Литературные кафе Санкт-Петербурга начала XX века
У “Собаки” был собственный философ, он же и государственный идеолог – Н.И. Кульбин. На сцене висел его портрет кисти государственного художника С.Судейкина. Во главе “собачьей страны” стояло собственное правительство с премьером Борисом Прониным, именуемым Hund-директором “Собаки” и “кабинетом министров”. По первоначальному замыслу число “членов правительства” должно было равняться тринадцати, и они должны были восседать за круглым столом, стоящим по центру главного зала на тридцати грубо сколоченных табуретах некрашеного дерева. Магическое число чертовой дюжины повторялось и в количестве свечей на огромном деревянном круге, растянутом на железных цепях - так выглядела висящая над столом люстра, которую собственными руками сделал Н.Сапунов. С люстры свисали две перчатки – белая женская и черная мужская.
Артистическое кабаре – как бы перевернутое государство. В кабаре правят те, кто гоним и бесприютен в “верхней”, дневной жизни. Не случайно царство “Бродячей собаки”, существа, отождествляемого добрыми христианами с дьявольскими силами. Испокон веку у всех народов собака считалась животным, стерегущим потусторонний, подземный мир. В подвале, кстати, бегал пудель, как известно из воплощений Духа зла.
Само собой разумеется, что вся эта черная магия, ее ритуалы и эмблематика – не более чем романтическая игра, будоражащая нервы, вспенивающая веселость.
30 апреля 1912 года был проведен вечер “весеннего прощения с “Бродячей собакой”, на котором были подведены итоги первого “собачьего сезона” – первых четырех месяцев существования в подвале. Юмористический доклад о первом сезоне “Собаки” был сделан Н.Петровым. Затем были торжественно вручены медали сотрудникам “Собаки”, почетные грамоты и патенты исполнителям, а после этого показана мелодрама в стихах, сочиненная Н.Н.Эванцовым.
Лето 1912 года – месяцы, когда “Собака” была закрыта – сыграли немалую роль в дальнейшей судьбе подвала и его постоянных посетителей. Благодаря Борису Пронину, многие из них оказались в эти месяцы вместе. Борис предложил Мейерхольду на летние месяцы организовать труппу, гастролирующую под Петербургом, куда многие петербуржцы выезжали на летний сезон. Мейерхольд с энтузиазмом поддержал эту идею, и вскоре труппа была создана – в основном из посетителей “Собаки” и их друзей. Она получила название “Товарищество актеров, писателей, художников и музыкантов”. В нее вошли, помимо Мейерхольда и Пронина, актеры А.Мгебров, В.Чикан, Л.Д.Блок, В.Подгорный, А.Голубев, К.Гибшман, В.Веригина, К.Кузьмин-Караваев, Е.П.Кульбина, поэты М.Кузьмин, В.Плеси, А.Блок, художники Н.И.Кульбин, Ю.Бонди, Н.Сануков. На берегу Финского залива была снята просторная дача. Жили коммуной. Вместе завтракали, обедали, пили чай и вино. Совместная жизнь “товарищества” сблизила и сдружила его членов, поистине превратила их в одну большую семью. Это несомненно сказалось и на дальнейшей жизни “Собаки”.
“Собака” открыла свой второй сезон в ночь на 1-ое сентября 1912 года. В подвале собрались только истинные друзья. Она для многих стала любимым пристанищем. Без нее уже не мыслилась жизнь.
“Собака” была открыта по четыре-пять раз в неделю, а то и каждую ночь.
Вечера были объявленные и необъявленные. На необъявленные вечера входная плата была от одного рубля до трех. На этих вечерах бывали экспромтные выступления поэтов, музыкантов, артистов. На вечер объявленный, т.е. подготовленный входная плата была от пяти рублей и выше.
Главный гимн “Бродячей собаки”, написанный М.Кузьминым:
От рождения подвала
Пролетел лишь быстрый год,
Но Собака нас связала
В тесно-дружный хоровод.
Чья душа печаль узнала,
Опускайтесь в глубь подвала,
Отдыхайте (3 раза) от невзгод!
Мы не строим строгой мины,
Всякий пить и петь готов:
Есть певицы, балерины
И артисты всех сортов.
Пантомимы и картины
Исполняем без причины
General de (3 раза) Krouglikaff!
Наши девы, наши дамы!
Что за прелесть глаз и губ!
Цех поэтов – все “Адамы”,:
Всяк приятен и не груб,
Не боясь собачьей ямы,
Наши шумы, наши гамы
Посещает (3 раза) Сологуб!
И художники не зверски
Пишут стены и камин:
Тут и Белкин и Мещерский,
И кубический Кульбан.
Словно ротой гренадерской,
Предводительствует дерзкий
Сам Судейкин (3 раза) удивлясь!
