Xreferat.com » Рефераты по культуре и искусству » Искушение новизной - русский футуризм

Искушение новизной - русский футуризм

Грааль – Арельским опубликовал в журналах «Гиперборей» и «Аполлон» письма – отречения от прежней группы, но это было не переменой флага, скорее его обретением.

Значительное место среди эгофутуристов занимал Константин Олимпов, сын умершего в 1911 г. поэта К. Фофанова. Его стихи разнообразны по инструментовке, эмоциональны, вполне в соответствии с названием его второго сборника «Жонглеры – нервы» (1913). Критики отмечали очевидную зависимость творчества Олимпова от Фофанова и в еще большей степени – Северянина. Источником многих анекдотов была непомерная самовлюбленность, отличавшая Олимпова даже в кругу эгофутуристов: псевдоним поэта подчеркивал его самооценку так же, как названия поэтических книг («Третье Рождество Великого Мирового Поэта», «Проэмний Родителя Мироздания» и т. п.).

С эгофутуристами некоторое время был связан 20 – летний «драгунский поэт со стихами, с бессмысленной смертью в груди» - Всеволод Князев, близкий друг М. Кузьмина, безответно влюбленный в танцовщицу Ольгу Глебову – Судейкину, он не дождался выхода своего первого сборника стихов: «Любовь прошла, и стали ясны и близки смертные черты…» 29 марта 1913г. В. Князев застрелился. К нему обращено первое посвящение «Поэмы без героя» Анны Ахматовой, он стал одним из прообразов Пьеро:

Не в проклятых Мазурских болотах,

Не на синих Карпатских высотах…

Он – на твой порог!

Поперек…

Да простит тебя Бог!

Сколько гибелей шло к поэту.

Глупый мальчик, он выбрал эту.


«Многие ли знают, - восклицал фельетонист, - такие, например, альманахи, как «Стеклянные цепи», «Аллилуй», «Оранжевая урна», «Дикая порфира», «Гостинец сантиментам», «Камень», «Смерть искусству» и другие? Нет сомнений, что все эти: Василик Гнедов, Хлебников, Маяковский, Крученых, Широков, Бурлюк, Нарбут, Коневский, Мандельштам, Зенкевич остались бы совершенно неизвестными широкой читательской массе, если бы газеты время от времени не напоминали обществу о существовании в его среде этой беспокойной человеческой породы».

Действительно, не Игнатьев в столь скромном обличье привлек внимание современников. Главным эгофутуристом после Северянина для большинства из них оказался Василик Гнедов, автор нашумевшей «Поэмы конца», состоявшей из молчаливого жеста. В. Пяст вспоминал об исполнении этого произведения в артистическом кабаре: «Слов она не имела и вся состояла только из одного жеста руки, поднимаемой перед волосами, и резко опускаемой вниз, а затем вправо вбок. Этот жест, нечто вроде крюка, и был всею поэмой». Автор поэмы оказался в прямом смысле слова творцом и замыкал в себе весь спектр ее возможных интерпретаций от вульгарно – низового до возвышенно – философского. Говоря в связи с этим о месте Василика Гнедова в авангардном движении ХХ века, составитель собрания его стихотворений Сергей Сигей подчеркивал, что если Хлебников дал первый импульс словотворчества, Крученых стал родоначальником заумной поэзии, то Гнедов возвел жест на уровень литературного произведения, предвосхитив, таким образом, современные обновления и парадоксальным расширением сферы искусств.

Но не в интересах эгофутуристов было сливаться в представлении публики с кубофутуристами. Проблема самоопределения стояла перед ними особенно остро в 1913 г. Игнатьев, например, пояснял в «Небокопах», что В. Гнедов «выступал на их (кубофутуристов) диспутах лишь в качестве оппонента и блестяще доказывал всю их несостоятельность». У Игнатьева не вызывало сомнения то, что, только в подражание им, московская группа «тепленьких модернистов около умирающего содружества «Гилея» выкинула флаг со словами «футуризм». Поначалу Северянин также ревниво отказывал москвичам в праве называться, какими бы то ни было «футуристами». Известны его слова по поводу «Пощечины общественному вкусу»:


Для отрезвления ж народа,

Который впал в угрозный сплин –

Не Лермонтова с парохода,

А Бурлюка - на Сахалин.


