Иконное, иконописное и иконичное в творчестве Николая Клюева
Икона в стихах Клюева — центр избы, ее святыня. Красный угол с домашним иконостасом — "чином избяным", перед которым теплится огонек неугасимой лампады, — такова внешняя обстановка в "иконных" стихах Клюева. Невидимая, но надежная защита "избяного чина" придает патриархальной жизни в поэзии Клюева особую размеренность, безмятежность, даже святость. При этом роль иконы не внешняя, декоративная, а глубоко внутренняя, содержательная. Иконы составляют не просто молитвенный и эстетический аккомпанемент обыденной жизни, но деятельно участвуют в ней: они смотрят и видят, слушают и слышат, жалеют, скорбят, плачут, прощают и помогают.
Функции их в стихах Клюева исключительно многообразны. Иконы — хранительницы исторической памяти народа: "Помнит татарское иго в красном углу Деисус" (11,т.2,с.159). Что бы ни делал человек в избе, он всегда находится "на глазах" у икон: "...С узорной божницы взирают Микола и сестры Седмицы" (11,т.1,с.304); или: "И с божницы Богомать смотрит жалостно на деда" (11,т.1,с.302). Иконы призывают прежде всего к любви, милосердию, кротости:
Надовратного Ангела кротче
Пред иконой склонилася ты (21,с.481).
Но роль иконы в избяном раю далека от идиллической. Она не только покровительница и заступница. Икона Спаса Ярое Око — строгий Судья, Который "и под лавкой грешника сыщет" (11,т.2,с.180,182,324). Икона у поэта самим своим пребыванием в избе постоянно напоминает человеку о его духовном призвании; она свидетельница его прегрешений, но она же принимает его покаяние и обеты:
Дал обет я пред иконами
Стать блаженным и святым (11,т.1,с.263).
Человек в стихах поэта постоянно окружен иконами. Прежде всего они неотъемлемая часть храма, его молитвенный строй, его спасающая Красота, его чудотворная сила. Но и выйдя из дому или из храма, человек в стихах Клюева не расстается с иконами. Они могут встретиться и неожиданно напомнить о себе, о вечности, о Боге в любом месте: над входом в храм, в часовне, над воротами, на погосте, на кладбище. Поэтому у поэта можно встретить такие строки: "Осенюсь могильною иконкой..." (11,т.1,с.224).
Иногда Клюев использует икону для простого сравнения. В одном из стихотворений он пишет:
И как гробная прощальная иконка,
Так мои зацелованы уста (11,т.1,с.451).
Изображая внешность, поэт также может найти сравнения в иконах: "Пробор как у Мокрого Спаса" (11,т.2,с.152). Но такое "утилитарное" (ради сравнения или метафоры, изредка даже для "красного словца") упоминание иконы для Клюева не характерно. В большинстве случаев иконные мотивы и темы остаются у него насыщенными глубокими ассоциативно-эмоциональными и смысловыми связями. Вот поэт описывает казнь отрока Ивана в Соловках:
К дитятку слетелись все иконы,
Словно пчелы к сладкому дуплу:
"Одигитрия" покрыла платом,
"Утоли печали" смыла кровь...(10,с.191)
Начавшееся сразу после большевистского переворота разрушение храмов Клюев видит через икону — подбитую птицу:
На площади церковь подбитой иконой
Уставилась в сумрак, где пляшет пожар (11,т.1,с.490).
И богоборческий характер многих перемен, которые принесла с собой новая власть, поэт изображает также через икону:
Ах, обожжен Лик иконный
Гарью адских перепутий...(10,с.216)
Выражая свое отношение к одному из ближайших друзей — Есенину, поэт восклицает: "Как... мамины иконы я его любил..." (11,т.1,с.415). Или поэт пишет о грешнице (клюевская вариация на тему блоковской "Незнакомки"), а одну из причин ее падения видит в забвении "иконной" помощи: "Ты разлюбила мир иконы..." (27,с.483). Если речь заходит о кощунстве, то опять в стихах его появляются иконы, и одним их самых страшных выражений богохульства становится Распутин, пляшущий на иконах (11,т.1,с.474).6
Человек может отказаться от иконы, осквернить икону, "изменить" иконопочитанию, но икона, вопреки всему присно сияет пред его очами во всей своей чистоте, духовной силе и славе. Икона свидетельствует о своем "нерушимом" самобытии:
Неневестной Матери Лик
Предстает нерушимо светел (10,с.111).
