Иконное, иконописное и иконичное в творчестве Николая Клюева
Наружный я и зол и грешен,
Неосязаемый — пречист... (11,т.2,с.210).
Это утверждение поэта о себе ("неосязаемый — пречист") исходит не из гордыни. Согласно православному вероучению человек сотворен по образу Божьему, который можно затемнить и исказить грехом в посюсторонней жизни, но в вечности он остается чистым. Икона стремится запечатлеть в линиях и красках этот "неосязаемый" образ, стремится сквозь лицо прозреть лик и дать ему реальную жизнь. Икона ставит перед собой антиномичную цель: сделать осязаемым неосязаемое, видимым невидимое. От иконописца, следовательно, требуется ясное видение этого невидимого, духовное вeдение того, что он пишет на иконе. Поскольку он изображает образ Божий, он должен или очистить этот образ в себе, достичь меры святости, духовно узревая образ Божий в себе, или получить откровение. Поэтому икона у Клюева не столько пишется, сколько созревает, рождается, является: "Явленье иконы — прилет журавля..." (11,т.2,с.330). Иконник в его стихах — это "духовидец", а истинная икона — всегда видение (см.11,т.2,с.330 и др.). Клюев пишет это слово с заглавной буквы: "икона — Видение лица" (11,т.2,с.330,352).11 Писание иконы у него — подвиг, самопожертвование, полная самоотдача вплоть до смерти, примером которой является иконник Павел из поэмы "Погорельщина":
В тот год уснул навеки Павел, —
Он сердце в краски переплавил,
И написал икону нам... (11,т.2,с.336).
Только такая икона по Клюеву становится иконописным откровением о мире видимом и Царстве Небесном; только такая икона вызывает онтологическое чувство реального присутствия святого на иконе, дает реально ощутить чудотворную силу начертанного художником образа, — благодатную силу, способную преобразить человека, помочь ему в деле спасения души.
Так же как икона, т.е. в невидимо-видимом, богочеловеческом двуединстве, видится Клюеву и Россия. Она предстает в его стихах одновременно в двух плоскостях: это и Россия грешная в эмпирической данности своей истории и настоящей эпохи, это и Святая Русь, несмотря на свои греховные проявления, остающаяся в невидимой глубине святой и неизменно следующей предопределенным Богом путем. Греховность Руси — это следствие "самовольного" уклонения с этого пути. В разное время, в разных стихах Клюев по-разному называет эту Русь: "горняя", "нерукотворная", "святая", "нетленная" (см.11,т.1,с.218;т.2,с.221,222,337,341), т.е. дает ей эпитеты, приложимые и к слову "образ" в значении "икона". Иногда Россия в стихах Клюева предстает в антропоморфной символике — в единстве души и тела. Но душа России (11,т.2,с.239,344) у него — это все та же Святая Русь. И вместе с тем представления Клюева о Руси по своему содержанию не совпадают ни с пониманием Святой Руси, хранительницы Православия, как некой наличной данности, чего-то уже достигнутого, ни с более скромным, но односторонним пониманием Святой Руси как страны, имеющей свою только ей присущую русскую святость, страну русских святых: страстотерпцев, невинноубиенных, преподобных, постников, блаженных, странников, богомольцев, наконец, страну икон и иконописания. В поэтическом сознании Клюева Русь предстает в антиномичном двуединстве наличной греховности и внутренней святости, поэтому он может воскликнуть:
...Святая Русь,
Тебе и каторжной молюсь!...(11,т.2,с.341).
Святая Русь — это нечто частично достигнутое, это образ и замысел Божий о России, это, наконец, идеал, к которому она стремится, чтобы через свое грешное, в некоторые моменты даже "каторжное", лицо максимально проявить, как на иконе, свой небесный Лик.
В поэме "Погорельщина" Клюев выдвигает такую формулировку своего творчества:
Нерукотворную Россию
Я — песнописец Николай
Свидетельствую, братья, вам (11,т.2,с.341).