Противостояние кубо и эгофутуристов неоднократно отмечали Брюсов, Чуковский, Гумилев. Характерна рецензия А. Чеботаревской «Зеленый бум» в VIII Эдиции «Петербургского глашатея». Касаясь «Пощечины общественного вкуса», а также книги «Неофутуризм», изданной в Казани в начале 1913 г. она намеренно смешивала кубофутуризм и пародию на него.

Естественно, между москвичами и петербуржцами существовали принципиальные различия. «Гилейцы» исповедовали коллективизм и подчиненность групповой дисциплине, эгофутуристы провозглашали разъединенность, обособление «единицы».

Со смертью Игнатьева прекратило существование «Петербургский глашатай» и распался ареопаг эгофутуристов. Однако идеи интуитивного индивидуализма в разной степени продолжали развивать Олимпов, Гнедов, Широков, Баян, которые помимо авторских изданий активно печатались в московской «Центрифуге», а до этого в альманахах «Мезонина поэзии». Продолжал выходить альманах издательства эгофутуристов «Очарованный странник» с подзаголовком «Альманах интуитивной критики и поэзии». В течение 1913 – 16 гг. под редакцией Виктора Ховина появилось 10 выпусков, в которых печатались Маяковский, Каменский, Гуро, Гиппиус, Сологуб, Северянин, Евреинов и др. Дольше других нес знамена «фофаизма» Константин Олимпов, объявивший в 1914 году о наступлении эпохи Вселенского Олимпизма. В 1915 году вышла его многострочная «Феноменальная Гениальная Поэма Теоман Великого Мирового Поэта Константина Олимпова». После революции он организовал литературный кружок «Кольцо Поэтов имени К. М. Фофанова» (1921 – 1922).

Вскоре московские эгофутуристы: В. Шершеневич, Лев Зак, К. Большаков, Б. Лавренев, С. Третьяков, Р. Ивнев образовали еще одно течение футуризма «Мезонин поэзии». Группа существовала в течение 1913 года. В одноименном издательстве вышло три альманаха: «Вернисаж», «Пир во время чумы», «Крематорий здравомыслия». Вдохновителем и художественным оформителем этих небольших брошюр был поэт и художник Л. Зак. Участники группы не раз подчеркивали свое родство с петербургскими эгофутуристами, охотно печатались в их эдициях и предоставляли страницы своих альманахов Северянину, Широкову. Им было сложно формировать какую – либо самостоятельную платформу, поэтому «мезонинцев» удовлетворяла, по – видимому, срединная («мезо») позиция, эклектичная и неопределенная. Их эстетические пристрастия скорее выражались в критических выступлениях против главных противников – «Гилеи», а затем «Центрифуги». Резко возражая тем критикам, которые путали разветвления отечественного футуризма, Шершеневич задавал вопрос: «кому на суд должны, мы молодые, гениальные эгофутуристы, отдавать свои поэзы!... Как же можем мы претендовать на недоумение публики, если ей критикой преподносится под ярлыком «эгофутуризм», безграмотная мазня г. г. «Гиляйцев» и сотрудников «Союза молодежи»?».

«Мезонин поэзии» слыл у критиков «деловым течением», «умеренным крылом» футуризма. Шершеневич вспоминал, что с трудом отстоял эпатирующее название альманаха «Крематорий здравомыслия», поскольку Лев Зак тяготел к большей умеренности. Даже в этой группе, относительно малочисленной, был правый фланг (Хрисанф, петербуржцы) и левый (Большаков, Третьяков), что предопределило ее скорый раскол.

Самым энергичным участником «Мезонина поэзии» был В. Шершеневич. «Вадимов Шершеневичей меряют гарнцами, как овес», - острил С. Кречетов, имея в виду огромное число его стихов, статей рецензий, выступлений и собственных книг.

