Культурно-историческое направление на рубеже XIX-XX ВВ. Ф.Ф. Зелинский. Ю.А. Кулаковский
Сходным образом развивалось и научное творчество ученика Ф.Ф.Зелинского, профессора Петроградского (позже Ленинградского) университета Бориса Леонидовича Богаевского (1882-1942 гг.). Он начал с изучения земледелия и земледельческих культов древних афинян ("Очерк земледелия Афин", Пг., 1915; "Земледельческая религия Афин", т.I, Пг., 1916), позднее увлекся изучением культуры и религии Минойского Крита и Микенской Греции ("Крит и Микены", Пг., 1924; "Гончарные божества Минойского Крита" [ИГАИМК, т.VII, вып.9], Л., 1931). В советское время, став адептом марксистского учения, доказывал существование в древнейшую эпоху на Крите и в материковой Греции первобытно-общинного строя с соответствующими стадиями матриархата и патриархата, в открытых археологами дворцовых сооружениях II тыс. до н.э. видел места поселения ведущих патриархальных родов (позднее - местопребывание племенных вождей с их сородичами и дружинниками), а процесс разложения древних общинных порядков у греков растягивал на целое тысячелетие - от XVI до VI в. до н.э.48
По сравнению с эллинистами ряд тех, кто в русле того же направления занимался римскими сюжетами, выглядит менее внушительным, однако и здесь тоже есть крупные ученые - Ю.А.Кулаковский, И.В.Нетушил, Г.Э.Зенгер. Наиболее колоритной фигурой в этом ряду бесспорно является Юлиан Андреевич Кулаковский [300] (1855-1919 гг.).49 Он родился в семье священника в городе Поневеже (современный литовский Паневежис) Ковенской губернии. Учился сначала в классической гимназии в Гродно, где в те годы преподавал прославившийся впоследствии в качестве византиниста В.Г.Васильевский, а затем в Николаевском лицее в Москве, где его наставником был известный историк античности П.М.Леонтьев. По окончании лицея в 1873 г. Кулаковский поступил в Московский университет, курс которого прошел в три года вместо обычных четырех. Затем он стажировался в Германии, главным образом в Берлине, где слушал лекции и участвовал в семинарах тогдашнего корифея немецкой романистики Теодора Моммзена (1878-1880 гг.). Под его руководством молодой русский классик приобщился к углубленным занятиям римскими государственными древностями и эпиграфикой, что наложило отпечаток на все его последующие научные занятия.50 С 1881 г. Кулаковский стал преподавать в Университете св. Владимира в Киеве, сначала в качестве приват-доцента, а по защите магистерской диссертации, с 1884 г., - профессором. С Киевом навечно оказалась связана вся его ученая деятельность - и преподавательская (в университете и на женских курсах), и собственно научная.
Предметом научных изысканий Кулаковского поначалу были римские государственные древности. Важному сюжету из этой области была посвящена его первая диссертация pro venia legendi (на право чтения лекций) "Надел ветеранов землею и военные поселения в Римской империи" (Киев, 1881).51 Вторая (магистерская) [301] диссертация Кулаковского "Коллегии в древнем Риме (опыт по истории римских учреждений)" (Киев, 1882)52 интересна тем, что она была написана на тему, с которой когда-то начинал его великий немецкий наставник. Мы имеем в виду выпускное университетское сочинение Т.Моммзена, посвященное религиозно-профессиональным корпорациям и сообществам римлян ("De collegiis et sodaliciis Romanorum", 1843). Хотя целина, так сказать, уже была поднята, работа все равно оказалась весьма трудной. Необходимо было тщательно собрать разрозненный материал литературных и новых, эпиграфических свидетельств и на этом основании заново дать цельную картину древнейших римских сообществ. По отзыву авторитетного в этих вопросах судьи - И.В.Помяловского, молодой ученый хорошо справился со стоявшей перед ним задачей, показав умение "разумно и осторожно" работать с источниками и стремление и способность "соединить в одно целое разрозненные факты и подвести их под определенные законы" .53
Названными сюжетами не исчерпывалось обращение Кулаковского к римским древностям. Его интересы в этом плане были очень широки: он писал о римской армии (КИУ, 1881, № 10; 1884, № 8),54 о косвенных налогах у римлян (там же, 1882, № 9), об организации разработки рудников в Римской империи (там же, 1882, № 11), о римском календаре (там же, 1883, № 2), о помпеянских фресках (там же, 1883, № 12).