Хорошо знавший церковную поэзию, в числе трех своих любимых поэтов называвший автора псалмов царя Давида и ранневизантийского церковного поэта Романа Сладкопевца (V в.) (11,т.1,с.212), Клюев на этом фоне не мог не чувствовать, не осознавать принципиальное отличие своей поэзии как по содержанию, так и по форме от церковного идеала и писал об этом, называя себя "словопоклонником" (11,т.1,с.185), причем своим судьей и обвинителем он видит опять икону, напоминающую ему, как легко словесное творчество превращается в суесловие и пустословие:
И взирает Спас с укоризной
Из угла на словесный пляс (11,т.2,с.148).
Икона органично выходит у Клюева не только в быт, но и в природу. Любимый месяц поэта апрель (месяц Пасхи) персонифицируется и стучится в окна крестьянской избы, и у клюевского Апреля на груди образок (11,т.1,с.309). В другом стихотворении он описывает "крестины" Апреля, а луч солнца служит ему "крестильной иконой" (11,т.1,с.312). Сравнения в этом плане у Клюева идут чаще не от природы к иконе, а от иконы к природе: "Заря тускнеет венчиком иконным..." (11,т.1,с.311).
Таким образом, в поэзии Клюева можно выделить один пласт, который мы называем иконным. Поэт воспевает иконную Русь, православную страну, в которой икона окружена особым почитанием и как предмет культа, и как произведение особого вида искусства. Она занимает центральное место в избе, давая чувство реального всеприсутствия Божия в повседневной жизни. Если изба расширяется у поэта до масштабов Вселенной и являет собой "избяной космос", то икона в поэзии Клюева "действует" также в природе, не разрушая естественной гармонии, а осмысляя ее, внося в нее еще одно измерение — духовное. Иконная Русь — это также страна иконописного ремесла, страна изографов, иконников, для которых писание иконы — святой "обряд", как для Павла из поэмы "Погорельщина" (11,т.2,с.330).
+ + +
Первое впечатление от иконы в творчестве поэта нередко красочное: "Огневые рощи — иконы" (11,т.2,с.169). Икона — это цветная вспышка, цветовой удар в глаза:
Строгановские иконы —
Самоцветный мужицкий рай... (11,т.2,с.168).
Поэт со знанием профессионала, но ненавязчиво вводит в свои стихи названия красок, используемых иконописцами; это охра, лазорь, бакан, киноварь, синель, ярь-медянка, празелень, багрец, умбра, сусальное золото и др. Через краски икона органически связана с природой.
Бакан и умбра, лазорь с синелью
Сорочьей лапкой цветут под елью;
Червлец, зарянку, огонь купинный
По косогорам прядут рябины (11,т.2,с.330).
Краски природы для иконописца идеал естественности, чистоты и, вместе с тем, плотности и "вещественности" цвета. Художник лишь ждет того момента, когда можно добыть нужную краску из природных, естественных материалов у употребить ее в иконное дело:
Егорию с селезня пишется конь,
Миколе — с крещатого клена фелонь,
Успение — с перышек горлиц в дупле,
Когда молотьба и покой на селе.
Распятие — с редьки: как гвозди креста,
Так редечный сок опаляет уста (11,т.2,с.330).
Или:
На гагарьем желтке ягелёвый бакан,
Чтобы охрить икону "Звезда на Востоке"...
То "Зачатия" образ, где звездным гагарам
Топит желчь и молока китовья луна (10,с.133,134).7
Вся природа для иконописца — это "терем красок невидимых" (10,с.133). Краски берутся от минералов, трав, деревьев, плодов, от птиц, рыб, даже из космоса, даже от звезд:
Ах, звезды Поморья, двенадцатый век
Вас черпал иконой обильнее рек:
Полнеба глядится в речное окно,
Но только в иконе лазурное дно (10,с.216).
Это четверостишие интересно не только своим цветовым решением. Важно и другое. "Лазурное дно" иконы — это совпадение глубины и высоты: глубины схождения во ад покаяния и высоты духовного восхождения к Богу. В своем самоосуждении, нисходя в пропасть богооставленности, человек очищается и на последнем пределе находит не черное дно ада, а "лазурное" дно, которое в одно мгновение возносит его к небесам. Икона — это снисхождение Божие к грешному человеку, икона — это восхождение человека ко Господу; икона — это снисхождение человеческое в глубины покаяния перед воплотившимся Богом, икона — это возведение, вознесение человека Богом в небесные обители.
Но и сама природа есть одна большая цельная многоцветная икона — произведение невидимого Художника Творца. Причем, это икона не застывшая, а живая: природа у Клюева — и икона, и иконописец, она продолжает дело Божие, выявляя в себе свою иконичность:
Куманике глазастой на росной олифе
Любо ассис творить, зеленец с полуярью... (10,с.133).