Первые книги Шершеневича «Весенние проталинки» (1911) и «Carmina» (1913) были, по общему мнению, подражательны, «компилятивны». Начиная с альманахов «Мезонина поэзии», он всеми средствами пытался создать свой стиль: сосредоточился на образах города – спрута, стал культивировать «ритм остроугольных рисунков, обостренный жестокими диссонансами» рифм. В предисловии ко сб. «Автомобильная поступь» (1915) автор определил черты своей лирики: современность, антиэстетизм и урбанизм.

Немаловажным обстоятельством было особое пристрастие Шершеневича к итальянскому футуризму, упорным пропагандистом которого он являлся.

Помимо Шершеневича активным участником «Мезонина поэзии» был Константин Большаков. На книжку 18 – летнего поэта «Le Futur» с лучистым иллюстрациями М. Ларионова и Н. Гончаровой (1913) был наложен арест за порнографию. Этот случай сделал Большакова известным и, возможно, подтолкнул к поиску иных, нетрадиционных форм сотрудничества поэта и художника. Так, вместо книжных страниц для букв и рисунков были использованы лица и тела. Газета «Раннее утро» сообщала под заголовком «Футуристы гуляют…»: «Ларионов, Большаков и некий г. Яценко – совершали первый выход на улицу «по новой моде» - с накрашенными лицами». футуризм русский литература живопись

С «Мезонином поэзии» связаны первые публикации С. Третьякова и Б. Лавренева. Третьяков, поступивший в 1913 году после окончания рижской гимназии на юридический факультет Московского университета, вошел в группу в поисках самовыражения: стихи писал с детства, прекрасно музицировал, за что удостоился похвалы Скрябина.

Таков был круг московских эгофутуристов, у которых, по мнению Брюсова, «несмотря на все явные недостатки их теорий и их поэзии, какая – то, правда, какие – то возможности развития… чувствуются. Не случайно, именно к этой группе мэтр символизма испытывал слабость: дал для первого альманаха свои стихи, затем стихи «Нелли», обменивался поэтическими тостами с В. Шершеневичем.

Основные участники будущей группы поэтов «Центрифуга» С. Бобров, Н. Асеев, В. Пастернак были знакомы задолго до ее основания. Под сильным влиянием символизма Бобров начал разработку собственных эстетических построений. Большой резонанс вызвал его реферат «Русский футуризм». Хотя предложенный им термин, призванный обозначить новое искусство, не прижился, важнейшие положения были встречены сочувственно. «Сейчас основы русского пуризма, - говорил Бобров, - в русском архаизме: древних иконах, лубках, вышивках, каменных бабах, барельефах, вроде печатей, просфор и пряников, где все так просто и характерно, полно огромной живописной ценностью»1.

Поиск основ обновления искусства в народном творчестве сближал Боброва с Ларионовым и Гончаровой. В результате совместной работы вышла 1- я книга стихов Боброва «Вертоградари над лозами» (1913) в оформлении Гончаровой. Эта одна из интереснейших попыток синтезировать слово и зрительный образ в единство. Бобров, скорее теоретик, чем творец по характеру, изложил свои взгляды в предисловии: «… аналогичность устремлений поэмы и рисунка и разъяснения рисунком поэмы достигаются не литературными, а живописными средствами».

Первым изданием «Центрифуги» был сборник «Руконг», вышедший весной 1914 г. и посвященный памяти погибшего в январе И. Игнатьева. Так авторы установили свою преемственность от петербургского эгофутуризма. В предисловии говорилось о последнем письме, полученном Бобровым в начале января, в котором Игнатьев выражал надежду, что в будущем «Петербургский глашатай» окрепнет и разовьется, однако дело его явно падало.

Мучительные переживая ломку голоса, происходившего в стихах из «Руконга», Пастернак надеялся вернуться от футуристических «Мельхиора», «Ивана Великого» к своему началу в «Лирике». «Я писать снова так, как начинал когда – то, - объяснял он Боброву, - говорю не о форме, не о духе этих начинаний. Твои советы были для меня незаменимою школой, и я никогда не забуду того, что ты сделал для меня. Но если бы я снова обрел тот утерянный мною лад… я ушел бы от тебя и от Николая (Асеева)».