Глубокое изучение реалий государственной и общественной жизни древнего Рима естественно побуждало Кулаковского обращаться и к более широким историческим занятиям, к прослеживанию того исторического контекста, в рамках которого возникали и оформлялись интересовавшие его отдельные явления. В этой связи показательным было его довольно скорое обращение к самым истокам римской истории, что нашло отражение в его третьей (докторской) диссертации "К вопросу о начале Рима" (Киев, 1888). Здесь [302] последовательно рассмотрены важнейшие аспекты римского полито- и этногенеза: становление римской общины в эпоху царей (включая исходный синойкизм латинов и сабинов); застройка Палатина и особо, в специальном приложении, вопрос о прослеживаемой здесь так называемой Ромуловой стене; наконец, вклад, внесенный в эногенез древних римлян различными племенами аборигенов, сабинов и этрусков.
Работа особенно примечательна преодолением непререкаемого в то время авторитета Моммзена, с которым бывший ученик решительно теперь расходится по целому ряду вопросов и, в частности, по поводу возможного господства этрусков над Римом в ранний период, что начисто отвергалось немецким историком. "С редким для того времени мужеством, - писал позднее И.В.Нетушил, - Кулаковский высказывается против некоторых взглядов Моммзена, в том числе особенно против его отрицательного отношения к этрусскому владычеству".55 Основательному и, что особенно приятно отметить, вполне самостоятельному исследованию Кулаковского принадлежит важное место в русской ученой традиции о раннем Риме.
Наряду с этим не ослабевал обнаруженный в работах о римских древностях особенный интерес Кулаковского к поздней эпохе римской истории - ко времени Империи. Кстати, он был заявлен еще в одной из его ранних публикаций - в статье, посвященной "Жизнеописаниям двенадцати цезарей" Светония (КИУ, 1881, ( 10). Затем он был подтвержден обзорной статьей об Италии при римских императорах (там же, 1884, № 10). А с начала 90-х годов этот интерес к поздней истории Рима - и вообще, и специально о началах христианства - становится бесспорно преобладающим. Об этом свидетельствует опубликование Кулаковским специальной работы, где прослеживались взаимоотношения христианской церкви и античного государства, причем делался вывод о вполне терпимом отношении римского закона к новому религиозному движению. Это заключение вызвало резкую реакцию со стороны русских богословов и породило целую полемику между Кулаковским и Киевской духовной академией.56 С этим увлечением позднеантичной тематикой было [303] связано и выполнение Кулаковским совместно с другим киевским классиком А.И.Сонни труднейшего предприятия - перевода исторического труда Аммиана Марцеллина, столь важного для изучения как политической, так и религиозной жизни поздней Империи (и, в частности, торжества христианства и неудачной попытки языческой реакции при Юлиане Отступнике).57
Росту названного интереса содействовало и обращение Кулаковского в те же годы к изучению позднеантичных древностей в Северном Причерноморье. Толчком к тому послужило сделанное ему со стороны Императорской Археологической комиссии специальное приглашение заняться обследованием древних памятников в районе Керчи. Откликнувшись на это приглашение, Кулаковский с энтузиазмом взялся за новое для себя дело, и его старания были сразу же вознаграждены: уже во время первой своей археологической кампании он открыл несколько погребальных склепов и в том числе - христианскую катакомбу с написанной на стене датой (что является исключительной редкостью): 788 год боспорской эры, что соответствует 491 году христианского летоисчисления.58 Им был открыт и ряд других, собственно античных надписей, которые позднее были включены В.В.Латышевым в четвертый (дополнительный) том IOSPE. В связи с этими новыми занятиями им был опубликован ряд специальных исторических этюдов о происхождении названия Керчи,59 о древних географических представлениях о северопричерноморском регионе,60 а также научно-популярный очерк "Прошлое Тавриды" (Киев, 1906; изд.2-е - 1914).
