Становление и развитие музейного дела в России
Материально положение местных музеев было тяжелым. В 1923 г. музеи бывших губернских ученых архивных комиссий и статистических комитетов, а также образцовые музеи «краеведческого характера» получили значение общегосударственных, были включены в соответствующие списки и поступили в ведение Главнауки Наркомпроса. Кроме того, в их число вошли, как наиболее органично сложившиеся, Казанский, Вятский, Пермский, Вологодский, Нижегородский, Астраханский, Смоленский, Уфимский и др. музеи. Из государственного бюджета финансировалась лишь научная обработка и охрана музейных коллекций, прочие виды работ – из местных средств; остальные местные музеи передавались на местный бюджет. Управление ими осуществлялось губернскими комитетами по делам музеев и охраны памятников при отделах народного образования. Согласно списку 1925 г., в сеть музеев государственного значения вошли губернские, областные и республиканские музеи, а также уездные музеи, обладавшие особо ценными коллекциями (Енисейский, Минусинский). Большинство уездных музеев финансировалось из местного бюджета, наиболее крупные получали незначительные государственные дотации.
Несмотря на недостаток средств, местные музеи продолжали издательскую деятельность, как правило, совместно с краеведческими обществами; к середине 1920-х гг. в среднем каждый 5-й местный музей имел свои издания, среди которых преобладали краеведческие периодические и непериодические научные и научно-популярные сборники. Активную деятельность вели Музей Центрально-промышленной области (директор В.В.Богданов), Воскресенский (Истринский) музей, в котором работали Н.А.Шнеерсон, Е.С.Радченко, Б.А.Куфтин, Дмитровский музей, возглавляемый К.А.Соловьевым, Шадринский (директор В.П.Бирюков), Татарский, в котором работали В.И.Воровьев, П.М.Дульский, Н.Ф.Калинин. и др.музеи. При краевом музее в Екатеринославе существовала кафедра краеведения (зав. Д.И.Эварницкий).
Преобладавшее в краеведческой и музейной литературе этого периода понимание местных музеев как «провинциальных академий наук», «живых энциклопедий края» свидетельствовало об особом месте, которое им отводилось в жизни региона в качестве своеобразных культурных центров, сосредотачивающих и популяризующих краеведческие материалы и знания. С другой стороны, это требовало от музеев всестороннего отражения жизни края, «всеохватности», независимо от содержания музейных коллекций. Будучи действительно культурными и научными центрами (в уездных городах зачастую единственными), далеко не все местные музеи являлись в полной мере комплексными, способными представить в полном объеме природу, историю, экономику, культуру региона. Специфика собраний и характер деятельности отражались в названии музеев (Воронежский историко-культурный музей, Курский историко-археологический музей и др.).27
В конце 1920-х гг. четко определилась тенденция свести краеведение к удовлетворению насущных и утилитарных хозяйственных и политических нужд и тем самым противостоять свободному развитию историко-культурного направления в краеведении. Опасаясь дальнейшего самостоятельного развития краеведческого движения и каких-либо отклонений от единообразия мысли, краеведение стремились подчинить государственно-политическому диктату. В силу своей роли в культурной жизни края местные музеи одними из первых испытали идеологическое давление складывающегося тоталитарного режима. В советское время было несколько реорганизаций их деятельности, фактически приводящих краеведческие музеи ко всё большему содержательному однообразию. Первые попытки унификации обнаруживает «Положение о губернском музее», разработанное Наркомпросом в 1925 году. Предусматривалось единообразие в названии, состоявшем из указания географического местоположения музея и обязательного слова «краеведческий», и структуре, включавшей отделы: естественно-исторический, культурно-исторический, социально-экономический и революционный (при отсутствии в регионе историко-революционного музея). «Положение» 1925 г. легко в основу последующих типовых положений о краеведческом музее. Термин «местные музеи» употреблялся до середины 1930-х гг. В результате реорганизации музейной сети на местах во второй половине 1920-х гг. произошло механическое объединение разных музеев, имевшихся в одном регионе, в краеведческие. К 1930 г. все республиканские, краевые и областные центры имели краеведческие музеи. Руководство краеведческими музеями, переданными на местный бюджет, возлагалось на политико-просветительские отделы местных исполнительных комитетов. А на рубеже 1929-30гг. начался разгром краеведческого движения и арест его видных деятелей.28
