Взаимосвязь культуры и семантики языка
И опять этот момент хорошо иллюстрируется опытом тех, кто был вынужден приспосабливаться к жизни в рамках иной культуры и иного языка, как американская писательница польского происхождения Эва Хоффман, чьи «семиотические воспоминания», озаглавленные «Теряется при переводе: жизнь в новом языке» , должны бы быть обязательным чтением для всех, кто проявляет интерес к данному предмету:
«Если вы никогда не ели настоящего помидора, вы подумаете, что искусственный помидор - это и есть настоящий, и вы им полностью удовлетворитесь, - сказала я своим друзьям. - Только когда вы попробуете и тот, и другой, вы узнаете, в чем разница, даже если ее почти невозможно описать словами» [10,C.79]. Это оказалось самым убедительным доказательством, которое я когда-либо приводила. Мои друзья были тронуты притчей об искусственном помидоре. Но когда я попыталась по аналогии применить ее к сфере внутренней жизни, они встали на дыбы. Конечно, у нас в голове и в душе все более универсально, океан реальности един и неделим. Нет, кричала я в каждом из наших споров, нет! Вне нас есть мир, есть миры. Есть формы восприятия, несоизмеримые друг с другом, топографии опыта, о которых невозможно догадаться, исходя из своего ограниченного опыта.
Личным интуитивным прозрениям двуязычных и двукультурных наблюдателей изнутри, таких как Эва Хоффман, вторят аналитические прозрения ученых, обладающих обширными и глубокими познаниями в области различных языков и культур, таких как Сепир , который писал, что в каждом языковом коллективе «в ходе сложного исторического развития в качестве типичного, в качестве нормального устанавливается какой-то один образ мышления, особый тип реакции» и что, поскольку такие особые навыки мышления становятся закрепленными в языке, «философу необходимо понимать язык хотя бы для того, чтобы обезопасить себя от своих собственных языковых привычек» .
«Можно простить людей, переоценивающих роль языка»,— говорит Пинкер. Можно простить и людей, недооценивающих ее. Но убеждение, что можно понять человеческое познание и людскую психологию в целом на основе одного английского языка, представляется близоруким, если не совершенно этноцентричным.
Поле эмоций представляет собою хорошую иллюстрацию ловушки, в которую можно попасть при попытке выявить универсалии, свойственные всем людям, на основе одного родного языка. Типичный сценарий (в котором «П» обозначает психолога, а «Л» - лингвиста) развертывается следующим образом:
П: Печаль (sadness) и гнев (anger) - универсальные человеческие эмоции.
Л: Sadness и anger - это английские слова, которые имеют эквиваленты не во всех других языках. Почему именно эти английские слова - а не какие-то слова языка X, для которых нет эквивалентов в английском языке, - должны верно улавливать какие-то универсальные эмоции?
П: Не имеет значения, есть ли в других языках слова, обозначающие печаль или гнев, или нет. Не будем обожествлять слова! Я говорю об эмоциях, а не о словах.
Л: Да, но, говоря об этих эмоциях, вы используете культуроспецифичные английские слова и тем самым вводите в рассмотрение англосаксонский взгляд на эмоции.
П: Я не думаю. Я уверен, что и люди, принадлежащие к этим другим культурам, также испытывают печаль и гнев, даже если у них нет слов для их обозначения.
Л: Может быть, они испытывают печаль и гнев, но их категоризация эмоций отличается от категоризации, отраженной в лексическом составе английского языка. Почему английская таксономия эмоций должна служить лучшим путеводителем по универсальным эмоциям, нежели таксономия эмоций, воплощенная в каком-либо другом языке?
П: Не будем преувеличивать значение языка.
Слова имеют силу влиять на людей, но - как большими буквами написано в гипотезах Уорфа - они не способны преодолеть те условия, которые делают людей грустными или сердитыми, что люди способны в какой-то мере ощущать и без слов...
Собственно говоря, мы полагаем, что все люди испытывают гнев, печаль и тому подобные чувства независимо от того, как они их называют... Слова важны, но мы не должны обожествлять их.
К сожалению, отказываясь уделять внимание словам и семантическим различиям между словами, принадлежащими разным языкам, ученые, занимающие такую позицию, в конце концов делают в точности то, чего они хотели избежать, а именно «обожествляют» слова своего родного языка и овеществляют заключенные в них концепты. Так, сами того не желая, они вновь иллюстрируют, сколь могущественна может быть власть нашего родного языка над характером нашего мышления.