А!…
Не забыта и Паллада
В титулованном кругу,
Словно древняя дриада,
Что резвится на лугу.
Ей любовь одна отрада
И где надо и не надо,
Не ответит (3 раза) “не могу”!
Распевая гимн, при словах “не зверски” “собачья братия” веселилась наверное, особенно бурно: ведь на самом-то деле и стены и камин были расписаны именно, что называется “зверски”. Поверхность стен и одной из комнат – а их было две – ломала кубистическая живопись Н. Кульбина, дробившие ее плоскость разноцветные геометрические формы хаотически налезали друг на друга. Другую комнату от пола до замыкающих сводов расписал Судейкин, фигурами женщин, детей, изогнувшимися в странном изломе, невиданными птицами, прихотливо переплетенными с фантастическими цветами. Их болезненно-избыточная роскошь, сталкивающая лихорадочно-красное с ядовито зеленым, вызывала в памяти образы “Цветов зла” Бодлера. Пестрые, как юбка тарелки, стены, потолки и занавес (его сделали из толстого сукна, окрашенного в красный цвет) четырехарглинной сцены действуют, как кумач на быка.
Здесь сказывались чары театрализации данного мира, которыми Судейкин владел, как настоящий гипнотизер. И под влиянием этих чар, путавших с такой внушительной сбивчивостью жизнь с театром и правду с вымыслом, прозу с поэзией, посетители “Бродячей собаки”, как бы преображались в какие-то иные существа. Вековые своды кабаре отгораживали как бы некое игровое пространство, в котором переливалась и отсвечивала разными гранями, расходясь волнами от одного кабартьера к другому, непрерывная эстетизированная игра. Каждый входящий в этот круг и самому себе и всем другим начинал казаться театральным персонажем. В кабаре устраивались так называемые “необычные среды и субботы”, “вечера веселого мракобесия”, маскарады, участникам которых предписывалось являться только в карнавальных костюмах. Иногда в “Собаку” не переодеваясь и не разгримировываясь, приезжали сразу после спектаклей, актеры, смешиваясь с ночной публикой. Но даже в этих случаях их облик мало чем отличался от завсегдатаев кабаре: сидевшие здесь художники, музыканты, их “музы” и сами зачастую выглядели кем-то сочиненными персонажами, казались пришельцами из каких-то неведомых стран и времен.
Весь характер кабаре “Бродячая собака” предопределял в нем одну из ведущих ролей Судейкину, и действительно, он занял среди его энтузиастов виднейшее место рядом с Б.К.Прониным и его женой В.А.Лишневской, художником А.А.Родаковым, композитором Н.К.Цыбульским. Нечего говорить, что значение Судейкина в “Бродячей собаке” было особо отмечено ее приверженцами в “кабаретной” форме: ему были присужены одноименный орден, кавалером которого он стал, и он явился одним из главных героев гимна, сочиненного в честь “Собаки” М.А.Кузминым. Свою кровную связь с “Бродячей собакой” Судейкин продемонстрировал, приняв самое деятельное участие в оформлении помещения кабаре. Из троих художников расписавших подвал, - В.П.Белкина, Н.И.Кулибина, Судейкин – Судейкину принадлежала ведущая роль.
Таким образом “Бродячая собака” с самого момента своего создания было одним из немногих кабаре, первым и едва ли не единственным в России, с деятельностью которого – по самой сути его устава не должны были связываться расчеты на какую либо финансовую выгоду.
Маскарады; вечера художественной пластики; чествование поэтов, драматургов, писателей, актеров; капустники; гала-концерты; вечера “магии”; вечера песни и танца; поэтические вечера; лекции и диспуты; выставки; праздничные банкеты и застолья – все это жило непрерывной чередой, прерываясь лишь на летние месяцы.
Эта бурная кипящая художественная деятельность была лишь одной стороной жизни подвала. Другой, не менее важной, было то раскрепощение личности, та духовная свобода, которая не могла не остаться в памяти у всех, кто когда-либо посещал “Бродячую собаку”.
Это колдовское чувство свободы. Здесь впервые зазвучал во всю силу голос Мандельштама, и голос Ахматовой. Здесь были впервые написаны и прочитаны многие замечательные строки М.Кузмина и Н.Гумилева, В.Хлебникова и И.Северянина.
Но у каждой медали есть и оборотная сторона. И, помогая людям раскрыться, узнать себя, донести до других свои сокровенные чувства, некоторых “собачий” быт, “собачья” ночная жизнь вели к трагедии, к гибели или к нравственному надлому. Трагические судьбы покончивших собой Всеволода Князева, Алексея Лозина-Лозинского так или иначе, но несомненно, отразили переживания этих талантливых поэтов связанные с подвалом. И еще более страшный штрих “собачьей” жизни – моральная деградация поэта Александра Тинякова, начавшаяся с запоев в “Собаке”.