Заглавие первой книги Пастернака – «Близнец в тучах» (1914) подразумевало созвездие «Близнецов и служило намеком на путеводную звезду в начале творческого пути поэта. Позднее он скажет, что необычное название заглавие его сборника свидетельствовало о подражании «космологическим мудреностям, которыми отличались книжные заглавия символистов и названия из издательств». Вторая книга «Поверх барьеров» (1917) говорит о попытке Пастернака превозмочь свое романтическое мировосприятия и связанную с ним поэтическую манеру.

Футуризм в понимании Пастернака был новаторским подходом к обычным жизненным явлениями, воспринятым в аспекте вечности. Его футуризм проявлялся в тяготении к первичной детскости восприятия мира, в затрудненности художественной формы, в подчеркнутом использовании звучания слова.

В стихах Пастернака проявляется интонация живой и непринужденной, порой бессвязной, взволнованной, приподнятой речи. Своеобразие ритма его ранних стихов создается не столько отступлением от традиционных стихотворных размеров, сколько короткими или прерванными фразами внутри отдельных строк и между строфами. Так, в «Июльской грозе»:


Гроза в воротах! На дворе!

Преображая и дурея,

Во тьме, в раскатах, в серебре,

Она бежит по галерее.

По лестнице. И на крыльцо.

Ступень, ступень, ступень. – Повязку!

Грозы, с себя сорвавшей маску.


Это один из примеров особого пастернаковского ритма, которым он будет пользоваться и в дальнейшим. Говоря о ранней поэзии Пастернака. В. Брюсов писал: «В области формы – у него богатство ритмов, большею частью влитых в традиционные размеры, и та же новая рифма, создателем которой он может быть назван даже еще в большей степени, чем Маяковский»1.

В стихах Пастернака часты точные приметы времен года; он проникновенно говорит об июльских грозах, летних ливнях или зимних вьюгах. При этом тонкое восприятие природы, даже восхищение ею соединено с подчеркнутым прозаизмом. Вот картина ледохода:


Река отравлена. Волны

Движенья мертвы и нетрезвы,

Но льдин ножи обнажены,

И стук стоит зеленых лезвий.

Широкое введение в поэзию прозаизмов свидетельствовало об общем стремлении Пастернака и футуристов к демократизации поэтического языка, хотя Пастернак и не прибегал к крайностям в этой области.

В чем–то сходный путь обособления внутри «Центрифуги» прошел Николай Асеев. Он рассказал, как, опекаемый требовательным и ревнивым Бобровым, «дичился» кубофутуристов: «Бурлюк был знаком со старшей сестрой моей жены художницей Синяковой. Бывал у них. При встрече Бобров буквально утащил меня, не желая знакомиться с Бурлюком. Помню, как весело и задорно кричал вслед нам Давид: «Куда же вы, молодые люди? Постойте, да вы не бойтесь, не торопитесь!» И хохотал нам вслед добродушно и громогласно».2 Активный участник «Руконга», Асеев нащупывал путь в поэзию, по собственным наблюдениям, среди «своих слов, своих, неизбитых выражений чувств – и вот рождались и слова и отдельные сочетания их, непохожие на общепринятые: «леторей», «грозува», «шерешь», «сумрова», «сутемь», «порада», «сверкаты», «повага», «дивень», «лыба», - и все слова из летописей и старинных сказок, которые хотелось обновить, чтобы наряду с привычными, обиходными – зазвучали они, забытые, но так сильно запоминаемые своими смысловыми оттенками».3

Общению молодых ниспровергателей прошлого в «неформальной» обстановке способствовало в те годы открытие многочисленных художественных кафе и кабаре. В них собирались артисты, поэты, музыканты. Здесь читали стихи, звучала музыка, здесь до хрипоты спорили, ссорились, влюблялись… Молодые художники, жаждущие славы, выдвигали «безумные идеи», проекты, планы. Бурление «юных гениев» порой приносило дополнительные хлопоты полиции, но дух братства «элиты искусства» был неистребим.