Музеи «мобилизовались» на участие в многочисленных политических кампаниях, на пропаганду индустриализации, колхозного строительства, атеизма. Был выдвинут один критерий эффективности — участие в массовой пропаганде. К сбору, сохранению, изучению памятников истории и культуры, без чего теряется сам смысл существования музея, власти относились враждебно. Так, с середины 1920-х гг. в связи с общими тенденциями политизации и идеологизации общественной жизни музей рассматривался как «проводник политического просвещения», «политико-просветительный комбинат», а на рубеже 1920-30х. гг. утверждается термин «политико-просветительная работа» и это направление становится ведущих в музейной деятельности. Основной задачей являлось внедрение в общественное сознание господствующей политической доктрины, основных критерием оценки – массовость охвата населения. Термин «политико-просветительная работа» дополняется понятием «массовая».29
Все эти тенденции получили окончательное закрепление в решениях Первого Всероссийского музейного съезда в 1930 г. и публикациях журнала «Советский музей» 1930-х гг., определили дальнейшее развитие музейного дела в России на долгие годы.
В этой атмосфере в декабре 1930 г. в Москве собрался Всероссийский музейный съезд. Направление его работы было определено в письме наркома образования РСФСР А. Бубнова, который призывал преодолеть «реакционное рутинерство», отойти от «музеев-кунсткамер», поставить их на службу социалистическому строительству. В докладах на съезде ставились две кардинальные проблемы:
- методологические основы работы музеев, их идейное содержание и структура;
- объект музейного показа, роль аутентичных памятников в музее.
К сожалению, обе проблемы были решены в пользу политики, а не культуры. Непосредственным результатом I музейного съезда было появление в 1931 г. специального органа советских музейных работников — журнала «Советский музей», а также музейных отделений при некоторых вузах Москвы, Ленинграда, Казани. Эти и некоторые другие прогрессивные начинания (например, открытие в 1938 г. в структуре АН СССР Всесоюзного музея А. С. Пушкина и Государственного музея Л. Н. Толстого) не могли изменить общей тенденции бюрократизации и идеологизации музейной деятельности.
В интересном направлении шла деятельность научно-просветительной работы медицинских музеев. Первыми послереволюционными медицинскими музеями были Музей здравоохранения в Петербурге и Государственный музей социалистической гигиены Наркомздрава РСФСР, созданные в 1919 г. В 1920-30-е гг. медицинские музеи сыграли большую роль в развитии санитарного просвещения и в борьбе за оздоровление условий труда и быта. К 1926 г. во многих промышленных городах СССР существовали музеи по проблемам социалистической гигиены, гигиены труда и профессиональным заболеваниям. В 1934 г. в Москве открыт музей охраны материнства и младенчества. Первый музей по истории военной медицины в России открыт в 1942 г. в Москве.30
Острее других музейных учреждений испытали на себе идеологический гнет и контроль партийных органов исторические музеи, которые в конце 1920-х гг. из научно-просветительных учреждений трансформировались в политико-просветительные. В 1920-е гг. сформировалась сеть историко-бытовых и историко-революционных музеев, где при активном участии ученых разрабатывались программы деятельности исторического музея, сочетавшего просветительную и научно-исследовательскую задачу. Выбор основных объектов документирования (домашний быт разных слоев населения), а также хранения и экспонирования (вещественные источники) был обусловлен определяющим влиянием историко-бытового направления русской историографии. Теперь же в практику исторических музеев проникали схематизм и упрощенчество: проводились преимущественно обзорные экскурсии, преобладали выставочные формы работы, создавались экспозиции, рассчитанные на ведение идеологической работы, исторические реликвии уступали место «театрализованным группам» (Ленинградский музей революции). Вместе с тем, нельзя не отметить колоссальное расширение аудитории исторических музеев, через которые в советский период прошло практически всё население страны. При разработке теоретических и методических основ деятельности, коллективами исторических музеев на рубеже 1920-30-х гг. особое внимание уделялось методике построения экспозиции тематической (А.В.Шестаков, Н.М.Дружинин).