Закономерным следствием этого усиления интереса к позднеантичным и раннехристианским временам явилось прямое обращение Кулаковского к истории Византии. В 1906/7 учебном году он впервые [304] читал в Киевском университете курс византийской истории, материал которого был использован им для составления и издания большой трехтомной "Истории Византии".61 В этом произведении последовательно и обстоятельно излагалась политическая и религиозная история Восточной Римской империи от времени ее рождения и примерно до начала так называемого иконоборческого движения, точнее - с 395 до 717 г.
Сочинение это, представлявшее в русской исторической литературе первый опыт связного, цельного обзора значительного отрезка византийской истории (аналогичные труды Ф.И.Успенского и А.А.Васильева стали выходить позднее), было неоднозначно встречено научной общественностью: суровые критические отзывы дали А.А.Васильев (на первый том) и П.В.Безобразов (на второй), вполне положительные - А.И.Соболевский и Б.В.Варнеке. Нам нет нужды входить сейчас в детали этой полемики. Сравнительно недавно этот вопрос подробно был рассмотрен А.Г.Грушевым, и мы вполне согласны с его общими выводами.62 Он правильно указывает на то, что отдельные просчеты Кулаковского не должны перечеркивать большое значение проделанного им труда и ценность представленного им исторического обзора. Так же верно и его заключение о том, что на позицию тех, кто оценивал это произведение, влияние оказали не только их научные представления, но и более общие идеологические установки: критикам претил, а апологетам, напротив, импонировал тот православно-монархический дух, которым проникнуто все сочинение Кулаковского. Для нас важно отметить только одно, - как сильно пример Кулаковского подтверждает сделанное нами уже ранее наблюдение о закономерности поворота патриотически и почвеннически настроенных русских классиков от занятий собственно классической древностью к Византии, бывшей в их глазах идеальным прототипом дорогой их сердцу русской православно-монархической государственности.
Приведем в связи с этим выдержку из предисловия Ю.А.Кулаковского к первому изданию его труда, - выдержку, которая проливает яркий свет на побудительные мотивы его обращения к византийской истории. "Не могу, - пишет он, - не высказать и того [305] общего настроения, которое одушевляет меня в изучении прошлых судеб Византии. Наше русское прошлое связало нас нерасторжимыми узами с Византией, и на этой основе определилось наше русское национальное самосознание. Теперь, когда ввиду свершившегося перелома в нашем политическом строе наше народное самосознание особенно нуждается в просветлении своих основ, принесена неведомо зачем тяжелая жертва в ущерб народного дела. Те люди, которым было вверено верховное руководство делом русского просвещения, отказались в системе высшего образования от того элемента, который дает ему силу и мощь в Западной Европе. Устранение греческого языка из программы среднеобразовательной школы является добровольным принижением нашего просвещения перед тем его идеалом, который живет и действует в Западной Европе. Ущерб, причиненный делу просвещения, ставит печальную перспективу для нашего будущего. Хотелось бы надеяться, что рост русского самосознания и просвещения, а также более глубокое ознакомление с историей просвещения на Западе, вызовут в русском обществе сознание потребности восстановить на нашей родине то первенство греческого гения в системе высшего образования, которое водворила у себя Западная Европа. Быть может, поймем и мы, русские, как понимают в Европе, что не в последнем слове современника, а в первом слове эллинов заключено творческое начало высокой европейской науки и культуры. Что же до системы образования, то здесь желательна и возможна дифференциация, а не нивелировка и опрощение".63
Все это писано в 1910 г., т.е. в то время, когда в Росии пусть медленно и непоследовательно, но шли уже конституционные преобразования самодержавно-монархического строя, а в этой связи и частичное свертывание гипертрофированной системы классического образования. Ю.А.Кулаковский мечтал тогда о политической и духовной реставрации, но последующее развитие событий показало, сколь несбыточны были эти мечтания: Октябрьская революция 1917 г. сокрушила до основания традиционную социально-политическую систему, а вместе с ней окончательно ликвидировала и классическое образование. Мало того, так называемый технический прогресс довольно скоро вытеснил традиции классицизма из средней и высшей школы также и в западном мире, так что для немногих нынешних адептов этой традиции не осталось даже такого [306] сомнительного утешения, как ссылка на пример культурного Запада.