Кто не слышал о самом модном и скандально известном артистическом кафе в Петербурге – «Бродячая собака»? Здесь находили приют люди самых разных профессий и социального положения. Всеволод Князев в стихотворении «В подвале» так описал «Бродячую собаку»:

Певучесть скрипок… Шум стаканов…

Невнятный говор…Блеск огней…

И белый строй столов, диванов

Среди лучей, среди теней…


«Бродячая собака» размещалась в подвальном этаже дома на Михайловской площади; она была открыта четой Судейкиных в ночь под новый 1912 год. Здесь бывали и читали стихи К. Бальмонт и Ф. Сологуб, В. Иванов и О. Мандельштам, Н. Гумилев, А. Ахматова. Здесь же организовывались концерты, театральные постановки, музыкальные премьеры. В предвоенный, 1913 год в «Бродячей собаке» особую активность проявляли футуристы. О новом искусстве громко вещал В. Маяковский, делал научные доклады В. Шкловский, рассуждал о «музыке будущего» А. Лурье. «На огонек не раз заглядывал молодой С. Прокофьев. Сам С. Дягилев снизошел до «подвала», был покорен его совершенно особенный атмосферой и обещал вывезти «Бродячую собаку» в Париж. Но, увы, война спутала многие планы…

Воздух «Бродячей собаки» был наполнен звуками музыки .Даже стихи воспринимались как особое пение.

Аккомпанируя себе на нем, часто пел свои песенки «острый и своеобразный поэт – музыкант» Михаил Алексеевич Кузмин.

О самых ярких представителях футуризма я расскажу подробнее.

Издав в 1911 году сборник под заглавием «13 лет работы», Владимир Маяковский тем самым отнес начало своей литературной деятельности к 1909г. Юноша, активно участвовавший в революционной работе, был заключен в Бутырскую тюрьму и здесь исписал целую тетрадь стихами. Судя по скупым воспоминаниям поэта, то были стихи в духе поздней народнической и ранней пролетарской поэзии с некоторым налетом символизма. В автобиографии Маяковский так говорит о своем чтении в тюрьме: «Перечел все новейшее. Символисты – Белый, Бальмонт. Разобрала формальная новизна. Но было чуждо. Темы, образы не моей жизни. Попробовал сам писать так же хорошо, но про другое. Оказалось так же про другое – нельзя».

В футуризме Маяковского привлекал анархистский бунтарский задор, ориентация на убыстрение темпы жизни и ярко выраженное стремление к формальному новаторству. Начиная с 1912 года произведения юного поэта печатались в футуристических сборниках и в виде небольших книжек.

В стихотворении «За женщиной» (1913) Маяковский дает близкую поэтическую зарисовку:


Дразнимы красным покровом блуда,

Рогами в небо вонзались дымы.


В ранних произведениях Маяковского, описание города он дает как город – гипербола. Он враждебен человеку, полон злобы, отчаяния уродства. В нем «гробы// домов// публичных».

Однако, подчеркивая уродующую человека власть капитала, Маяковский видит вместе с тем в городе своеобразную красоту, создаваемую новыми ритмами жизни, громадами домов, пестрыми вывесками, электрическим и газовым светом. Истоки нового отношения к городу поэт находит в творчестве Верхарна.

Поэзия юного Маяковского была лишена подобного социального осознания. Он сосредоточивал внимание на мрачных сторонах жизни города, на том, что порабощает и развращает человека, но не призывал к борьбе с буржуазным обществом как таковым и оставлял вне поля зрения, противоборствующие ему силы.

Раннее творчество свидетельствовало о сильном увлечение Маяковского формального экпериментаторством. Будучи не только поэтом, но и художником – авангардистом, он стремился к воссозданию необычных зрительных образов, к усложненности и деформации их. Подобно тому, как в живописи кубистов мир предметных явлений распадался на плоскости и объемы, Маяковский рассекал порою отдельные слова и создавал своеобразную игру рассеченных частей.


У –

лица.

Лица

У

Догов

Годов

Резче.

Через

Железных коней

С окон бегущих домов

Прыгнули первые кубы.


Условности авангардистской живописи отвечала порою также цветовая игра, используемая при обрисовке городского пейзажа. Вот, например, как в стихотворении «Ночь» (1912):


Багровый и белый отброшен и скомкан,

В зеленый бросали горстями дукаты,

А черными ладонями сбежавших окон

Раздали горящие желтые карты.