Здесь цепи многие развязаны,-
Все сохранит подзесный зал.
И те слова, что ночью сказаны,
Другой бы утром не сказал…
говорится о “Собаке” в стихах Кузьмина.Круг посетителей подвала был обширен и разнообразен. Основу его составляли действительные члены “Бродячей собаки” - устроители и организаторы подвала, члены правления, артисты, художники, музыканты: “Общества интимного театра”. К ним примыкали “друзья “Собаки”” - постоянно посещавшие подвал поэты, писатели, драматурги, искусствоведы, критики, актеры и художники других театральных коллективов, композиторы и исполнители – одним словом, люди искусства, а также меценаты, помогавшие “Собаке” как в финансовом отношении, так и в ее взаимоотношениях с государственными и общественными организациями. Но среди посетителей подвала, особенно во второй период его существования было и большое количество любопытствующих, желающих понаблюдать, как отдыхают и развлекаются артисты и литераторы, посетителей отдаленно причастных к миру художественной интелигенции. Вот этих посетителей Николай Сапунов назвал “фармацевтами”, и это название за ними закрепилось.
“Без фармацевтов” мы все же не смогли обойтись,- писал Пронин,- они нам давали доход. Мы как-то привыкли к ним. Бауэр присылал вина и счета, и “фармацевты” оплачивали бутылки, которые выпивала богема.
Иногда людей “со стороны” приходилось зазывать в подвал самим его устроителям. Так случилось, в ночь под Новый 1913-ый год. Этот новогодний праздник предполагалось привести в самой интимной обстановке. Все началось по намеченному плану. Все было готово. Воз с закупленными столиками и стульями стоял во дворе. Но расплатиться за мебель было нечем. Тогда Пронин поймал на улице инженера, который вложил сто рублей за мебель.
Формально “Бродячая собака” была устроена по образцу петербургских клубов, представленному градоначальству. Был председатель, были действительные члены, которые имели право на каждое исполнительное собрание дать два пропуска, как в клубах, при этом на каждого в книжку записывалось, что такой-то, рекомендует такого-то и такого-то.
Но реальная жизнь “Собаки” не очень подчинялась этим официальным установлениям.
Чтобы попасть в “Собаку” надо было разбудить одного дворника, прийти два двора, в третьем завернуть налево, спуститься вниз ступеней десять и толкнуть обитую клеенкой дверь. Тот час же ошеломляла музыка, духота, пестрота стен, шум электрического вентилятора, гудевшего как аэроплан.
Вещальщик, заваленный шубами, отказывался их больше брать: “Нету местов”. Перед маленьким зеркалом толкались прихорашивающиеся дамы.
Пронин всем говорил “ты”, заключал гостя в объятия: “Ба! Кого я вижу?! Сколько лет сколько зим! Где ты пропадал? Иди скорей, наши все там”.
И бросался немедленно к кому-нибудь другому. Свежий человек озадачен этой дружеской встречей. Если спросить Пронина, кого это он обнимал и хлопал по плечу, Пронин разведет руками: “А черт его знает…”.
Ближайший помощник Пронина композитор Н.Цибульский, по прозвищу “граф О’Контрэр”, крупный обрюзглый человек, неряшливо одетый, вяло помогает своему другу. Когда “граф” трезв, он мрачен.
Пронин и Цыбульский такие разные и по характеру и по внешности, дополняя друг друга, сообща вели маленькое, но сложное хозяйство “Собаки”. Вечный скиптизм “графа” охлаждал не знающий ни каких пределов размах Пронина. И напротив, энергия Пронина оживляла Обломова-Цибульского.
Н.К.Цибульский был главным исполнителем и автором музыки, звучавшей в “Собаке”. Его опера “Голос жизни или скала смерти”, неоднократно исполнявшаяся на сцене “Собаки” пользовалась большим успехом. Играл он хорошо, репертуар был нескончаемый, играл по желанию присутствующих. И так продолжалось, пока он не уставал или кто-нибудь другой не уставал раньше, видя на одном и том же месте его согнувшуюся спину.
И все же директором был Пронин. Он, как исправный служака, приходил к открытию кабаре и неотлучно оставался в нем пока не уходил последний посетитель, а часто засыпал где-нибудь в углу на диване и оставался в подвале до следующего полудня.
Подземная страна искусства вмещала в себя танец и поэзию, музыку и пантомиму, драму и эпос, высокую патебику и грубую пародию. Казалось, идея синтеза, одна из центральных эстетических идей начала века, к которой были устремлены мысли многих художников, здесь в подземном государстве жрецов искусства, находила свое осуществление.
В “Собаке” были определены официально вечера поэтов, на