По аналогии с иконой Спаса Нерукотворного — изображения лика Христова, оставшегося, согласно преданию, на плате приложенном Им к своему лицу — Клюев видит свою поэтическую задачу в том, чтобы создавать символический образ нерукотворной России, писать ее словесную икону, пытаясь сквозь эмпирическую данность эпохи, сквозь "рукотворную" Россию, колеблемую всеми политическими, экономическими и, главное, культурными бурями, непрерывно меняющуюся в калейдоскопе перемен, прозреть (как иконописец прозревает в образ Божий) в замысел Божий о России. Важно из этих строках и именование себя "песнописцем", — словом, указывающим одновременно и (по аналогии) на иконописца, и (непосредственно) на скрытую музыкальную подоснову как иконописного (певчий завет Рублева), так и поэтического творчества. Наконец, Клюев говорит о своей поэзии как о свидетельстве. Ассоциативно это может быть вызвано, с одной стороны, пониманием единства личной жизни и творчества как свидетельства-мученичества (по-гречески мученик — свидетель) за идею иконописного "избяного рая", с другой — пониманием иконы, как свидетельства, которому, по словам отца Павла Флоренского, "надлежит просочиться в каждый дом, в каждую семью, сделаться подлинно народным, возглашать о Царстве Небесном в самой гуще повседневной жизни" (44,т.2,с.502). О "нерукотворной России" можно только свидетельствовать; во всей своей запредельной сокровенной чистоте и полноте она скрыта для обыденного сознания. Поэт своим творчеством стремится выявить само ее существование и своей жизнью подтвердить действительность, а не иллюзорность своих вдохновений, поэтических видений и откровений. Он мученик слова в двух разных планах: это и внутренние муки рождения слова, наиболее адекватно выражающего мысль и чувство, в наибольшей степени приближающегося к выражению невыразимого, чтобы слово поэта не стало лжесвидетельством; это и физические муки свидетеля, который преследуется за свое свидетельство.
Таким образом, в стихах Клюева можно выделить третий пласт, порожденный иконой, который мы называем иконическим, иконичным. Главными характеристиками иконичного у Клюева выступает онтологичность (изображение действительности в единстве двух планов бытия — видимого и невидимого, человеческого и Божественного) и антиномичность (нераздельность и неслиянность этих двух планов). Иконичная Россия у Клюева — не идеал, а данность, в которой как на иконе, как в личности человека тесно, но не смешанно переплетено Божественное и человеческое.
Сквозь призму иконной, иконописной и иконичной Руси Клюев воспринимал и изменения, происходившие в стране. В 10-х годах, как и у большинства "крестьянских" поэтов, появляются в его стихах мотивы противостояния города и деревни, железа и избы, цивилизации и патриархальной жизни. Поэт видел, как город с его "каменными и бумажными людями" (11,т.1,с.212), наползает на деревню, исподволь разрушая устоявшийся вековой быт, всю иконописную красу деревни, все, что дорого для поэта и что ассоциируется, даже совпадает, у него с Русью вообще. Поэт с болью видит:
Нам лебедем Егорьем
Орлит аэроплан (11,т.2,с.323).
Механическая цивилизация как бы "протаскивает" в иконописную Русь такие сценки и сюжеты, которые возможны на картине, но совершенно недопустимы на святой иконе. Новая Русь, железная, приходившая на смену избяной, своими антидуховными проявлениями разрушала, по мысли Клюева, всю органику, всю самобытность тысячелетней иконичной Руси. Для поэта же оставалось вне сомнения, что "Студеная Кола, Поволжье и Дон (символы этой Руси) тверды не железом, а воском икон (11,т.2,с.330).
Так же сквозь свой идеал иконичной Руси поэт изобразил и революцию. Не сразу, но и не замедляя в революционных иллюзиях, Клюев прозревает. Его "нерпячий" глаз начинает замечать важные детали: вот осьмина табаку положена на божницу перед иконами (11,т.1,с.475); вот символ нового — граммофон — "издевается" над суздальской божницей; вот глумление над иконами достигает такой меры, что поэту видится "не в окладе Спас, а в жилетке" (11,т.2,с.161). Если раньше икона была иногда объектом пренебрежения, то теперь ее "переряживают", включают в "бесовское действо": "И с девушкой пляшет Кумачневый Спас" (11,т.1,с.506), икону оскверняют, и более страшного попрания святыни невозможно себе представить. То, что было для поэта символом нерукотворной Руси, залогом ее иконного, иконописного и иконичного "райского" будущего, становится в новой жизни объектом ненависти, символом всего бесповоротно отжившего. Устами главы нестяжателей прп. Нила Сорского поэт призывает и предостерегает:
Низвергайте царства и престолы...
Не голите лишь у Иверской подолы (11,т.1,с.481).
Но низвержение царства и низвержение иконы в реальной действительности оказались тесно связанными. Повержена великая богатырская страна, а вместе с нею иконы:
И ширяют тени вороны
Над сраженным богатырем,
Но повиты мои иконы
Повиликой и коноплем (18,с.157).
Иконы изгоняются отовсюду — из храмов, с улиц и дорог, наконец, из быта. Из избы, словно, вынимают ее душу, она пустеет "без сусальной в углу Пирогощей", которой по возвращении из плена ездил поклониться еще Новгород-Северский князь в "Слове о полку Игореве" (см.35,с.211,228). Вот уже и Феофан Грек собирается покинуть Русь, снедаемую демонами "чумы, проказы и холеры", но уходит он не один.
Рыдает Новгород, где тучкою златимой
Грек Феофан свивает пасмы фресок
С церковных крыл — поэту мерзок
Суд палача и черни многоротой (10,с.228).
Страшная картина: великий иконописец сматывает со стен свои фрески как пряжу в один моток (пасма — моток пряжи), дабы не подверглись они осквернению. Остаются голые белые стены, такие непривычные для православного глаза.
Нарушается антиномичное равновесие иконичной России. Большевистская Россия представляется поэту "совладелицей ада" (11,т.1,с.506), происходит в прямом и переносном смысле "деиконизация" Руси.12
В связи с этим в поэзии Клюева появляется важный, навеянный житийной литературой мотив. В древнерусской книжности можно встретить повествования о том, как святые за тяжкие грехи горожан оставляли церковные иконы, устремляясь в горний мир, отдавая грешников на время в добычу врагам (см.34,с.287-288). И вот в поэзии Клюева оживают древние сказания: "Всепетая Матерь сбежала с иконы" (11,т.1,с.505,т.2,с.334). Со своих икон уходят основатели Соловецкой обители, покровители Поморья и Заонежья прпп. Зосима и Савватий. Нелегко приходится в сражении с апокалиптическим зверем св. Феодору Стратилату:
На иконе в борьбе со зверем
Стратилат оборвал подпругу (21,с.15).
Но особенно символично и трагически звучит у поэта этот мотив в поэме "Погорельщина", когда покидает свою икону, а с ней избу и Россию, св. Георгий Победоносец:
И с иконы ускакал Егорий, —
На божнице змий да сине море!... (11,т.2,с.434).
Эта последняя деталь — "змий", который в других стихах Клюева выступает символом механической бездушной цивилизации, идущей из Европы ("Горыныч с запада ползет по горбылям железных вод" — 11,т.2,с.344) и "сине море" как символ нового всемирного потопа — придают этим строкам характер апокалиптического видения. "Свято место пусто не бывает" — говорит русская поговорка. И страшно не только то, что Георгий покинул свою икону, покинул Русь, не менее ужасно и опасно, что по поговорке совершится подмена и тогда:
Прискачет черный арап
На белом коне Егорья (10,с.131).
Крестьяне прибегают к заступничеству иконы другого святого — Николая Чудотворца:
Вороти Егорья на икону —
Избяного рая оборону (11,т.2,с.334).
Но и последняя надежда — свт. Николай Угодник — не отзывается на призыв, и заключительным аккордом богооставленности "избяного рая", иконописной "пригвожденной Руси" (10,с.226) звучат стихи:
Гляньте детушки на стол —
Змий хвостом ушицу смел!...
Адский пламень по углам:
Не пришел Микола к нам! (11,т.2,с.336).
Иконы, оставленные святыми, становятся добычей новых иконоборцев:
И на углу перед моленной,
Сияя славою нетленной,
Икон горящая скирда.. (11,т.2,с.341).
Но горят, как явствует из клюевского произведения, лишь доски, а не иконы в собственном смысле. Нетленная святость икон, их нетварный свет и слава сияют поверх костра, как нимб над головой святого, как символ неуничтожимости иконописной Руси, ибо она лишь внешнее проявление Руси иконичной:
Икон же души с поля сечи,
Как белый гречневый посев,
И видимы на долгий миг
Вздымались в горнюю Софию...(11,т.2,с.341).
Ранее, например, в главе о Гоголе, уже говорилось о том, что обветшалые иконы никогда не сжигали. Б.А.Успенский сообщает: если же икона все-таки уничтожалась пожаром, то в народе никогда не говорили, икона "сгорела", но — она "вознеслась" или она "взята на небо" (см.40,с.185). Так же и церковь не гибнет в огне, а возносится в небеса. У Клюева в этом четверостишии мы и находим это народное благочестивое отношение к священной природе иконы и храма Божия. И сама "душа России" у поэта вослед за "душами икон" как бы покидая свое тело, разрушая свою иконичность, поднимается в горний мир, как на заставке из древних книг,
Где Стратилатом на коне
Душа России, вся в огне,
Летит ко граду, чьи врата
Под знаком чаши и креста (11,т.2,с.344).
В конце поэмы, в качестве эпилога, Клюев рассказывает сказание о "городе белых цветов" Лидде. Это как бы отдельно стоящая малая поэма в поэме, переложение "Сказания о Лиддской, что на столпе, иконе Богоматери", повествующая о нашествии на город варваров.13 В первую очередь подверглись осквернению храм и чудотворная икона Пресвятой Богородицы Одигитрии.14 Клюев называет воинов Юлиана Отступника "сарацинами":15
Прослезилася Богородица:
"К моему столпу мчится конница!..
Заградили меня целой сотнею,
Раздирают хламиду золотную
И высокий кокошник со искрицей", —
Рубят саблями Лик Владычице!..
Сорок дней и ночей сарациняне
Столп рубили, пылили на выгоне,
Краски, киноварь с Богородицы
Прахом веяли у околицы.
Только Лик пригож и под саблями,
Горемычными слезками бабьими,
Бровью волжскою синеватою
Да улыбкою скорбно сжатою (11,т.2,с.349).
И в этой маленькой "поэме в поэме" попытка уничтожения икон рисуется Клюевым также невозможной, не достигающей цели. Но если в первом случае (сжигание икон) поэт использовал вероучительные мотивы для утверждения нетленности икон — "душа иконы" не горит, то во втором случае он прибегает к фольклорным сказочным мотивам:
А где сеяли сита разбойные
Живописные вапы иконные,
До колен и по оси тележные
Вырастали цветы белоснежные (11,т.2,с.350).
Но, главное, столп после попытки стесать с него чудесное изображение становится еще более убедительным свидетельством неуничтожимости икон и их чудотворной силы:
И, ордой иссечен,
Осиянно вечен,
Материнский Лик! (11,т.2,с.351).
Вопреки всем актам вандализма и кощунства по отношению к иконам, свидетелем которых Клюев был в действительности, в его поэзии будущая Россия — это Русь иконная и иконописная, то есть православная. В своих поэтических видéниях апокалиптического характера он писал о гибели иконной Руси:
И не склонится Русь-белица
Над убрусом, где златен Лик... (21,с.15)
Но вместе с тем, противореча себе, не раз высказывал надежду, что опять "сядет Суздаль за лазорь и вапу..." (11,т.2,с.244). Иногда в своих стихах поэт уже предрекал, что Победоносец Георгий возвращается на Русь:
Но лен цветет, и конь Егорья
Меж туч сквозит голубизной
И веще ржет... (10,с.228)
Уничтожение икон оставалось в его глазах внешним иконоборством, смотревшим на икону как на "козла отпущения". Побеждая Русь иконную и иконописную, оно на каждом шагу показывало, в глазах поэта, свое бессилие против Руси иконичной. "Душа России" может вернуться в свое тело, считал поэт, может оживить, возродить его. Будущее страны — это возврат к иконопочитанию, возвращение к дедовским иконам:
Будет, будет стократы
Изба с матицей пузатой,
С лежанкой единорогом,
В углу с урожайным Богом...(11,т.2,с.324).
При этом нельзя не заметить, что Клюев нигде ни разу не обмолвился об осознании, понимании утопичности этой своей мечты.
+ + +
Воспитанный на иконах древнего письма, не всегда совершенного эстетически, но всегда бывшего свидетельством истинного благочестия, настраивавшего и верующих на благочестивое отношение к святыне, кроме того знакомый с лучшими образцами древнерусской иконописи эпохи ее расцвета, Клюев не мог не видеть серьезного понижения общего уровня иконописного мастерства своего времени. Это было вызвано несколькими причинами. Во-первых, начиная с XVII века, живописная техника и ее приемы широко устремились в иконопись (от особенностей организации пространства в прямой перспективе до писания "икон" масляными красками на холсте. Это сводило на нет величественную, нездешнюю духовную красоту иконописных ликов и фигур, подменяло лики лицами и постепенно вытесняло из храмов собственно икону. Во-вторых, в результате массового распространения икон и большого спроса на них появились "мужицкая икона", икона-примитив, которая не только не отвечала эстетическим требованиям, но и с точки зрения благочестия оставляла желать много лучшего, иногда же по причине бездарности "богомаза", борьба против которого была начата еще в XVI веке "Стоглавом", такие иконы выглядели богохульством. Мимо внимания Клюева не могло пройти это длившееся столетия и продолжавшееся с переменным успехом поругание икон