Полагать, что во всех культурах у людей имеется понятие ‘печали', даже если у них нет слова для ее обозначения, - это все равно что полагать, что во всех культурах у людей имеется понятие ‘апельсинового варенья’ (‘marmalade’) и, более того, что это понятие каким-то образом является более релевантным для них, нежели понятие ‘сливового варенья’ (‘plum jam’), даже если окажется, что у них есть отдельное слово, обозначающее сливовое варенье, но нет отдельного слова, обозначающего апельсиновое варенье.
На самом деле понятие ‘anger’ не более универсально, чем итальянский концепт ‘rabbia’ или русский концепт ‘гнев’. Говорить это - не значит оспаривать существование универсалий, свойственных всем людям, но значит при попытках идентифицировать их и нанести их на карту обращаться к межъязыковой перспективе.
2. ИНТЕРПРЕТАЦИЯ КУЛЬТУР ПОСРЕДСТВОМ КЛЮЧЕВЫХ СЛОВ
2.1 Культурная разработанность и лексический состав языка
Еще раньше, чем Боас впервые упомянул четыре эскимосских слова для обозначения «снега», антропологи стали считать словарную разработанность показателем интересов, свойственных различным культурам, и различий между ними .
С того времени как Хаймс написал это, известный пример с эскимосскими словами для обозначения снега оказался поставлен под вопрос , но обоснованность общего принципа «культурной разработанности» как будто осталась неуязвимой. Какие-то примеры, иллюстрирующие этот принцип, не выдержали испытания временем, но, для того чтобы восхищенно принимать основной тезис, высказанный Гердером , нет необходимости считать убедительным то, как он иллюстрирует этот тезис:
Каждый [язык] по-своему обилен и убог, но, конечно, каждый по-своему. Если у арабов столь много слов для обозначения камня, верблюда, меча, змеи (того, среди чего они живут), то язык Цейлона, в соответствии с наклонностями его жителей, богат льстивыми словами, почтительными наименованиями и словесным украшательством. Вместо слова «женщина» в нем используются, в зависимости от звания и класса, двенадцать различных имен, тогда как, например, мы, неучтивые немцы, принуждены здесь прибегать к заимствованиям у соседей. В зависимости от класса, звания и числа «вы» передается шестнадцатью разными способами, и так обстоит дело и в языке наемных работников, и в языке придворных. Стиль языка состоит в расточительности. В Сиаме есть восемь разных способов сказать «я» и «мы» в зависимости от того, говорит ли хозяин со слугой или слуга с хозяином. (...) В каждом из этих случаев синонимия связана с обычаями, характером и происхождением народа; и повсюду проявляется творческий дух людей .
Тем не менее в последнее время критике подвергаются не только некоторые из иллюстраций, но и принцип культурной разработанности как таковой, хотя временами кажется, что критики не в состоянии решить, считать ли его ложным или же скучным трюизмом.
Например, Пинкер пишет со ссылкой на Пуллума : «По вопросу об антропологических утках отметим, что рассмотрение соотношения языка и мышления не будет полным, если не упомянуть Великое Эскимосское Лексическое Надувательство. Вопреки распространенному мнению, слов, обозначающих снег, у эскимосов не больше, чем у носителей английского языка» . Однако сам Пуллум высмеивает ссылки на пресловутое многообразие эскимосских слов для обозначения снега в несколько иных выражениях: «До последней степени скучно, даже если верно. Одно только упоминание этих затасканных, неразборчивых ссылок на легендарные ледяные глыбы позволяет нам презирать все эти банальности» .
По-видимому, Пуллум не учитывает того, что, раз уж мы установили принцип культурной разработанности, пусть на основе «скучных» примеров, мы можем применять его к областям, структурированность которых менее очевидна для невооруженного взгляда. Это и есть причина (или, по крайней мере, одна из причин) того, что язык, может быть, как это сформулировал Сепир, - путеводитель в «социальной действительности», т. е. руководство к пониманию культуры в широком смысле слова (включающем образ жизни, мышления и чувства).
Если кто-то найдет скучным, что, например, в языке хануноо на Филиппинах девяносто слов для обозначения риса , то для тех, кто не находит скучным сопоставление культур, принцип культурной разработанности играет основополагающую роль. Поскольку он весьма релевантен для данной работы (в особенности для главы, посвященной «дружбе»), мы иллюстрируем здесь этот принцип несколькими примерами из книги Диксона «Языки Австралии».
