Взаимосвязь культуры и семантики языка
Стало вполне общепринятым, особенно в Германии, где сильны оппозиции универсалистскому рационализму французского Просвещения, утверждать единство каждого народа и его Volksgeist, или «народного духа». Полагают, что этот дух укоренен в чувствах и эмоциях, а не в разуме и проявляется в искусстве, фольклоре и языке. Образованные немцы находят такой унифицирующий и холистический взгляд на другие культуры особенно привлекательным. ...Для основной традиции интеллектуальной мысли и работы - от Вильгельма фон Гумбольдта... до Рут Бенедикт - ведущим было представление об идейном холизме как основании культуры. Подходу такого рода и противостоял Боас .
Нельзя спорить с утверждением, что культуры не представляют собою отдельные монады, что они неоднородны, исторически изменчивы, взаимосвязаны и «постоянно обмениваются принадлежностями». Однако тот факт, что упор на Volksgeist в немецкой философской традиции тем или иным образом способствовал силе новейшего немецкого национализма и формам, которые он приобрел (как, подобно многим другим, полагает Вольф), не должен автоматически вести к тому, чтобы осудить и отвергнуть всю «основную традицию интеллектуальной мысли и работы - от Вильгельма фон Гумбольдта... до Рут Бенедикт» (сделав почетное исключение для Франца Боаса). Это было бы эффектным примером того, как вместе с водою выплескивают ребенка.
Есть разница между тем, чтобы отвергать «статическую культурологию», как это делает Регна Дарнелл в своих комментариях к статье Вольфа, и тем, чтобы усваивать себе взгляд, согласно которому культуры вообще не имеют никакого «содержания», будучи не чем иным, как точками пересечения несчетного числа разнообразных влияний, как это, по-видимому, делает Иммануэль Валлерштейн в комментариях к той же статье. По Валлерштейну, Вольф ясно продемонстрировал, что «расы, культуры и народы не представляют собою сущностей. Они не имеют фиксированных очертаний. Таким образом, каждый из нас является членом многочисленных - на самом деле несчетного числа - ‘группировок’, пересекающихся, частично совпадаю-щих и вечно развивающихся» .
Естественно, что культуры не являются неизменными «сущностями» и что они не имеют фиксированных очертаний. Я согласна и с тем, что их «содержание» не является «самоочевидным». Но совсем отрицать существование этого «содержания» и сводить нас как культурные существа к членам бесчисленных «группировок» - пересекающихся, частично совпадающих и вечно развивающихся, - значит игнорировать самую главную реальность. Повторим: никто не знает об этой реальности лучше, чем билингв, живущий сразу в двух языках и двух культурах, а свидетельства двуязычных и бикультурных авторов ясны и недвусмысленны .
«Какие билингвы, какие два языка?» - может возникнуть вопрос. Разве языки - это «неподвижные сущности с фиксированными очертаниями»? Не являются ли они также пересекающимися, частично совпадающими и вечно развивающимися?
Действительно, они являются таковыми. Однако объявлять на этом основании, что понятие «одного языка» (например, французского, или русского, или японского) также является полностью фиктивным, вводящим в заблуждение и реакционным, значило бы довести теоретический экстремизм до абсурда . [6, C. 30]
Тем, кто не овладевает двумя языками методом «погружения», а должен учить их, прилагая собственные усилия, известие, что не существует такой вещи, как «другой язык», могло бы принести известное облегчение (нет необходимости продолжать изучение), но едва ли принесло бы много пользы. Если бы люди не верили в существование «других языков», то все мы - за исключением тех, кто владеет двумя языками от рождения или в силу обстоятельств, - знали бы только один язык.
На самом деле, как указывает сам Валлерштейн, для различных этнических общностей в мультикультурном обществе (таком как Соединенные Штаты) известие, что понятие «другого языка» является чистой фикцией, также едва ли было бы хорошей новостью (возможно, тогда не было бы больше никакого финансирования испанских школ, раз нет такой вещи, как «испанский язык»):
Деление общества на группы также представляет собою выражение демократического освобождения, потребности обездоленных (тех, кто с геокультурной точки зрения определяется как этнические меньшинства) в равных правах в полисе. Это выражается, например, в призыве к «мультикультурализму» в Соединенных Штатах и его эквивалентах в других местах. «Универсалистская» реакция на мультикультурализм - призыв к «объединению» всех «граждан» в единую «нацию», - конечно, является глубоко консервативной реакцией, направленной на то, чтобы не выполнять демократические требования, выдвигаемые во имя либерализма .