После Первого Всероссийского музейного съезда, провозгласившего переход от показа вещей к показу идей и объявившего войну «вещивизму», в деятельности исторических музеев усилились схематизм и социологизирование. В экспозициях история трактовалась в духе «Краткого курса истории ВКП(б)» (1934); повсеместно наблюдалось увлечение научно-вспомогательным материалом (таблицы, графики, цитаты классиков марксизма-ленинизма и т.п.) в экспозиционно-выставочной работе; фонды исторических музеев мало пополнялись подлинными историческими реликвиями.31
В 1930-е гг. созданы мемориальные музеи, посвященные событиям и деятелям революции и Гражданской войны. В 1936 г. в Москве был открыт Центральный музей Ленина, к которому присоединили в качестве филиалов ранее созданные музеи в Горках, Смольном, Разливе, Шушенском. Центральный музей В.И.Ленина основан по решению 13-го съезда РКП(б) 31 мая 1924, в момент создания являлся одним из отделов Института В.И.Ленина при ЦК РКП(б), задачей которого были сбор материалов и документов о В.И.Ленине и ознакомление масс с его жизнью и деятельностью. Большую помощь в создании музея, пополнения его экспозиции оказали родные и близкие Ленина – его жена Н.К.Крупская, сестры А.И.Ульянова-Елизарова, М.И.Ульянова, брат Д.И.Ульянов. В 1924-35 гг. музей неоднократно менял адреса: располагался в здании Института В.И.Ленина на ул.Б.Дмитровка, затем – в помещении Революционного музея на Б.Дмитровке, позднее – в помещении Музея К.Маркса и Ф.Энгельса. В сентябре 1935 ЦК ВКП(б) принимает постановление о создании Центрального музея В.И.Ленина (ЦМЛ), а СНК СССР в октябре 1935 выделяет для музея здание бывшей городской думы. По распоряжению И.В.Сталина за 70 дней здание было переоборудовано под экспозицию музея. 15 мая 1936 г. ЦМЛ принял посетителей в новом качестве самостоятельного центрального учреждения в создаваемой системе ленинских музеев страны. Было положено начало созданию сети музеев Ленина, которая развивалась отдельно от музейной сети государства. Эти музеи составили самостоятельную систему, управление которой принадлежало ЦК ВКП(б).
С этого времени в его жизни наступил принципиально новый этап. Музей все более жестко вписывался в систему идеологических учреждений партии, выполняя определенный политический заказ, становится инструментов идеологического влияния. Центральный музей Ленина был лидером по количеству посетителей – в 1939 г. с его экспозицией ознакомились более 1 млн. человек.32 Его экспозиция, как и экспозиция любого историко-революционного музея в 1930-40-е гг. строится на основе сталинской периодизации истории большевистской партии, в соответствии с главами «Краткого курса истории ВКП(б)», служит пропаганде идеи, что «Сталин – это Ленин сегодня».
В 1936—1940 гг. были созданы музеи И.В. Сталина, Г.К. Орджоникидзе, Я.М. Свердлова, В.В. Куйбышева, М.Ф. Фрунзе, В.И. Чапаева и др.
Если в 1920-е гг. мемориальные музеи рассматривались как уникальные памятники, которые нужно сохранить в неприкосновенности (так в декрете о национализации Ясной Поляны содержались четкие указания хранителю: сохранять в неприкосновенности бытовую обстановку и территорию усадьбы, где жил Л.Н.Толской) и экспозиция, как правило создавалась на основе сохраненного мемориального комплекса, то в начале 1930-х гг. пропаганда марксистского мировоззрения, которую взяли на себя музеи, не могла не сказаться на судьбе мемориальных музеев: экспозиции утрачивали мемориальность, подменялись «историческими». Так, экспозиция музея И.С.Тургенева в Орле пополнялась разделами, отражающими эпоху крепостничества, дореволюционной и послереволюционной жизни Орловского края, жизнь и творчество писателей-орловцев, включила в себя даже макет тюремной камеры Н.Г.Чернышевского в натуральную величину. Негативное отношение к мемориальным музеям начало изживать себя к середине 1930-х гг., однако на этом процессе всё активнее сказывается культ личности И.В.Сталина: мемориальные музеи прямо или косвенно использовались для прославления «вождя народов». Яркое свидетельство тому – многочисленные музеи Сталина (закрыты или перепрофилированы после его смерти). Парадоксально, но явление культа личности имело для мемориальных музеев и положительную сторону – вопрос о создании ряда музеев видных деятелей искусства, любимых Сталиным, был решен незамедлительно, сразу после их смерти, что способствовало максимальной сохранности мемориально-бытовой обстановки (Дом-музей К.С.Станиславского, Музей-квартира В.И.Немировича-Данченко в Москве и др.). Всего за 1930-е гг. в РСФСР открыто около 90 мемориальных музеев.33
Управление музеями во второй половине 1920-х гг. претерпевало реорганизацию, связанную с коренной перестройкой идеологических учреждений в условиях начавшейся реконструкции народного хозяйства, обострения внутрипартийной борьбы, усиливавшегося влияния командно-административной системы руководства; побеждает тенденция превращения музеев в политико-просветительные учреждения, структурную часть идеологического, пропагандистского аппарата. В 1927 г. музейный отдел Наркомпроса был реорганизован: ликвидированы подотделы, сокращены штаты, функции учета архитектурных памятников переданы в центральные государственные реставрационные мастерские, археологических – в Академию истории материальной культуры.
Далее, в связи с очередной реорганизацией Наркомпроса РСФСР в 1930 была упразднена Главнаука и находившийся в её структуре музейный отдел. Вместо него в составе сектора науки Наркомпроса сформирована музейная группа. В 1933 отдел науки восстановлен (руководитель Ф.Я.Кон) и превращен в орган проведения в жизнь политических и организационных установок путем циркуляров и указаний. Во 2-й половине 1930-х гг. произошло разделение управления музеями: естественно-исторические, исторические музеи, краеведческие, литературные музеи остались в ведении музейного (с 1939 г. – музейно-краеведческого) отдела Наркомпроса РСФСР; художественные музеи, театральные музеи, а также музыкальные музеи перешли в подчинение созданного в 1936 г. всесоюзного комитета по делам искусств при Совнаркоме СССР. Значительная часть музеев сосредоточилась в ведении Академии Наук СССР и союзных республик. Музеи В.И.Ленина, сеть которых начала формироваться в 1930-е гг. перешли в непосредственное подчинение ЦК ВКП(б). Разрушение централизованного аппарата управления музеями, закрепление отношения к музею как к политико-просветительному учреждению, игнорирование музейной специфики отрицательно сказались на развитии музеев в последующие годы.
В конце 1930 г. после очередной реорганизации Наркомпроса РСФСР, в нем осталась только небольшая музейная группа, которая осуществляла решения Всероссийского музейного съезда. В русле социологизма были проведены реэкспозиции в Эрмитаже, Третьяковской галерее, Русском музее. Так, в Третьяковской галерее произведения искусства распределились по темам: «Искусство придворного бюрократического дворянства», «Искусство аграрного (барщинного) дворянства» и т. д. Экспозиция сопровождалась диаграммами, цитатами, выдержками из документов, что препятствовало восприятию творчества представленного художника, осознанию его места в развитии искусства. В Русском музее появились щиты с цифровыми материалами по выполнению пятилетки, коллективизации сельского хозяйства, земельно-водной реформе в Средней Азии. В некоторых сохранившихся ансамблевых музеях экспозиции заменялись выставками, которые вступали с ансамблем в резкое противоречие. Например, во дворце-музее «Останкино» организовывались сельскохозяйственные выставки, в Новодевичьем монастыре — музей раскрепощенной женщины, в Донском монастыре — антирелигиозный музей. В антирелигиозные музеи были превращены Казанский и Исакиевский соборы в Ленинграде. В начале 30-х гг. реэкспозиции подверглись Музей антропологии, Политехнический музей и большинство других музеев РСФСР и союзных республик.
Можно также привести подробности истории Эрмитажа того времени. “В целях приближения музея к массам и увязки музейной работы с культурным строительством, а также методологически правильного осмысления музейных объектов на базе марксизма и ленинизма” в 1930–1931 годах в музее происходила перестройка выставок. В 1930 году В. Ф. Миллер делает доклад об основных принципах построения экспозиции европейской живописи XIX — начала XX века, отдав дань этой концепции развития культуры и искусства, которой не избежал тогда в своей работе ни один из сотрудников отдела. На заседании отдела 8 января 1930 года было выдвинуто положение, что экспозиции “необходимо будет строить по определенным культурным эпохам, но так, чтобы каждая культура стала понятна с точки зрения ее социологической необходимости, как определенная культурная формация”. Памятники искусства, картины должны были по этой схеме служить лишь иллюстрациями определенных исторических процессов. “Работники… до настоящего времени не дали марксистской экспозиции, то есть такой экспозиции, которая позволила бы на вещах усвоить основные положения диалектического материализма… Мы стали рассматривать музеи как собрания вещей, которыми пользовались в различное время и в различных условиях для различных целей классовой борьбы”.34 Вот основополагающий тезис, на долгие годы предопределивший судьбу отечественного музееведения: музеи лишены права хранить и предъявлять овеществленную национальную культурную память, им отводится унизительная, “однобокая” функция инструмента идеологического воздействия. Эрмитаж общей участи также не избежал. Идеология становится определяющим принципом при создании выставок: так формируются экспозиции искусства Франции, Нидерландов и др. О политическом контексте научных исследований тех лет говорят и их характерные названия: “Мелкобуржуазное искусство предреволюционной эпохи в Нидерландах”, “Основные линии классовой борьбы в сиенском искусстве XIV века”, “Развитие ростовщической буржуазии во Франции XVII–XVIII веков…”. В угоду “политической реконструкции” музея перестраивается и издательская деятельность. На основе так называемой марксистско-ленинской методологии Б.В.Легран даже издал книгу “Социалистическая реконструкция в Эрмитаже”, вышедшую в свет в 1934 году. Уже упоминавшиеся “индивидуалистические тенденции” были искоренены до такой степени, что, например, в Рыцарском зале рядом с подлинными доспехами появились рисунки, изображающие средневекового крестьянина...
Как часть государственной политики нужно рассматривать и продажу на Запад художественных, а также исторических памятников, что давало валютные средства для выполнения первой сталинской пятилетки. Исчезали шедевры европейских мастеров, мебель, ювелирные изделия, религиозные памятники, старопечатные книги и рукописи. Продажи затронули крупнейшие музеи бывшего СССР, в том числе Эрмитаж, Русский музей, Киевский музей западного и восточного искусства. Приводя пример взаимоотношения музея и большевистской власти конце 1920-х — начале 1930-х годов, можно вновь рассказать об Эрмитаже. Главный музей страны стал заложником экономической ситуации в СССР.
В 1927-29 гг. ликвидировались хранилища Государственного музейного фонда в Москве и Ленинграде, хранившиеся в них ценности частично поступили в музеи, частично – в продажу. Распродав имущество ряда дворцов, с 1928 г. перешли к массовым продажам шедевров Эрмитажа и других музеев, прямо из экспозиции. Немаловажную роль в судьбе культурных ценностей сыграла система вульгарно-социологических представлений о том, что в искусстве нужно народу, а что «идеологически вредно». В соответствии с этой деформированной шкалой идейно-эстетических приоритетов продажа «романовского хлама», церковных ценностей, имущества аристократии представлялось не только допустимой, но и необходимой для получения средств на нужды социалистического строительства.35
Блокада советской торговли, последствия гражданской войны и революции, воинствующий дилетантизм и волюнтаризм в сфере управления народным хозяйством привели к краху экономической системы. Требовалось немедленное пополнение валютных запасов. И было принято по-большевистски правильное решение: продавать бесценное. В итоге переписки между Госторгом и Эрмитажем, носившей со стороны первого приказной характер, еще в начале 1928 года дан старт распродаже музейных ценностей. Вскоре продажи приобретают тотальный характер. Вот лишь некоторые “штрихи к портрету” катастрофы, ее первых шагов. “Продано Госторгу 127 названий книг Собственной Библиотеки в Зимнем дворце. За 1928 год выделено в экспорт 11 партий, 723 номера”.
Специально созданная для “экспортного” отбора структура — “Антиквариат” по решению Комиссариата внешней торговли стал направлять на зарубежные аукционы предметы искусства из советских музеев. Априори главный удар был нанесен по Эрмитажу. На Западе от сложившейся в СССР ситуации получали двойную пользу. С одной стороны, искусственно занижая цены на вещи из советских музеев, западные бизнесмены от искусства провоцировали все новые продажи. (Порой проводилась и недвусмысленная искусствоведческая разведка.) С другой стороны, жесткой критике подвергалась политика большевистской власти, торгующей национальным достоянием. Между тем в правительстве советской России к продажам отнеслись неоднозначно: против них категорически протестовал Луначарский, однако его мнение принято во внимание не было. Маховик раскручивался, система требовала все новых жертв. Изначально власти настаивали на том, чтобы в Эрмитаже были организованы специальные бригады для отбора экспортных экспонатов. В такие комиссии входили сотрудники музея, сопротивлявшиеся разграблению, что абсолютно не устраивало “Антиквариат”. “Успехи” в деле продажи национального достояния нарастали, и к началу 1930 годов в Эрмитаже уже не оставалось ничего неприкосновенного: “Антиквариату” удалось добиться вынесения решений непосредственно Комиссариатом просвещения, в лице его сектора “Главнаука”. Итак, уже в 1930 году музею предлагалось допустить представителей “Антиквариата” для отбора 250 картин, оружия из Арсенала и скифского золота. За несколько лет Эрмитаж безвозвратно лишился тысяч собственных экспонатов. В “Антиквариат” было выделено 2880 картин, из них 350 представляли собой произведения значительной художественной ценности, а 59 — шедевры мирового значения. Одиннадцать из них вернулись в Эрмитаж, к счастью, не найдя покупателя.
Есть версия, что особо ценные картины, увезенные для продажи, покинув музей, на аукцион не выставлялись — таков был вынужденно скрытый патриотизм дальновидных чиновников, все-таки находивших возможности сохранить для страны ее славу. Сорок восемь полотен покинули стены музея навсегда. Среди них “Венера перед зеркалом” Тициана, “Святой Георгий” и “Мадонна Альба” Рафаэля, “Пир Клеопатры” Тьеполо, произведения Перуджино, Боттичелли, братьев Ван Эйк, работы Рембрандта, Рубенса, Веласкеса, Ватто, Шардена… Уникальные картины попали в музеи Западной Европы и США. Кроме картин, за границей оказались ценнейшие предметы декоративно-прикладного искусства, фарфор, мебель, нумизматические коллекции. Эрмитажники в меру сил пытались сопротивляться варварству “Главнауки”. Но силы были весьма ограничены. Б. В. Легран открыто противостоять распродажам не смел, однако решился предложить своему заместителю И. А. Орбели написать письмо Сталину с просьбой о защите музейных сокровищ. Письмо было отослано адресату через старого друга Леграна А. С. Енукидзе, бывшего тогда в фаворе у Сталина. Ответа на “челобитную” ждали со страхом и надеждой: последствия могли быть полярными — от увольнения (в лучшем случае) писавшего и его единомышленников до прекращения вереницы продаж. Итог оказался благополучным.
Письмо И. В. Сталина И. А. Орбели: «Уважаемый т-щ Орбели! Письмо Ваше от 25/Х получил. Проверка показала, что заявки Антиквариата не обоснованы. В связи с этим соответствующая инстанция обязала Наркомвнешторг и его экспортные органы не трогать Сектор Востока Эрмитажа. Думаю, что можно считать вопрос исчерпанным. С глубоким уважением, И. Сталин»
Таким образом, вопрос о продаже эрмитажных ценностей за границу был закрыт совсем. Более того, домой стали возвращаться из-за границы непроданные экспонаты. Письмо Сталина стало “охранной грамотой” для всего Эрмитажа. Поскольку Сталин в ответе Орбели касался только предметов Сектора Востока, все западноевропейские экспонаты, предназначенные для отправки в “Антиквариат”, были объявлены связанными с Востоком (например, по изображению на них восточных изделий, в частности ковров, или же по другим, очень отдаленным мотивам). Эта уловка помогла спасти их от экспорта. Вскоре требования о передаче эрмитажных вещей в экспортные структуры и вовсе прекратились.
Нельзя не упомянуть, что на защиту эрмитажных сокровищ, отлично осознавая опасность сопротивления власти в лице “Антиквариата”, встали и рядовые сотрудники музея. В эпоху, когда даже устное неповиновение могло стоить не только карьеры, но и жизни, такие поступки — свидетельство огромного мужества. В архиве Эрмитажа, в частности, хранится письмо научного сотрудника Т. Л. Лиловой Сталину. Процитируем его без купюр.
«Т. Сталину
Дорогой Иосиф Виссарионович, обращаюсь к Вам, т.к. только Вы один можете помочь мне в моем деле.
Я ведаю Сектором западноевропейского искусства в Гос. Эрмитаже. Антиквариат в течение пяти лет продает предметы искусства из этого сектора. Пять лет я боролась за то, чтобы продавали второстепенные вещи, но последние три года продаются главным образом первоклассные вещи и шедевры. Самое же последнее время идут почти исключительно шедевры и уники. Продано за это время вещей из моего Сектора на сумму не меньше 20.000.000 зол. рублей. Сейчас продают страшно дешево, например, из 3-х имевшихся в Эрмитаже картин Рафаэля две уже проданы 2 года назад: одна — Георгий, за 1.250 т.р. и другая — Мадонна Альба — за 2.500 т.р. Сейчас берут последнего Рафаэля (остается одна сомнительная картина, которую Антиквариат возил за границу и не продал) — Мадонну Конестабиле, причем Антиквариат ее ценит только в 245 т.р.
По моим подсчетам, в Эрмитаже осталось вещей, которые можно сейчас продать, никак не больше чем на 10.000.000 руб. зол., но мои оценки Антиквариат понижает обыкновенно по крайней мере в 2 раза. Но тогда в Эрмитаже не останется ни одного шедевра и Эрмитаж превратится в громадное собрание произведений искусства среднего достоинства, в громадное тело без души и глаз. Между тем, если сейчас запретить им продавать шедевры, мы сумеем сохранить музей первоклассного достоинства. Необходимый нам как громадный политико-просветительный фактор в деле воспитания непрерывно растущих культурно широких масс и необходимейшее пособие для воспитания наших художников, работающих над усвоением достижений культуры отживших формаций. Нужно полагать, что пролетариат, строящий первое в мире соц. государство, имеет право на изучение культурного наследия на первоклассных образцах. Ведь никому не придет в голову изучать философию или историю классовой борьбы без Маркса и Энгельса. Все понимают, что если изъять эти имена из 19 века или Ваше и т. Ленина из 20-го, то никакой истории и философии, полезной для пролетариата, не получится, а в вопросе культурного наследства думают легко обойтись без таких гигантов, как Леонардо да Винчи, Рафаэль, Рембрандт, Рубенс и Тициан, и без зазрения совести продают их.
Очень прошу Вас вмешаться в это дело и остановить ретивых продавцов. Пусть лучше организуют как следует продажу рядовых вещей, которую они совершенно забросили. Необходимо вмешаться сейчас же, т.к. теперь они продают уже последние шедевры. В последнем полученном мною приказе находятся картины, уход которых обезглавливает собрание голландского и итальянского искусства, и собрание драгоценностей, и целый ряд самых лучших и редчайших произведений прикладного искусства. Если немедленно не остановить их, то потом будет поздно».
Это письмо — документ, уникальный не только как свидетельство “негромкого сопротивления системе”: в нем ценнейшая и трагическая информация о масштабах бедствия, постигшего Эрмитаж, и унизительно низких ценах, за которые было продано бесценное. Одновременно оно — и образец типично советской риторики, умело используя посконно-пафосный язык власти, эрмитажники оборонялись от “антикварного” нашествия повседневно. “Последний отбор музейных ценностей, сделанный “Антиквариатом” на новых марксистских экспозициях, наносит непоправимый ущерб этим экспозициям. Одну разрушая почти совершенно, другую искривляя таким образом, что она теряет чрезвычайно много в своей убедительности. Наиболее сильный удар наносится самой показательной из реконструированных частей Сектора западноевропейского искусства — выставке французского искусства эпохи разложения феодализма и буржуазной революции. Выставке, <…> дающей наиболее близкое решение новой марксистской экспозиции. Выставка эта вызывает живейший интерес как у нас в СССР, давая наглядное понятие об истории классовой борьбы в образной форме искусства буржуазии и дворянства в эпоху разложения феодализма, а также служит источником громадного мастерства для наших художников, работающих над использованием старого культурного наследства отживших классов”.36
Так, опять же с помощью идеологии — “клин клином” — была спасена сокровищница европейского искусства. Тем не менее “Антиквариат” активно продолжал поддерживать коммерческие связи с иностранцами, и полутайно за рубеж продолжали утекать российские сокровища. Эрмитажными художественными изделиями через “Антиквариат” пополнили свои собрания многие коллекционеры Америки и Европы.
В конце 1920-х гг. начались гонения на кадры старых музейных специалистов, против ряда их них выдвигались обвинения в контрреволюционной деятельности. Были репрессированы Н.П.Анциферов, М.Д.Беляев, Г.С.Габаев, М.И.Смирнов и др. Закрываются музеи-монастыри, перепрофилируются под другие задачи музеи-дворцы, закрывается ряд крупных музеев (музей мебели, Военно-исторический в Москве).37
Как ужу было сказано, кадровый аппарат музеев в 20-30-х г.г. формировался с учетом чистки (уже в конце 1920-х) по классовому признаку: советская власть занималась “орабочением” своих музеев, особенно центральных и крупных. В начале 1930-х годов из музеев были уволены ценнейшие кадры — лишь только за то, что имели дворянское или купеческое происхождение. Как отображение всероссийской картины музейной кадровой политики приведем пример Эрмитажа. В 1930-е годы пресловутое “орабочение” привело к резкому изменению и концепции музейной работы: “Существенным тормозом более решительного внедрения подлинно марксистских методов в ряде отделов является отсутствие материалов, относящихся к эксплуатируемым классам, при наличии огромного количества материалов господствующего класса… С момента чистки в Эрмитаж принят ряд членов ВКП(б) и ряд научных работников из молодежи и научных работников марксистов… Предложение комиссии по чистке — пункт об изжитии индивидуалистических тенденций в научно-исследовательской работе — выполнено”.
Трудно представить что-либо более фантасмагорическое, нежели сводка о “засоренности аппарата”, иллюстрирующая ход борьбы с “классово неполноценными” сотрудниками.
«Сводка о засоренности аппарата:
а) белогвардейцев нет. Офицеры старой армии — 7 (библиотека — 1, отдел Запада — 3, сектор доклассового общества — 2, аспирант — 1);
б) жандармерия, полиция — сведений нет;
в) бывшие фабриканты, помещики — 1 (нумизматика — 1);
г) дети служителей духовного культа — 5 (сектор Востока, отдел нумизматики — 3);
д) торговцы, купцы — 4 (охрана — 2, отдел нумизматики — 1, отдел Запада — 1);
е) дворяне — 55 (руководство — 3, технические работники — 12, специалисты — 40);
ж) потомственные, почетные и личные граждане — 13».
Согласно классовым нововведениям, в администрации музея, инженерно-техническом составе и охране стали работать члены партии. Парторганизация в Эрмитаже окончательно, де-юре, оформилась только в 1930 году и начала немедленную инфильтрацию во все сферы деятельности музея. В декабре 1928 года музей возглавил П.И.Кларк — революционер-народоволец, когда-то бежавший с каторги. Он сразу занялся внедрением в экспозицию принципа историзма на