Бульварам и площади было не странно

Увидеть на зданиях синие тоги.

И раньше бегущим, как желтые раны,

Огни обручали браслетами ноги.

Толпа – пестрошерстая быстрая кошка –

Плыла, изгибаясь, дверями влекома;

Каждый хотел протащить хоть немножко

Громаду из смеха, отлитого кома.

Я, чувствуя платья зовущие лапы,

В глаза им улыбку протиснул; пугая

Ударами в жесть, хохотали арапы,

Надо лбом расцветивши крыло попугая.


Разговор о лирике Маяковского начинается именно с этого стихотворения. О чем же «Багровый и белый..»? Понять поэта обывателю с примитивным, нехудожественным мышлением сложно, и зачастую «заумь» ничего, кроме раздражения, не вызывает, хотя, в общем – то начало стихотворения достаточно ясно. Цвета дня уходят, отступают на задний план. Зеленое сумеречное небо, зажигаются звезды, «синие тоги» на зданиях…

Но уже во второй строфе возникает не всегда понятный образ: «И раньше бегущим, как желтые раны, огни обручали браслетами ноги…» Что увидел здесь поэт? Ведь Маяковский – художник, не выносящий «красивенького», и он очень точен в каждой изображаемой детали.

Мы вместе с поэтом, пройдя по московским окраинам, выходим в центр города. Фешенебельные рестораны, дорогие магазины, радостная, счастливая, разряженная публика: «Толпа, пестрошерстная быстрая кошка…». Замечательный образ – толпа – кошка! У Маяковского слово зачастую многозначно и создает образ на уровне подсознания, ассоциации. Пестрая толпа – «пестрошерстная» кошка. Но это только первый слой. Кошка, – какая она? Грациозная, гибкая, мягкая, «домашняя» - и в туже секунду хищная, агрессивная, подчиненная никому не понятным инстинктам.

Самая, наверно, сложная – последняя строфа, и особенно ее последние две строки. Именно в этой строфе ключ к пониманию всего стихотворения. Здесь и мимолетно брошенный взгляд разодетой в меха красавицы, выходящей в сопровождении разжиревшего богача из авто, взгляд, где сочетается чувственный интерес и презрение к нищему оборванцу, и ответный – поэта, соединяющий поэта презрение.

Подобно другим футуристам, Маяковский тяготел к вызывающему антиэстетизму, к ломке устоявшихся представлений о том, что недопустимо в литературе, и, прежде всего в поэзии. Толпа у него – «стоглавая вошь»; «Река – сладострастье, растекшееся в слюни». Его лирический герой нередко бравирует экстравагантными заявлениями. К футуристическим бравадам следует отнести утверждение, в целом выпадающее из гуманистического творчества поэта, рассчитанное на ошеломление читателя: «Я люблю смотреть, как умирают дети».

Наметившееся в поэзии 1910 – х гг. общее тяготение к прозаизмам разговорной речи и вещной детали приняло у Маяковского наибольшую отчетливость. Однако, вводя в свои стихи «язык улицы» и демократизируя свой словарь, Маяковский по мере творческого развития все сильнее подчеркивал свою устремленность к приподнятой, ораторской речи, к сложному сплаву высоких и низких образов.

В начале поэтического пути Маяковский придерживается силлаботанической системы, но затем переходит, выступая как новатор, к свободному акцентному стиху. Он широко прибегает к ломке стиховой строки и к неравномерности строк внутри строфы, сильнее выделяя тем самым особо значимые для себя, ударные слова.

Первое литературное трехлетие проходит у Маяковского в полемических схватках, в утверждении себя как поэта – футуриста. Он не только подписывает коллективные футуристические декларации, но и развивает их положения в своих статьях, доказывая самоценность художественной формы, чисто словесных задач. Даже позднее, когда нигилистический задор юношеских выступлений против идейно значимого искусства уже отошел в прошлое, Маяковский напишет: «Начало двадцатого века в искусстве – разрешение исключительно формальных задач. Не мастерство вещей, а только исследование приемов, методов этого мастерства». Утверждение это напоминает о настойчивых художественных исканиях футуристов, но не соответствует сознанию поэзии начала нового века: достаточно вспомнить философско-эстетические воззрения младших символистов. Отдав дань формальным увлечениям и их теоретическому обоснованию, они не выдвигали эти увлечения на первый план.