Как можно было бы ожидать, австралийские языки располагают богатым словарным запасом для описания культурно-значимых объектов. ...В австралийских языках обычно есть обозначения для различных видов песка, но может не быть обобщенной лексемы, соответствующей английскому слову sand 'песок'. Там часто имеется много обозначений для разных частей страуса эму и угря, не говоря о других животных; и могут быть специальные обозначения для каждой из четырех или пяти стадий, которые проходит куколка на пути от личинки к жуку.
Там есть глаголы, которые позволяют разграничить культурно-значимые действия - например, один глагол будет обозначать ‘удар копьем’ (‘spearing’) в случаях, когда траектория копья направляется вумерой, другой - когда действующее лицо держит копье в руке и видит, куда направлен удар, еще один - когда копьеметатель наугад тычет, скажем, в густую траву, в которой он заметил какое-то движение (в отличие от положения дел в английском языке ни один из этих глагольных корней не связан каким бы то ни было образом с существительным ‘копье’).
Одна лексическая область, в которой австралийские языки заметным образом выделяются, касается наименований разных типов шума. Например, я могу легко зарегистрировать в языке хинди около трех дюжин лексем, обозначающих разновидности шума, в том числе dalmba ‘звук резания’, mida ‘звук, производимый человеком, который щелкает языком по нёбу, или угрем, ударяющим по воде’, maral ‘звук при хлопке руками’, nyurrugu ‘звук далекого разговора, когда нельзя разобрать слов’, yuyurungul ‘звук, производимый змеей, которая проползает по траве’, ganga ‘звук, производимый приближающимся человеком, например звук, производимый его ногами, ступающими по листьям или по траве, или же его тростью, которую он волочит по земле'.
Прежде всего Диксон подчеркивает (ссылаясь на замечания Кеннета Хейла) значительную разработанность терминов родства в австралийских языках и их культурную значимость[6, C. 13].
Хейл также отмечает, что культурная разработанность естественным образом отражается в лексических структурах. У варлпири, например, у которых алгебра родства имеет интеллектуальное значение, аналогичное тому, какое математика имеет в других частях света, обнаруживается разработанная, даже разветвленная, система терминов родства, благодаря чему знающие варлпири способны четко сформулировать действительно впечатляющий набор принципов, принадлежащих системе в целом, - кстати, эта разработанность идет дальше непосредственных нужд варлпирийского общества, обнаруживая тем самым ее подлинный статус интеллектуальной сферы, способной приносить значительное удовлетворение тем лицам, которые в течение жизни становятся все большими специалистами в ней. ...Аналогичные замечания относятся и ко многим другим австралийским племенам.
Трудно поверить, что кто-то действительно может считать эти примеры культурной разработанности очевидными до тривиальности или неинтересными, но, если кто-то так считает, едва ли есть смысл вести с ним об этом дискуссию.
2.2 Взаимосвязь частотности слов и культуры
Хотя разработанность словаря, несомненно, представляет собою ключевой показатель специфических черт различных культур, он, конечно, не является единственным показателем. Родственный показатель, часто не учитываемый, состоит в частоте употребления. Например, если какое-то английское слово можно сопоставить по смыслу с некоторым русским словом, но при этом английское слово является распространенным, а русское используется редко (или наоборот), то данное отличие наводит на мысль об отличии в культурной значимости.
Нелегко получить точное представление о том, сколь общеупотребительным является слово в некотором данном обществе. На самом деле задача полностью объективного «измерения» частотности слов по своей природе неразрешима. Результаты всегда будут зависеть от размеров корпуса и выбора входящих в него текстов.
Так действительно ли имеет смысл пытаться сравнивать культуры, сравнивая частотность слов, зарегистрированную в имеющихся частотных словарях? Например, если мы обнаруживаем, что в корпусе американских английских текстов Кучеры и Франсиса и Кэрролла слово if встречается соответственно 2461 и 2199 раз на 1 миллион слов, тогда как в корпусе русских текстов Засориной соответствующее слово если встречается 1979 раз, можем ли мы что-либо заключить из этого о роли, которую гипотетический способ мышления играет в указанных двух культурах?
Лично мой ответ состоит в том, что (в случае if vs. если) нет, не можем, и что было бы наивно пытаться сделать это, поскольку различие такого порядка может быть чисто случайным.