Никакой язык не может служить лучшим примером неоднородности и отсутствия «фиксированных очертаний», нежели английский. Но значит ли это, что в реальности не существует такой вещи, как «английский язык», а есть только «английские языки мира»?
Нельзя отрицать существование различий между австралийским английским, американским английским, индийским английским и разными другими «существующими в мире разновидностями английского языка» (используя название важной лингвистических серии книг «Varieties of English Around the World»), но если эти различные «английские языки» не воспринимаются как «разновидности английского языка», то на каком основании они объединяются в одну группу как «английские языки»? Даже если их предполагаемое общее ядро нельзя полностью определить, исходя из конечного списка признаков, «с фиксированными очертаниями», значит ли это, что понятие «английский язык» вообще бессодержательно? Возьмем знакомый пример: явление «лысости» также не имеет фиксированных очертаний (поскольку люди, имеющие 30000 волос на голове, не являются лысыми, как и люди, имеющие 29000 волос, и люди, имеющие 28000 волос, и т. д.). Это, однако, не означает, что в мире нет лысых людей, поскольку «лысость» зависит не от количества волос, но от общего впечатления, которое череп некоторого человека производит на других людей.
Языки могут быть неоднородными (в различной степени) и могут не иметь фиксированных очертаний, но это не означает, что они представляют собою чистые фикции, и показательно в этом отношении расхождение с другим языком, а не четкие границы языка (как отдельного индивидуального явления).
Процитируем еще одного билингва, семиотика Цветана Тодорова (болгарина, живущего в Париже):
‘С тех пор как существуют человеческие общества, они всегда поддерживали отношения между собою. Как нельзя вообразить людей, сначала живших изолированно друг от друга и лишь затем образовавших общество, так же нельзя представить себе и культуру, не имеющую связей с другими культурами: идентичность рождается из (осознания) различия' .
Являющийся с лингвистической точки зрения уроженцем «балканского языкового союза» и живущий в одном из центров все более объединяющейся Европы, Тодоров прекрасно знает об иностранных влияниях, которым как болгарская, так и французская культуры подвергались в прошлом и подвергаются в настоящем:
‘Постоянное взаимодействие культур приводит к образованию гибридных, «метисных», креолизированных культур на всех уровнях: от двуязычных писателей до космополитичных столиц и даже мультикультурных государств’ .
Однако в то же самое время, сам будучи двуязычным автором, он прекрасно знает о том, что «идентичность рождается из (осознания) различия».
По той же самой причине, по которой двуязычные свидетели находятся в лучшем положении по сравнению с одноязычными писателями, для того чтобы утверждать реальное существование различных языков, бикультуральные свидетели находятся в лучшем положении по сравнению с «одноязычными монокультуралами», для того чтобы утверждать реальное существование различных культур, какими бы неоднородными и лишенными фиксированных очертаний эти культуры ни были.
Нельзя найти «идентичность» своей собственной культуры (сколь бы разнородной она ни была), пока глубоко и досконально не познакомишься с другой культурой, вплоть до того что реакция на это знакомство обновит все твое существо. Поэтому интересно обратить внимание на цитату из Мориса Мерло-Понти, которой Тодоров завершает свой очерк, посвященный «встрече культур» :
‘Этнология не является дисциплиной, которая определяется особым предметом изучения, «первобытными» обществами; это образ мысли, который вступает в действие, когда объектом является «другой», и который требует, чтобы мы сами видоизменились’[6, C. 45].
Конечно, термин культура используется разными авторами в различном значении, и, прежде чем что-либо утверждать касательно «культур», неплохо бы выяснить, в каком смысле используется этот термин. Со своей стороны я нахожу особенно плодотворным определение, предложенное Клиффордом Герцем : «Понятие культуры, которого я придерживаюсь, обозначает исторически передаваемую модель значений, воплощенных в символах, систему наследуемых представлений, выраженных в форме символов, при помощи которых люди общаются между собою и на основе которых фиксируются и развиваются их знания о жизни и жизненные установки» .
Нет необходимости представлять себе «маленького культурного гомункулуса, встроенного в каждого человека в процессе социализации» , чтобы признавать существование «исторически передаваемой модели значений, воплощенных в символах, системы наследуемых представлений, выраженных в форме символов, при помощи которых люди общаются между собою и на основе которых... развиваются их... жизненные установки».
Например, русское слово судьба выражает исторически передаваемое представление о жизни, при помощи которого русские сообщают друг другу о том, как живут люди, и на основе которого развиваются их жизненные установки. Слово судьба (высокочастотное в русской речи) не только свидетельствует о данном наследуемом представлении, но и дает ключ к его пониманию.
Язык - и, в частности, его словарный состав - представляет собою лучшее доказательство реальности «культуры» в смысле исторически передаваемой системы «представлений» и «установок». Конечно, культура в принципе является неоднородной и изменчивой, но таков и язык.
Включение в рассмотрение как «англосаксонской», так и австралийской культуры ставит перед нами вопрос о единстве и неоднородности: австралийская культура связана с английским языком, равно как и «англосаксонская» культура в Британии, Америке и в других местах. Как единство, так и разнообразие «англосаксонской» культуры находят свое отражение в словаре: единство - в общеанглийском слове friend ‘друг’, а разнообразие - в австралийско-английском слове mate ‘товарищ’ (обладающем своей особой семантикой и высокой культурной значимостью) [6, C. 40].
Кроме того, в словаре отражается и изменчивость культуры: хотя само слово friend оставалось неизменным в англосаксонской культуре на протяжении веков, я покажу в главе 2, что его значение изменилось (что нашло отражение в диапазоне его употреблений, в его сочетаемости и, на самом деле, в его синтаксическом поведении) - в согласии с устанавливаемыми независимым образом изменениями в господствующих представлениях, касающихся отношений между людьми. (Здесь имеется в виду не возникновение новых слов, boyfriend и girlfriend, которые, по существу, открывают нам, как изменились модели жизни и принятые ожидания и установки, а значительно менее очевидные изменения в значении слова friend как такового.)
Говорить, что «культура не имеет поддающегося описанию содержания», - значит говорить, что культуре нельзя научить. Языкам МОЖНО учить, несмотря на то, что они лишены фиксированных очертаний, поскольку у них есть поддающееся описанию ядро (в виде базового словаря и базовых грамматических правил). Если говорить, что культуры не имеют содержания, подразумевая, что тем самым им нельзя научить, то это может выглядеть весьма либеральной и просвещенной позицией, но на самом деле, защищая эту позицию, мы ставим преграды на пути взаимопонимания различных культур.
Прогресс в межкультурной коммуникации не может быть основан на лозунгах, подчеркивающих только неоднородность и изменчивость культур и отрицающих реальность различных культурных норм и моделей (во имя «деконструкции», ложного универсализма или чего бы то ни было). Прогресс во взаимопонимании между различными культурами требует в качестве основания фундаментальных исследований различных культурных норм и исторически передаваемых моделей значения.
Реальность как языковых, так и культурных норм становится очевидной, когда они нарушаются, что нередко бывает при межкультурных контактах. Отрицать реальность таких правил - значит позволять себе академическое прекраснодушие за счет каких-то людей и общественных групп (включая сюда, в частности, этнические меньшинства), для которых успешная межкультурная коммуникация представляет собою жизненно важную потребность.
Доказательством реального существования культурных норм и общих представлений служит язык и, в частности, значения слов. Лингвистическая семантика дает нам строгую методику расшифровки таких значений и, следовательно, разъяснения связанных с ними неявных допущений для тех, кто находится вне данной культуры.
2.5 Лингвистические и концептуальные универсалии
Для того чтобы сравнивать значения слов различных языков (таких, как, например, правда и truth или душа и soul), нам необходимо tertium comparationis, то есть основание для сравнения. Если бы значения ВСЕХ слов были культуроспецифичны, то вообще было бы невозможно исследовать культурные различия. «Гипотеза лингвистической относительности» имеет смысл только в сочетании с хорошо продуманной «гипотезой лингвистической универсальности»: только надежно установленные языковые универсалии могут дать солидную основу для сопоставления концептуальных систем, закрепленных в различных языках, и для объяснения значений, закодированных в одних языках (или в одном языке) и не закодированных в других.
Мысль о концептуальных универсалиях как возможном «основании для сравнения» при сопоставлении семантических систем присутствует, по крайней мере в зачаточном виде, в концепции Лейбница об «алфавите человеческих мыслей»:
Хотя количество понятий, которые можно себе мысленно представить, бесконечно, возможно, что весьма невелико число таких, которые мысленно представимы сами по себе; ибо через комбинации весьма немногих элементов можно получить бесконечное множество. ...Алфавит человеческих мыслей есть каталог тех понятий, которые мысленно представимы сами по себе и посредством комбинаций которых возникают остальные наши идеи .
Твердо веруя в «психическое единство человечества» (основанное на универсальном «алфавите человеческих мыслей»), Лейбниц рекомендовал сопоставительное изучение различных языков в качестве средства обнаружения «внутренней сущности человека» и, в частности, универсальной основы человеческого познания .
Точно так же как Сепир и Уорф нередко подвергались нападкам за то, что они подчеркивали глубокие различия между языками и связанными с ними концептуальными системами, на Лейбница нападали за то, что он подчеркивал их глубинное единство. Например, видный британский антрополог Родни Нидхэм сделал следующий комментарий по поводу предложения Лейбница:
Это смелое предположение... основывалось на неявной предпосылке, что человеческий разум везде один и тот же... Методологически Лейбниц, в сущности, предлагал тот же тип сопоставительного анализа, который был осуществлен Леви-Брюлем (почти) точно два столетия спустя, причем в тех терминах, которые представляются вполне приемлемыми и сегодня; ни предпосылки, из которых он исходил, ни тип исследования, рекомендован-ный им, не вызывали до сих пор возражений. Однако в основе его предложения лежало убеждение в том, что человеческая природа едина и неизменна, и именно эту идею поставили под сомнение новейшие исследования концептов .
Таким образом, ученые пинкеровского направления отказываются рассматривать исследование различий между языками как возможный путь к проникновению в глубины социального познания, поскольку они отож-дествляют попытки использовать соответствующий метод с «идеей о том, что мышление - это то же самое, что язык» (которую они отвергают как «абсурдную». С другой стороны, ученые направления Нидхэма отвергают поиски языковых универсалий как возможный метод обнаружения концептуальных универсалий, поскольку, по их мнению, никакие концептуальные универсалии не могут вообще существовать: признать, что такие универсалии существуют, значит допустить возможность того, что некоторые аспекты «человеческой природы» и человеческого познания могут быть постоянными [12, C. 46].
Похоже, ни одна из сторон не готова подумать о возможности того, что языки и отраженные в них способы мышления обнаруживают как глубокие различия, так и глубокие сходства; что исследование разнообразия может привести к обнаружению универсалий; что НЕКОТОРЫЕ гипотезы, касающиеся универсалий, необходимы для изучения расхождений; и что гипотезы о концептуальных универсалиях должны проверяться и подвергаться ревизии в соответствии с эмпирическими находками, являющимися результатом систематических межъязыковых сопоставлений.
В действительности нет никакого конфликта между интересом к языковым и концептуальным универсалиям, с одной стороны, и интересом к разнообразию лингвокультурных систем (language-and-culture systems) - с другой. Напротив, чтобы достичь своих целей, оба интереса должны идти рука об руку.
Рассмотрим, например, следующий вопрос: как различаются в разных культурах модели дружбы? Один из стандартных подходов к решению этого вопроса состоит в использовании широкого социологического исследования, основанного на анкетах, респондентам которых задают, например, такие вопросы, как: «Сколько у вас друзей? Сколько среди них мужчин и сколько женщин? Как часто, в среднем, вы встречаетесь со своими друзьями?» и т. д.
Эта процедура кажется достаточно простой, за исключением одного небольшого момента: если вопрос будет задан на русском или японском языке, то какое слово будет употреблено вместо слова friend ‘друг’? Допущение, стоящее за такими анкетами или за сопоставительными исследованиями, основанными на них, состоит в том, что, например, русское, японское и английское слова для понятия «друг» могут быть поставлены в соответствие друг другу. Это допущение наивно с лингвистической точки зрения, и основанные на нем выводы не могут не искажать действительную картину .
Еще более наивно полагать, что с когнитивной точки зрения подобное отсутствие полного соответствия вообще не существенно, ибо «мышление - это [не] то же самое, что язык» . Мы можем добраться до мысли только через слова (никто еще пока не изобрел другого способа). Именно поэтому, когда мы пытаемся сказать что-то о «человеческих мыслях», нам следует тщательно взвешивать свои слова и стараться зацепить их за языковые и концептуальные универсалии.
2.6 Элементарные смыслы и лексические универсалии
Ключ к строгому и в то же время глубокому анализу значения, связан с идеей элементарных смыслов (или семантических примитивов). Невозможно определить ВСЕ слова, поскольку сама идея «определения» предполагает существование не только определяемого (definiendum), но и определяющего (definiens) или, скорее, множества определяющих. Те элементы, которые могут использоваться для определения значения слов (или любых других значений), сами не могут быть определены; их следует принять в качестве «indefinibilia», то есть как семантически элементарные единицы, в терминах которых могут быть последовательно представлены все сложные (неэлементарные) значения.
Таким образом, одним из основных положений семантической теории и семантической практики, представленных в данной работе, является следующее: значение не может быть описано без определенного набора элементарных смыслов; описывать значение путем перевода одного неизвестного в другое неизвестное (как в определении, которое высмеивает Блэз Паскаль: «Свет - это световое движение светящихся тел») - пустое занятие. Семантика имеет объяснительную силу, только если (и в той мере, в которой) ей удается «определить» или истолковать сложные и темные значения в терминах простых и самоочевидных. Если мы вообще можем понять то или иное высказывание (наше собственное или кого-то другого), то только потому, что эти высказывания, так сказать, построены из простых элементов, которые понятны сами по себе.
Эта фундаментальная идея, упускаемая из виду современной лингвистикой, постоянно подчеркивалась в сочинениях о языке великих мыслителей XVII века, таких как Декарт, Паскаль, Антуан Арно и Лейбниц. Например, Декарт писал:
...Есть много вещей, которые мы делаем более темными, желая их определить, ибо вследствие чрезвычайной простоты и ясности нам невозможно постигать их лучше, чем самих по себе. Больше того, к числу величайших ошибок, какие можно допустить в науках, следует причислить, быть может, ошибки тех, кто хочет определять то, что должно только просто знать, и кто не может ни отличить ясное от темного, ни того, что в целях познания требует и заслуживает определения, от того, что отлично может быть познано само по себе .
В теории, лежащей в основе данной работе, с самого начала была выдвинута гипотеза, что элементарные концепты могут быть выявлены при помощи глубокого анализа в любом естественном языке, а также что идентифицированные таким образом наборы элементов будут «соответствовать» («match») друг другу и что, собственно говоря, каждый из таких наборов - это просто одна из лингвоспецифичных манифестаций универсального набора фундаментальных человеческих концептов.
Эта гипотеза основывалась на предположении, что фундаментальные человеческие концепты являются врожденными и что, если они врожденные, нет резона ожидать, что в разных человеческих коллективах они будут различными.
До последнего времени это предположение опиралось, главным образом, на теоретические соображения, а не на практические исследования разных языков мира. Ситуация, однако, изменилась после публикации «Семантических и лексических универсалий» (далее СЛУ), коллективной монографии, в которой элементарные концепты, первоначально постулированные на базе небольшой горстки языков, были подвергнуты систематической проверке на материале широкого круга языков разных семей и разных континентов. Исследованные в этом томе языки включают эве, восточноафриканский язык нигеро-конголезской семьи (Феликс Амека), мандаринское наречие китайского языка (Хиллари Чаппелл), тайский язык (Энтони Диллер), японский язык (Масаюки Ониси), австралийские языки: янкуньтьятьяри (Клифф Годдард), аррернте (аранда) (Джин Харкинс и Дэвид Уилкинс), а также кайардилд (Николае Эванс),— три мисумальпанских языка Никарагуа (Кеннет Хейл), австронезийские языки: ачехский язык Индонезии (Марк Дюри с соавторами), язык лонггу Соломоновых островов (Дебора Хилл), самоанский язык (Ульрике Мозоль) и язык мангапмбула Новой Гвинеи (Роберт Бугенхаген), папуасский язык калам (Эндрю Поли) и - единственный европейский язык, кроме английского, - французский язык (Берт Пеетерс).