В то же время, провозглашая главенство формы, Маяковский отмежевывался от крайностей футуризма, понимая борьбу за новое слово иначе, чем Крученых и Бурлюк. В декларации, опубликованной в сборнике «Пощечина общественному вкусу», ему наиболее близко было первое положение: «Рог времени трубит нами в словесном искусстве». Новое слово необходимо Маяковскому, прежде всего для отражения новой действительности: «Развивалась в России нервная жизнь городов, требует слов быстрых, экономных, отрывистых. Если старые слова кажутся нам неубедительными, мы создаем свои».

Раннему творчеству Маяковского присуще подчеркивание одинокости лирического героя, сетование на бездушие окружающего его мира.


Я одинок, как последний глаз

У идущего к слепым человека!


Однако лирический герой не оставался неизменным. В трагедии «Владимир Маяковский» он конденсирует страдания многих людей, хотя и не обрекает еще социальной активности.

Для раннего творчества поэта характерно также стремление показать лирического героя в соотнесении с Землей, Космосом, Человечеством. Трагедия «Владимир Маяковский» - одна из первых попыток подобного соотнесения. К образу человека, ощутившего безмерность человеческих страданий, Маяковский вернется затем в своих поэмах «Человек» и «Облако в штанах». Здесь Маяковский выступает как «тринадцатый апостол», который, отвергая старый мир, предвещает близкую революцию.

Где глаз людей обрывается куцый,

Главой голодных орд,

В терновом венце революций

Грядет шестнадцатый год.


Лирический герой оказывается родствен горьковскому Данко; свою душу он готов вознести как знамя революционной борьбы:


Вам я

Душу вытащу,

Растопчу,

Чтоб большая! –

И окровавленную дам, как знамя.


Образ искалеченной, израненной, трагически звучащей души проходит через всю раннюю поэзию Маяковского, опровергая одно из основных положений итальянского футуризма об изжитости к психологии, к чувствам человека.

Значительное место в дооктябрьском творчестве Маяковского занимает богоборческая тема, трактуемая не в романтическидерзновенном, а в сатирическом тоне. Место традиционной высокой «тяжбы» с богом теперь занимают «распри» с ним. Такая трактовка предваряла развитие атеистической темы в советской поэзии.

Некоторыми сторонами своего раннего творчества Маяковский родственен экспрессионизму как мировому художественному явлению. С экспрессионистами его сближали гуманистический протест в защиту человека, живущего в мире, основанном на денежном расчете, выступления против стандартизации человеческой личности и ее подавления техникой. Их роднила яркая, кричащая тональность произведений, тяга к гиперболизму, деформация жизненных явлений и усложненная метафоризация душевных движений. Так, в поэме «Флейта – позвоночник» внешний мир и душевная мука преломлены сквозь потрясенное поэтическое сознание.


Отчаянье стягивал туже и туже сам.

От плача моего и хохота

Морда комнаты выкосилась ужасом.

Я душу над пропастью натянул канатом,

Жонглируя словами, закачался над ней.


С экспрессионизмом Маяковского сближало также тяготение к условной обобщенности человеческих образов. Поэт весь был устремлен в будущее, в «завтра».

Страдания – лейтмотивная тема творчества Маяковского дооктябрьского периода.

14 апреля в 10 часов утра в своем рабочем кабинете Маяковский покончил жизнь самоубийством. Его привели к смерти обстоятельства. Обстоятельства толкнули его к роковому шагу. «У меня нет выхода», - сказано в предсмертном письме. Как сообщил следователь Сырцов, самоубийство вызвано причинами личного порядка, не имеющими ничего общего с общественной и литературной деятельностью поэта.

Поэзия Владимира Маяковского активно действует в нашей жизни и поныне.