Или:
Киноварной иглой весна
Узорит снегов заплаты (10,с.132).
Вдохновителем же красочной гармонии, цветовой гаммы иконы является палитра небес: "Погасла заря на палитре..." (10,с.172). На небесах — полуденных или полночных, закатных или заревых — поэт, как и иконописец, видит "красок восход" (10,с.133). Чаще вместо слова "краски" Клюев употребляет древнерусское иконное — "вапы".8 Прп. Иосиф Волоцкий в своем духовном завещании назвал иконные краски "вещими вапами" (см.2,с.127). Как человек есть двуединство души и тела, так вапа — двуединство краски и цвета. Вапа источает цвет ("И точат иконы рублевскую вапу" — 11,т.2,с.299) и вместе с тем источается, она источник излучения и вместе с тем само излучение. Цветовое воздействие иконы у Клюева — это единство осязаемого и неосязаемого духовного воздействия.9
В своих стихах Клюев также склонен пользоваться вапами, а не красками.
Эка зарь, и голубень, и просинь,
Прозелень, березовая ярь! (11,т.2,с.238).
Он может сказать "осенний лист киноварного цвета", но говорит "киноварная осень" и еще выразительнее, еще более иконописно "киноварь осени" или "золото рощи" вместо "золотой рощи" и рогожа у него не золотистого цвета, а "золоченая". И "позолота листопада" — это тоже влияние иконного ремесла, иконописной техники. Вслед за иконописцами Клюев берет свои "вапы" из природы. У него встречается и собственно белый цвет, но чаще — это белый цвет серебра или снега, черемухи или кашки, ландыша, резеды, жасмина, кувшинки, ромашки или бересты. Поражает само обилие оттенков белого цвета, открывающееся взгляду поэта-художника или, вернее, поэта-иконописца. То же самое можно сказать и о других основных иконописных красках: красной, синей, зеленой.
Нередко и Спаситель получает у Клюева эпитеты, рожденные иконой: "Радужный Христос" (11,т.1,с.434) — это Христос во славе, где впечатление радужности дают традиционные красный, синий и золотой цвета, а также обязательный ассист; "Лазоревый Спас" (11,т.2,с.309) — это Вседержитель с акцентом на ярко синей верхней одежде; "Златоризный Спас" (11,т.1,с.453) — это любая икона Христа в золотом окладе; "Кровоточивый Спас" (11,т.2,с.340) — это Христос Распятия; "Смуглый Господь избяной" (59,т.2,с.309) — это иконописный лик Христа, ставший "смуглым" из-за потемнения от времени, от копоти свечей и лампад янтарной олифы, покрывающей икону.
В стихах Клюева нередко встречаются также финифть, басма, чеканка, литье, т.е. реалии, связанные или с окладами икон или с медными иконками.
Смывает киноварь стволов
Волна финифтяного мрака... (11,т.1,с.311).
И в этом случае внимание поэта сосредоточено не только на цвете, но и на его источнике, на единстве того и другого: краски, материала, прямо или косвенно связанных с иконописью, и источаемого ими цвета. И в том смысле, в каком икона как материальный предмет является носителем духовной сущности — образа святого, в том же смысле и краска-вапа (нечто материальное) является носителем духовной сущности — чистого "небесного" цвета, способного выводить человека, созерцающего икону, молящегося перед ней, в "киноварный рай".
Таким образом, в творчестве Клюева можно выделить второй пласт, связанный с иконой — иконописный. Это иконописная Русь, иконописная природа, иконописный мир. Это прежде всего Русь самоцветных, огневых, ярко-красочных икон, которые своими чистыми, незамутненными, "небесными" красками не только утоляют "художественный голод дремучей, черносошной России" (11,т.2,с.367), но в немалой мере формируют представления о рае и вечной жизни, дают возможность ощутить свою причастность этому будущему "нерукотворному веку" (11,т.1,с.218). Иконописная природа — это природа, дарящая свои краски иконам, которые источают цвет обратно в природу, предстающую в результате этого в стихах поэта как бы иконизированной, преображенной этими красками-вапами.
Иконописный образ Клюева уходит своими корнями в народное мироощущение, воспитывавшееся в течение веков на христианской идее космоса как Божьего творения. Иконописный красочный образ — единственно приемлемый образ в рамках мировоззрения, для которого этот мир есть видимая икона невидимого, но реально существующего мира, а икона — художественное запечатление духовного опыта видения этого невидимого горнего Божия мира.