С другой стороны, если мы обнаруживаем, что частотность, приводимая для английского слова Homeland, равна 5 (как в K & F, так и в C et al.), тогда как частотность русского слова родина, переводимого в словарях как ‘homeland’, составляет 172, ситуация качественно иная. Пренебрегать различием такого порядка (приблизительно 1:30) было бы еще более глупо, нежели придавать большое значение различию в 20 % или 50 %. (Конечно, с небольшими числами даже большие различия в пропорциях могут быть чисто случайными.)
В случае слова Homeland оказалось, что оба упомянутых здесь частотных словаря английского языка дают одну и ту же цифру, но во многих других случаях приводимые в них цифры значительно различаются. Например, слово stupid ‘глупый’ появляется в корпусе C et аl. 9 раз, а в корпусе K & F - 25 раз; idiot ‘идиот’ 1 раз появляется в C et al. и 4 раза - в K & F; а слово fool ‘дурак’ появляется 21 раз в C et al. и 42 раза - в K & F. Всеми этими различиями, очевидно, можно пренебречь как случайными.
Но если прибавить к этому, что в русском языке есть также гиперболическое существительное ужас с высокой частотностью 80 и полным отсутствием аналогов в английском языке, различие между этими двумя культурами в их отношении к «преувеличению» станет еще более заметным.
Аналогичным образом, если мы заметим, что в одном английском словаре (K & F) зарегистрировано 132 вхождения слова truth, тогда как в другом (C et al.) - только 37, это различие, возможно, поначалу приведет нас в смятение. Однако, когда мы обнаружим, что цифры для ближайшего русского аналога слова truth, а именно слова правда, составляют 579, мы, вероятно, в меньшей степени будем склонны пренебречь этими различиями как «случайными» [6, C. 23].
Всякий, кто знаком как с англосаксонской культурой (в любой из ее разновидностей), так и с русской культурой, интуитивно знает, что родина представляет собою (или, по крайней мере, представляла собою до недавнего времени) общеупотребительное русское слово и что закодированный в нем концепт культурно-значим - в значительно большей степени, нежели английское слово Homeland и закодированный в нем концепт. Не вызывает удивления, что частотные данные, сколь бы они ни были ненадежны в целом, подтверждают это. Точно так же тот факт, что русские склонны чаще говорить о «правде», нежели носители английского языка говорят о «truth», едва ли покажется удивительным тем, кто знаком с обеими культурами. Тот факт, что в русском лексиконе есть еще одно слово, обозначающее нечто вроде «truth», а именно истина, даже если частотность слова истина , в отличие от частотности слова правда, не столь поразительно высока, дает дополнительные свидетельства в пользу значимости указанной общей темы в русской культуре. Не собираясь здесь подвергать правду или истину настоящему семантическому анализу, я могла бы сказать, что слово истина обозначает не просто «правду» («truth»), но, скорее, нечто вроде «окончательной правды», «скрытой правды» и что для него характерны сочетания со словом искать, как в первом из следующих примеров:
Золота мне не нужно, я ищу одной истины (Александр Пушкин, «Сцены из рыцарских времен»);
Я по-прежнему верю в добро, в истину (Иван Тургенев, «Дворянское гнездо»);
Истина хороша, да и правда не худа (Даль 1882).
Но если характерный русский концепт ‘истина’ играет значительную роль в русской культуре, то концепт ‘правда’ занимает в ней еще более центральное место, как показывают многочисленные (часто зарифмованные) пословицы и поговорки (первый пример из СРЯ, а остальные из Даль 1955 :
Правда глаза колет;
Без правды жить легче, да помирать тяжело;
Все минется, одна правда останется;
Варвара мне тетка, а правда сестра;
Без правды не житье, а вытье;
Правда со дна моря выносит;
Правда из воды, из огня спасает;
За правду не судись: скинь шапку, да поклонись;
Завали правду золотом, затопчи ее в грязь - все наружу выйдет;
Хлеб-соль кушай, а правду слушай!
Это лишь небольшая выборка. Словарь пословиц Даля содержит десятки пословиц, в большей степени относящихся к правде, и десятки других, относящихся к ее противоположностям: врать и лгать (некоторые из них извиняют и оправдывают ложь как неизбежную уступку жизненным обстоятельствам, несмотря на все великолепие правды):
Хороша святая правда - да в люди не годится;
Не всякую правду жене сказывай.
Столь же показательны такие распространенные коллокации, как, прежде всего, правда-матка и правда-матушка (матушка представляет собою нежное, свойственное крестьянам уменьшительное обозначение матери), часто используемые в сочетании с глаголами говорить и резать (см. Даль 1955 и 1977 или в словосочетании резать правду в глаза:
правду-матку (матушку) говорить (резать);
резать правду в глаза.
Идея швыряния всей «режущей» правды в лицо другому человеку («ему в глаза») в сочетании с представлением, что «полную правду» следует любить, лелеять и почитать, как мать, противоречит нормам англосаксонской культуры, в которой ценится «такт», «ложь во спасение» («white lies»), «невмешательство в чужие дела» и т. д. Но, как показывают приведенные здесь языковые данные, эта идея составляет неотъемлемую часть русской культуры. Предложение:
Люблю правду-матушку,
приведенное в ССРЛЯ, в равной мере раскрывает традиционную русскую озабоченность правдой и отношение к ней.
Я не говорю, что заботы и ценности некоторой культурной общности всегда будут отражаться в общеупотребительных словах, и в частности, в абстрактных существительных, таких как правда и судьба. Иногда они, скорее, отражаются в частицах, междометиях, устойчивых выражениях или формулах речи . Какие-то слова могут оказаться показательными для данной культуры, не будучи широкоупотребительными.
Частотность - это еще не все, но она весьма значима и показательна. Частотные словари - это не более чем общий показатель культурной значимости, и их можно использовать только наряду с другими источниками информации о том, чем озабочена данная культурная общность. Но было бы неразумно полностью их игнорировать. Они сообщают нам часть необходимой информации. Однако, для того чтобы полностью понять и правильно интерпретировать то, что они нам сообщают, цифровые показатели следует рассматривать в контексте тщательного семантического анализа.
2.3 Ключевые слова и ядерные ценности культуры
Наряду с «культурной разработанностью» и «частотностью», еще один важный принцип, связывающий лексический состав языка и культуру, - это принцип «ключевых слов» . На самом деле эти три принципа оказываются взаимосвязанными.
«Ключевые слова» - это слова, особенно важные и показательные для отдельно взятой культуры. Например, в книге «Семантика, культура и познание» показано, что в русской культуре особенно важную роль играют русские слова судьба, душа и тоска и что представление, которое они дают об этой культуре, поистине неоценимо.
Нет никакого конечного множества таких слов в каком-либо языке, и не существует никакой «объективной процедуры открытия», которая позволила бы их выявить. Чтобы продемонстрировать, что то или иное слово имеет особое значение для некоторой отдельно взятой культуры, необходимо рассмотреть доводы в пользу этого. Конечно, каждое подобное утверждение потребуется подкрепить данными, но одно дело данные, а другое - «процедура открытия». Например, было бы смешно критиковать Рут Бенедикт за особое внимание, которое она уделила японским словам giri и on, или Мишель Розальдо за ее особое внимание к слову liget языка илонго на том основании, что ни та, ни другая не объяснили, что привело их к заключению, что указанные слова стоят того, чтобы на них сосредоточиться, и не оправдали свой выбор на основе каких-то общих процедур открытия. Важно, привел ли Бенедикт и Розальдо их выбор к существенным идеям, которые могут оценить другие исследователи, знакомые с рассматриваемыми культурами.
Как можно обосновать утверждение, что то или иное слово является одним из «ключевых слов» некоторой культуры? Прежде всего, может понадобиться установить (с помощью или без помощи частотного словаря), что слово, о котором идет речь, представляет собою общеупотребительное, а не периферийное слово. Может также понадобиться установить, что слово, о котором идет речь (какой бы ни была общая частота его употребления), очень часто используется в какой-то одной семантической сфере, например в сфере эмоций или в области моральных суждений. Кроме того, может оказаться нужным продемонстрировать, что данное слово находится в центре целого фразеологического семейства, подобного семейству выражений с русским словом душа : на душе, в душе, по душе, душа в душу, излить душу, отвести душу, открыть душу, душа нараспашку, разговаривать по душам и т. д. Может быть, возможно будет также показать, что предполагаемое «ключевое слово» часто встречается в пословицах, в изречениях, в популярных песнях, в названиях книг и т. д.
Но дело не в том, как «доказать», является ли то или иное слово одним из ключевых слов культуры, а в том, чтобы, предприняв тщательное исследование какой-то части таких слов, быть в состоянии сказать о данной культуре что-то существенное и нетривиальное. Если наш выбор слов, на которых следует сосредоточиться, не «внушен» самим материалом, мы просто будем не в состоянии продемонстрировать что-то интересное[13, C. 48].
Использование «ключевых слов» в качестве метода изучения культуры может быть подвергнуто критике как «атомистические» изыскания, уступающие «холистическим» подходам, направленным на более общие культурные модели, а не на «случайно выбранные отдельные слова». Возражение такого рода может иметь силу по отношению к некоторым «исследованиям слов», если эти исследования действительно представляют собою анализ «случайно выбранных отдельных слов», рассматриваемых как изолированные лексические единицы.
Однако, как мы надеемся показать в данной работе, анализ «ключевых слов» культуры не обязательно должен вестись в духе старомодного атомизма. Напротив того, некоторые слова могут анализироваться как центральные точки, вокруг которых организованы целые области культуры. Тщательно исследуя эти центральные точки, мы, возможно, будем в состояний продемонстрировать общие организационные принципы, придающие структуру и связность культурной сфере в целом и часто имеющие объяснительную силу, которая распространяется на целый ряд областей.
Такие ключевые слова, как душа или судьба, в русском языке подобны свободному концу, который нам удалось найти в спутанном клубке шерсти: потянув за него, мы, возможно, будем в состоянии распутать целый спутанный «клубок» установок, ценностей и ожиданий, воплощаемых не только в словах, но и в распространенных сочетаниях, в устойчивых выражениях, в грамматических конструкциях, в пословицах и т. д. Например, слово судьба приводит нас к другим словам, «связанным с судьбою», таким как суждено, смирение, участь, жребий и рок, к таким сочетаниям, как удары судьбы, и к таким устойчивым выражениям, как ничего не поделаешь, к грамматическим конструкциям, таким как все изобилие безличных дативно-инфинитивных конструкций, весьма характерных для русского синтаксиса, к многочисленным пословицам и так далее.
Подобным же образом в японском языке такие ключевые слова, как enryo (приблизительно ‘межличностная сдержанность’), on (приблизительно ‘долг благодарности’) и omoiyari (приблизительно ‘бенефактивная эмпатия’), могут привести нас в сердцевину целого комплекса культурных ценностей и установок, выражаемых, среди прочего, в общепринятой практике разговора и раскрывающих целую сеть культуроспецифичных «культурно-обусловленных сценариев».
2.4 Проблема понимания культур через посредство ключевых слов
Мысль, что культуры можно отчасти интерпретировать через посредство их ключевых слов, можно оспорить, подвергнув сомнению понятие «ключевых слов» или понятие «культуры». Остановимся на время на втором из возможных сомнений.
В текущих спорах о «культуре» многие голоса подвергают сомнению само понятие «культуры», представляя его в виде «опасной идеи». Один влиятельный автор, Эрик Вольф , ссылается в этой связи на Франца Боаса как на человека, который обогнал свое время тем, что отдавал должное «неоднородности и исторически изменчивой взаимосвязи культур» и тем самым был в состоянии рассматривать культуры в качестве «проблемы, а не данности»:
Точно так же как Боас разрушил расистскую типологию и тщательно отделял расовые соображения от рассмотрения культуры, он возражал и против распространенного предубеждения, что каждая культура составляет некую своего рода особую и самостоятельную монаду. Поскольку можно показать, что все культуры взаимосвязаны и постоянно обмениваются принадлежностями, ни одна культура не бывает «обязана гению одного народа». Поскольку культуры также вечно прекращают свое существование и видоизменяются, не слишком целесообразно говорить о культуре в целом; культуры необходимо изучать во всем их многообразии и исторической конкретности, учитывая их взаимосвязь .
Вольф обвиняет последующих антропологов в том, что они как следует не оценили значение этих положений и все следствия из них:
Антропологи ...серьезно восприняли положение Боаса относительно контрастов и противоречий в культуре, но мало думали о том, как могут пересекаться эти неоднородные и противоречивые системы представлений и типы дискурса, как можно соединить в одной точке расходящиеся интересы и ориентации, как осуществляется это организованное разнообразие. Представление о некоей общей структуре культуры, лежащей в основе всей этой дифференциации, звучит отчасти как что-то слишком похожее на маленького культурного гомункулуса, встроенного в каждого человека в процессе социализации, или демона Максвелла, способного сортировать расходящиеся сообщения, создавая отрицательную энтропию и порядок[8, C. 40] .
Очевидным образом забывая о том, что и сам Боас представлял собою основное звено в исторической традиции, ведущей от Гердера