в) Миры Велимира Хлебникова

Хлебников заслуженно пользуется репутацией очень трудного для чтения поэта. Непосредственному восприятию и пониманию его произведений мешает многое: поэтический язык, основанный на затрудненных словоновшествах, смысловой алогизм, порою полная абсурдность в развитии художественной темы и, наконец, смешение воедино мифов, преданий и исторических событий разных времен, прошлого с настоящим.

Его первое произведение «Искушение грешника», было опубликовано в 1908 году в журнале «Весна». Эта публикация осуществилась благодаря Василию Каменскому.

Поэт – заумник, постоянно нарушавший привычные логические и словесные связи, Хлебников был поэтом – мыслителем, склонным к глубоким раздумьям о судьбах человечества и вселенной. В его поэзии мало личного и обычно отсутствует авторское «я»; одно из немногих исключений – слегка ироничный лирический автопортрет в стихотворении «Детуся»(1921). Хлебников тяготел к большой форме – к эпосу, к поэме. Хлебников исходил из мечты о восстановлении естественных отношений между человеком и природой. Он готов был учиться высшей жизненной мудрости у зверей, птиц и растений. Одно из его первых стихотворений «Кузнечик»:


Крылышкуя золотописьмом

Тончайших жил,

Кузнечик в кузов пуза уложил

Прибрежных много трав и вер.

«Пинь, пинь, пинь! – тарарахнул зинзивер.

О, лебедиво!

О, зари!


Множество неологизмов предает необыкновенные краски этому стихотворению.

«Крылышкуя» образовано от существительного «крылышко» и имеет признаки деепричастия – сравним: «рисуя», «воркуя»; «золотописьмо» - сложное слово, образованное слиянием слов «золото» и «письмо»; «лебедиво» сочетает в себе слова «лебедь», «лебединый» и «диво». Неясным по происхождению остается слово «зинзивер», но это явно существительное, судя по контексту и форме слова, кроме того, значение его выступает из звукового, фонетического образа.

В стихотворении ясно слышны ассонансы – пять, раз встречается звук «у», одиннадцать раз – «и»; аллитерация на взрывные глухие «к», «т», «п», придающие легкость, воздушность образу; звонкие «з», «ж» и глухие «ш», «х», которые передают жужжание насекомых и шорох травы; сонорные «л», «р», дополняющие звуковой образ светлой природы.

Надо сказать, что Хлебников впервые в русской поэзии применил консонансы – созвучия, в которых при совпадении согласных в ударных слогах рифмующихся слов не совпадают ударные гласные: жребий – рыбий; копоть – капать; ввел разноударные рифмы: из мешка – усмешка, из тины – истина.

Другая сторона проблемы – противоречие между цивилизацией и природой – раскрывается Хлебниковым в раздумьях о власти техники над человеком. Наиболее законченное выражение они получили в «Журавле» (1909), фантастическом повествовании о том, как происходит «восстание вещей» и над людьми, над городом берет власть чудовищный журавль, возникший из огромного подъемного крана. К нему слетаются, еще более увеличивая его и превращая в гиганта, фабричные трубы, дома, рельсы, трамвайные вагоны, чугунные решетки; к ним присоединяются мертвецы с кладбищ.


Полувеликан, полужуравль

Он людом грозно правил,

Он распростер свое крыло, как буря волокна,

Путь в глотку зверя предсказан был человечку,

Как воздушинке путь в печку.

Над готовым погибнуть полем

Узники бились головами в окна,

Моля у нового бога волн.

Свершился переворот. Жизнь уступила власть

Союзу трупа и вещи.


Большую выразительность поэме придают типичные особенности поэтического стиля Хлебникова: необычные метафоры – «трубы подымали свои шеи», частые перифразы, позволяющие заново увидеть обычное и привычное, - «Железный, кисти руки подобный, крюк» (подъемный кран), разговорная речевая интонация с оттенком архаической патетики и, наконец, оригинальный ритм – акцентный стих, основанный на соединении строк разной длины и с разным количеством ударений. У Хлебникова такой стих чаще всего строится на ямбической основе с колебанием между тремя и четырьмя ударениями.

В 1910 – х гг. русская проза, драма начали

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: