован в Киев, где и умер в тюремной больнице. Позднее, в 1955 г., дело против него было прекращено "за недоказанностью предъявленного обвинения", результатом чего явилась официальная посмертная реабилитация.33 Варнеке оставил чрезвычайно интересные воспоминания, с колоритными зарисовками московской театральной жизни, с меткими характеристиками московских и петербургских знаменитостей, писателей и ученых-классиков, но эти мемуары еще ждут своего опубликования.
По поводу остальных представителей культурно-исторического направления, жизнь и творчество которых нам менее известны, ограничимся лишь краткими замечаниями. К числу видных ученых-эллинистов принадлежали А.Н.Деревицкий, С.П.Шестаков, М.И.Мандес, Е.Г.Кагаров, Б.Л.Богаевский.
Профессор Харьковского университета Алексей Николаевич Деревицкий (род. в 1859 г.)34 главным образом занимался историко-литературными вопросами: исследовал собрание гимнов, автором которых классическая древность считала Гомера,35 писал также о [296] новонайденной "Афинской политии" Аристотеля36 и, наконец, посвятил обширный труд развитию историко-филологических занятий в античном мире ("О начале историко-литературных занятий в древней Греции", Харьков, 1891). В этой монографии, представленной им в качестве докторской диссертации, автор с особым вниманием отнесся к деятельности тех древних грамматиков, которые принадлежали к знаменитой ученой корпорации Александрийского музея и возглавляли примыкавшую к нему не менее знаменитую библиотеку.
Ученик Д.Ф.Беляева, казанский профессор Сергей Петрович Шестаков (1864-1940 гг.)37 так же, как и его учитель, начал с изучения Гомера ("О происхождении поэм Гомера", вып.1-2, Казань, 1892-1899), а позднее обратился к истории греческого красноречия, посвятив этому предмету, помимо весьма обширной статьи,38 целую монографию, широко задуманную, но, к сожалению, остановившуюся на первом выпуске, причем изложение обрывается (при разборе Антифонта) буквально на полуслове.39 Шестаков писал также об Оксиринхском историке - неизвестном по имени авторе исторического сочинения, которое сохранилось на обрывках папируса и, по-видимому, продолжало "Историю" Фукидида, захватывая начало IV в. до н.э.40 Но более всего Шестаков снискал себе известности переводом внушительного свода речей Либания, позднеантичного ритора, одного из последних крупных представителей языческой культуры, близкого к императору Юлиану Отступнику (Либаний. Речи, т.I-II, Казань, 1914-1916).
Ученик Э.Р.Штерна, позднее также ставший профессором Новороссийского университета, Михаил Ильич Мандес (1866-1934 гг.)41 [297] был одним из крупнейших специалистов в области греческого источниковедения. Он исследовал традицию о так называемой Лелантской войне, вспыхнувшей, по преданию, в глубочайшей древности между соседними городами на Эвбее Халкидой и Эретрией и переросшей в едва ли не общегреческий конфликт.42 Мандес определенно признавал историчность этого, возможно, древнейшего события межобщинной жизни греков в послегомеровское время, о котором мы знаем из источников, хотя и полагал невозможным более точное определение даты и хода этой войны (обычно ее датируют в широком диапазоне от конца VIII до середины VII в. до н.э.). Он изучал также традицию о Мессенских войнах и представил опыт реконструкции древней истории Мессении ("Мессенские войны и восстановление Мессении", Одесса, 1898). Но особенно выделяется его фундаментальный труд о Диодоре Сицилийском, позднем греческом историке (жил в I в. до н.э.), чья "Историческая библиотека" донесла до нас выработанную более ранними историками вульгату греческой и (в меньшей степени) римской истории ("Опыт историко-критического комментария к греческой истории Диодора", Одесса, 1901).
Исследование Мандеса касается наиболее интересного отрезка Диодорова сочинения - греческой истории V в. до н.э. (точнее, от нашествия Ксеркса до битвы при Сесте, т.е. 480-411 гг. до н.э.). Естественно, проводится сопоставление Диодора с корифеями греческого историописания, писавшими об этом времени, - с Геродотом и Фукидидом. И вот что примечательно: не закрывая глаза на то, как сильно уступал Диодор названным корифеям в способности исследовать и воспроизводить ход прошлых событий, Мандес не идет по привычному пути, проторенному еще Б.Г.Нибуром, не увлекается стандартной критикой сицилийского историка за видимую примитивность творческого метода. Нет, он защищает этого поруганного писателя от обвинений в компиляции, в рабском следовании какому-либо одному авторитету.
Мандес выступает против "теории единого источника" (Einquellentheorie), выдвинутой в свое время немецким филологом Хр.Фольквардсеном, который доказывал, что отдельные разделы [298] древней истории Диодор излагал каждый раз по какому-либо одному источнику: греческую историю - по Эфору, сицилийскую - по Тимею, римскую - по Фабию. Напротив, по мнению Мандеса, "литературная работа в древности в общем происходила тем же путем, что и теперь", а потому и Диодора, изучавшего специальную литературу и умевшего перерабатывать чужие данные в собственную цельную версию, надо считать "не переписчиком, а писателем". Высказанный таким образом взгляд весьма близок воззрениям новейших ученых - Эд.Шварца, Р.Лакёра, Ч.Олдфадера, а также нашего современного историка В.М.Строгецкого.43
Учеником Э.Р.Штерна был также видный специалист в области древнегреческой религии Евгений Георгиевич Кагаров (1882-1942 гг.). Он начинал как приват-доцент Новороссийского университета (1911-1912), затем перешел в Харьковский университет, где также сначала был приват-доцентом (1912-1914), а по защите магистерской диссертации получил профессуру (1914-1924 гг.). Позже он переехал в Ленинград, был профессором Ленинградского университета по кафедре этнографии (с 1925) и научным сотрудником Института антропологии и этнографии (с 1926 г.).
Кагаров много потрудился в области изучения религиозной жизни древних греков: изучал религиозные воззрения греческих драматургов и ораторов,44 исследовал элементы фетишизма и культы растений и животных (магистерская диссертация "Культ фетишей, растений и животных в древней Греции", СПб., 1913), наконец, написал большую работу о греческих заговорах, известных нам, в частности, благодаря многочисленным находкам так называемых табличек заклятий (докторская диссертация, Харьков, 1920). К сожалению, эта работа (по крайней мере полностью) так и не была опубликована ни на Украине, ни в России. За рубежом Кагаровым было опубликовано несколько этюдов на эту тему,45 а в России - [299] только