Как бы то ни было, бесспорна значительность ученой деятельности киевского профессора Ю.А.Кулаковского. Его репутации не должны вредить ни идеологически ангажированные нападки на его "Историю Византии", ни ставшие теперь известными уничижительные реплики его бывшего ученика М.И.Ростовцева по поводу его работ о керченских катакомбах.64 Страстно-ревнивое отношение Ростовцева к занятиям других лиц теми сюжетами, которые он считал своими, слишком хорошо известно, чтобы его критические отзывы в таких случаях безоговорочно принимать на веру.65 Напротив, у нас есть весомые свидетельства широкого общественного признания ученых заслуг Ю.А.Кулаковского: это и избрание его членом-корреспондентом Петербургской Академии наук (1906), и присуждение ему в Киевском университете звания заслуженного профессора и издание в его честь великолепного сборника статей "Serta Borysthenica" (1911 г.). Добавим также, что он состоял председателем Исторического общества Нестора Летописца при Киевском университете и был непременным участником и одним из организаторов Археологических съездов в России.
Крупной величиной в области изучения древнего Рима был также харьковский профессор Иван Вячеславович Нетушил (1850-1928 гг.).66 Родом из Чехии, он высшее образование получил у себя на родине, в Оломоуце, где учился на богословском факультете ("оставшемся, - как он поясняет в своей автобиографии, - от прежнего полного университета"), и в Праге, где окончил философский факультет по классическому отделению. В Россию Нетушил явился в числе других ученых чехов-классиков, которых русское правительство, за нехваткою собственных кадров, приглашало для преподавания [307] в реформированных графом Д.А.Толстым классических гимназиях. После двухлетней стажировки в Петербургском университете и сдачи в 1875 г. экзамена на звание учителя Нетушил в течение более десяти лет преподавал в гимназиях в Харькове, а затем перешел в тамошний университет, где был профессором, проректором и даже ректором (вплоть до 1919 г.). Его ученые заслуги также были признаны Петербургской Академией наук, которая избрала его своим членом-корреспондентом (1910 г.).
Нетушил начинал с занятий лингвистикой, со специального изучения фонетики, морфологии и синтаксиса классических языков. К этой области, между прочим, относились и обе его диссертации: магистерская - "Об аористах в латинском языке" (Харьков, 1881) и докторская - "Этюды и материалы для научного синтаксиса латинского языка. Том II. О падежах" (Харьков, 1885). Однако затем он обратился к изучению римских древностей, религиозных и государственных, в особенности раннего периода. Подход его к этим сюжетам, как справедливо замечено В.П.Бузескулом, был в основе своей чисто филологическим: в трактовке того или иного явления или учреждения он отталкивался от термина и предания, в меньшей степени - от археологического материала, к которому - или, точнее, к выводам на основании которого - всегда относился с недоверием. В отношении предания он придерживался, по его собственному выражению, "умеренно-скептического направления", исповедуя принципы научной критики, но отвергая крайности современного гиперкритицизма в духе Э.Пайса, которого резко порицал за "необузданный субъективизм".67
С научным кредо И.В.Нетушила легко познакомиться, например, по статье "Отражение катилинарской смуты в традиции о Тарквиниях".68 Автор анализирует здесь предание о двух заговорах против Римской республики, инспирированных недавно изгнанным Тарквинием Гордым (в 509 [Liv., II, 3-5] и 500 г. [Dion. Hal.,