В результате работы, проводившейся мною и моими коллегами в течение последних тридцати лет, было выдвинуто около шестидесяти кандидатов в универсальные элементарные смыслы - см. приводимый ниже список:
Субстантивы: Я, ТЫ, НЕКТО/ЛИЦО, НЕЧТО/ВЕЩЬ, ЛЮДИ, ТЕЛО
Детерминаторы: ЭТОТ, ТОТ ЖЕ, ДРУГОЙ
Кванторы: ОДИН, ДВА, НЕСКОЛЬКО/НЕМНОГО, ВЕСЬ/ ВСЕ, МНОГО/ МНОГИЕ
Атрибуты: ХОРОШИЙ, ПЛОХОЙ, БОЛЬШОЙ, МАЛЕНЬКИЙ
Ментальные предикаты: ДУМАТЬ, ЗНАТЬ, ХОТЕТЬ, ЧУВСТВОВАТЬ, ВИДЕТЬ, СЛЫШАТЬ
Речь: СКАЗАТЬ, СЛОВО, ПРАВДА
Действия, события, движение: ДЕЛАТЬ, ПРОИЗОЙТИ/СЛУЧИТЬСЯ, ДВИГАТЬСЯ
Существование и обладание: ЕСТЬ (ИМЕЕТСЯ), ИМЕТЬ
Жизнь и смерть: ЖИТЬ, УМЕРЕТЬ
Логические концепты: НЕ, МОЖЕТ БЫТЬ, МОЧЬ, ПОТОМУ ЧТО/ИЗ-ЗА, ЕСЛИ, ЕСЛИ БЫ (КОНТРФАКТИЧЕСКОЕ)
Время: КОГДА/ВРЕМЯ, СЕЙЧАС, ПОСЛЕ, ДО, ДОЛГО, НЕДОЛГО, НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ
Пространство: ГДЕ/МЕСТО, ЗДЕСЬ, НИЖЕ/ПОД, ВЫШЕ/НАД; ДАЛЕКО, БЛИЗКО; СТОРОНА, ВНУТРИ
Интенсификатор, усилитель: ОЧЕНЬ, БОЛЬШЕ
Таксономия, партономия: ВИД/РАЗНОВИДНОСТЬ, ЧАСТЬ
Сходство: ВРОДЕ/КАК.
Как показывает организация этого наброска, предлагаемый набор не представляет собой неструктурированное множество; скорее, это сетка категорий, которые можно сравнить (несколько метафорически) с частями речи традиционной грамматики. Существенно, что выделенные (в предварительном порядке) категории приведенной таблицы являются, так сказать, и семантическими, и структурными. Они учитывают естественные семантические группировки, такие как время и пространство, и в то же время не оставляют без внимания комбинаторные свойства элементов. И хотя классификация элементарных смыслов, намеченная выше, ни в коей мере не является единственно возможной, она отнюдь не произвольна.
Самое существенное с точки зрения данной работы - это то, что предлагаемые здесь толкования значений будут формулироваться преимущественно (хотя и не исключительно) на основе перечисленных выше элементов.
Отступления от общей стратегии, вообще избегаемые, делаются в целях большей ясности и удобочитаемости формул. Например, в главе 2, посвященной «моделям дружбы», такие слова, как father ‘отец’, mother ‘мать’, child ‘ребенок’, будут использоваться так, как если бы они были семантически элементарны; то же относится к слову country ‘страна, деревня’ из глав 3 и 4.
Помимо этих сознательно введенных исключений, следует также упомянуть, что выделенные элементарные смыслы могут быть представлены разными формами, или «аллолексами», а также по-разному использовать имеющиеся у них «факультативные валентности». Оба эти момента вместе с важной проблемой полисемии будут кратко рассмотрены ниже. Но сначала я скажу несколько слов о грамматике элементов, не менее важной для толкования значений, чем множество самих элементов.
В том, что говорилось до сих пор, главный акцент падал на элементы: элементарные концепты, неопределяемые слова. Но для того чтобы сказать что-то осмысленное, нам нужны не только слова: нам нужны предложения, в которых слова осмысленным образом сочетаются друг с другом. Аналогичным образом, чтобы помыслить что-то, нам нужно нечто большее, чем «концепты»: нам нужны осмысленные комбинации концептов. Старая метафорическая формула Лейбница: «алфавит человеческих мыслей», несмотря на ее очевидную ограниченность, оказывается в данном случае достаточно полезной. Элементарные концепты - это компоненты, которые, для того чтобы быть способными выражать значение, должны тем или иным образом комбинироваться.