+ + +
Икона у Клюева чаще всего выступает как духовная реальность. Ее эстетические достоинства не имеют самодовлеющей ценности. Они должны быть, как печатью, подтверждены ее способностью являть святого, ее чудотворной силой. В некотором смысле икона — это сам святой.10 Как уже отмечалось, в простонародье икону иногда называли богом (см.40,с.195). Именно это традиционное отношение к иконе мы видим у Клюева — иконописец пишет не образ или изображение Бога, а самого Бога:
Писан Бог зографом Климом
Киноварью да златным дымом (11,т.2,с.324).
Икона не только иконописное окно в мир невидимый, но, как место особого присутствия святого, и врата, через которые святые покровители из "киноварного рая" таинственно переходят в грешный мир для оказания реальной помощи и заступничества. Статичный образ иконно-избяной Руси дополняется в стихах Клюева динамичным ее образом, преодолевающим, как это имеет место на иконе, покой движением. Динамика появляется у поэта, когда святые домашнего иконостаса — избяного чина — оказывают человеку непосредственное покровительство: "Блещет копье грозового Егория" (10,с.114). Егорий, св. великомученик Георгий Победоносец на белом коне, приходит на помощь в стихах Клюева особенно часто. Поэт обращается к родному краю:
Твои лядины, взгорья
Дозорены Егорьем
На лебеде-коне (10,с.136).
В другом стихотворении "дозорит" Заозерье не сам св. Георгий, а его икона:
А Егорий Поморских писем
Мчится в киноварь, звон и жуть,
Чтобы к стаду волкам и рысям
Замела метелица путь (11,т.2,с.312).
"Избяной чин" становится "луговой семьей", которая перенимает на себя часть крестьянских забот:
Пасет преподобный Аверкий
На речке буланых утят...
В парчевом плату Федосья, —
Дозорит хлеба она.
Фролу да Лавру работа —
Пасти табун во лесах...
Сивых, соловых, буланых, гнедых
Поят с ладоней соборы святых:
Фрол и Медост, Пантелеймон, Илья —
Чин избяной, луговая семья (11,т.2,с.203,312,305).
Иногда Богородица и святые сходят с икон ночью, и не для каких-либо конкретных "прагматических" целей, а чтобы освятить сей мир своим присутствием, например, "погладить внучат". Но даже после такого явления происходят маленькие житейские чудеса:
Заутро у бурой полнее удой,
У рябки яичко, и весел гнедой (11,т.1,с.386).
В поэзии Клюева два мира — видимый и невидимый, человеческий и Божественный — не отделены друг от друга непроходимой стеной. Пользуясь церковной догматической формулировкой Халкидонского Собора, можно сказать, что в стихах поэта они сосуществуют "нераздельно и неслиянно", что еще более ярко и отчетливо прозвучало позже в поэзии Есенина. "Нераздельность" достигается тем, что икона у Клюева не только изображает святого, но и являет его, он сходит с иконы. Здесь появляется возможность пантеистического понимания мира, но "неслиянность" обеспечивается тем, что святые действуют тайно, невидимо. Лишь изредка поэту удается как бы подсмотреть, увидеть мельком или Богородицу, как тень сходящую с иконы, или светящийся в сумерках нимб преподобного.
На задворки вышел Влас
С вербой, в венчике сусальном...
Золотой, воскресный час,Просиявший в безначальном (10,с.79;см..11,т.1,с.389;т.2,с.203).
Обыденная жизнь при этом может предстать аккомпанементом, зачастую фальшивым, той глубинной духовности и святости, которая струится от икон, которая излучается ее вапами, ее линейными ритмами и неземными ликами.
Но святые не обязательно сходят с икон. Икона часто "присутствует" у Клюева в природе и в своем "цельном" виде, как это было с иконой св. Георгия.
На речке в венце сусальном
Купальница Аграфена,
В лесах зарит огнепально
Дождевого Ильи икона (11,т.2,с,312).
Икона здесь часть природы. Своевременный дождь для земледельца — вопрос жизни и смерти, и икона Ильи-пророка является своеобразным гарантом не прерывающейся взаимосвязи неба и земли, знания земных нужд и внимания к ним со стороны святых покровителей крестьянской жизни. Икона вносит в природу еще одно измерение — духовное, как бы "иконизирует" ее, и уже не икону надо проверять природой, а природу иконой. Природа у Клюева — храм Божий, поэтому устами убогого Пафнутьюшки он может воскликнуть:
Все святые с нами
В ипостасном храме (11,т.1,с.377).
В поэзии