Например, неопределяемое слово want ‘хотеть’ выражает некоторый смысл, только если оно помещено в определенную синтаксическую рамку, такую как «I want to do this» («я хочу это сделать»). Постулируя элементы Я, ХОТЕТЬ, ДЕЛАТЬ и ЭТО в качестве врожденных и универсальных элементарных концептов, я также постулирую врожденные и универсальные правила синтаксиса - не в смысле некоторого не поддающегося интуитивной верификации формального синтаксиса а lа Хомский, а в смысле интуитивно верифицируемых моделей возможных комбинаций элементарных концептов.
Если мы хотим объяснить смысл такого предложения, как «I want to do this», не носителю языка, то лучше всего предъявить ему семантически эквивалентное предложение на его собственном языке. Например, для русского можно предложить следующее равенство:
I want to do this = Я хочу это сделать,
где я соответствует слову I, хочу (1-е ед.) - слову want, это - слову this и сделать - слову do и где сочетание я хочу соответствует сочетанию I want, словосочетание это сделать - словосочетанию to do this, а все сочетание я хочу это сделать — всему сочетанию I want to do this.
Таким образом, универсальный синтаксис занимается универсальными комбинациями универсальных элементарных концептов. С формальной точки зрения грамматические особенности английского и русского предложений сильно различаются. Но формальные различия такого рода ничуть не умаляют общую семантическую эквивалентность рассмотренных двух предложений, основанную на эквивалентности самих элементов и правил их сочетания.
Таким образом, принятая в настоящей работе теория постулирует существование не только врожденного и универсального «лексикона человеческих мыслей», но также и врожденного и универсального «синтаксиса человеческих мыслей». Эти две гипотезы, вместе взятые, равносильны постулированию чего-то такого, что можно было бы назвать «языком мысли», или «Lingua mentalis». Именно этот универсальный «lingua mentalis» предлагается и испытывается в качестве практического метаязыка (ЕСМ) для описания и сопоставления значений.
Полисемия чрезвычайно распространена в естественном языке, а общеупотребительные повседневные слова - включая неопределяемые -особенно к ней расположены. Семантический элемент нельзя поэтому идентифицировать путем простого указания на неопределяемое слово. Он может быть идентифицирован лишь относительно соответствующих иллюстративных предложений. Например, английское слово move ‘двигаться’ имеет, по меньшей мере, два значения, иллюстрируемых следующими примерами:
А. I couldn’t move ‘Я не мог двинуться/двигаться’.
В. Her words moved me ‘Ее слова меня тронули’.
Из этих двух значений только (А) предлагается в качестве семантического элемента.
Теория ЕСМ не требует, чтобы для каждого элементарного смысла в любом языке нашлось бы отдельное слово - если отсутствие отдельного слова для данного элемента может получить убедительное (принципиальное и последовательное) объяснение на основе полисемии. Особенно важную роль играет в этой связи понятие грамматических моделей (grammatical frames) [11, C. 80].
Термин «аллолексия» имеет в виду тот факт, что один и тот же смысловой элемент может быть выражен в языке двумя или несколькими различными способами. Точно так же как слово (или морфема) может быть связано с двумя (или более) разными значениями, одно значение может располагать двумя или более различными лексическими экспонентами. По аналогии с «алломорфами» и «аллофонами» различные экспоненты одного и того же элемента называются в теории ЕСМ «аллолексами». Например, в английском языке I и me являются аллолексами одного и того же элементарного концепта (в латинском ЕСО, в русском Я). Нередко аллолексы одного элемента находятся в дополнительном распределении; например, в латыни три формы - hic, haec, hoc - аллолексы одного и того же элемента (это), и выбор между ними определяется грамматическим родом возглавляющего существительного. В частном случае один элемент может сочетаться с другим, и от характера сочетания часто зависит выбор одного из множества аллолексов. Например, в английском комбинация элементов НЕКТО ВСЕ реализуется как everyone или everybody, а комбинация ВСЕ и НЕЧТО реализуется как everything. В этих конкретных контекстах -one и -body могут рассматриваться, наряду с someone, как аллолексы элемента НЕКТО, а -thing может рассматриваться, наряду с something, как аллолекс элемента НЕчТО. Особенно важную роль понятие аллолексии играет в предусматриваемом теорией ЕСМ подходе к словоизменительным категориям. Например, формы am doing, did и will do [формы наст. продолженного, прошедшего и будущего времени от глагола do ‘делать’], употребленные без временного адъюнкта, передают различные значения, но в сочетании с временными адъюнктами now ‘теперь’, before now ‘раньше’ и after now ‘потом’, как в предложениях А, В