Xreferat.com » Рефераты по культуре и искусству » "Розу Гафиза я бережно вставил в вазу Прюдома..."

"Розу Гафиза я бережно вставил в вазу Прюдома..."

и Чарквиани все больше расходились: поэзия (или, если угодно, рок-поэзия) Чарквиани остается и ныне социально и политически актуальной, но в ней всегда присутствуют «вечные темы»: жизнь и смерть, любовь и страсть. Отличительные черты его песен — экспрессивность, неординарная ритмика и фигуративность.

Кубанеишвили до сегодняшнего дня остается верен соц-арту, потому что для него поэзия — это прежде всего возможность коммуникации, незамедлительной реакции, протеста. Потому его тексты часто редуцируются до пары строк или даже пары рифмующихся слов. Сочиненные им поэтические лозунги и моностихи становятся крылатыми и разносятся по Тбилиси — их знают как рабочие и полицейские, так и элита. Быть «медиумом демоса» Кубанеишвили помогает его «арт-мануфактура»: свои «котэстрофы» (так он называет свои короткие тексты) он печатает на майках, чашках и различных товарах и сувенирах. Визуальный эффект здесь имеет очень большое значение. Это, конечно, правильная стратегия соц-артиста, но стихи Кубанеишвили зачастую напоминают остроты, которые мы слышим на соревнованиях команд КВН. Язык Кубанеишвили достаточно вульгарен, в нем много заимствований из русского, жаргонных словечек, часто используются каламбуры. Иногда он пишет свои тексты по-русски или по-английски: «Чечен вечен», «Ищу пиґщу», «У каждого ротика своя эротика», «Когда я ем, тогда I am» и т.д.

Отвечая на вопрос, к какой традиции восходит соц-арт-КВН Кубанеишвили, следует обратиться еще к одному «шестидесятнику» — Тариэлу Чантурии (р. 1939). Он также пользовался сленгом, каламбурами, писал стихи в 2—3 строки, которые называл «разорванным серпантином». Тариэл Чантурия и Вахтанг Джавахадзе являются создателями нового направления, которое грузинские критики назвали в свое время иронически-пародийным стилем.

Проанализировав поэзию «Реактивного клуба», стоит параллельно описать и другое сообщество, возникшее в то же время, — поэтический орден «Хронофаги» («Поглощающие время»), — которое заявило о себе коллективным сборником «Аномальная поэзия» (1993). Этот орден представлен тремя именами: Зураб Ртвелиашвили, Георгий Бундовани и автор этой статьи, Шота Иаташвили (р. 1966) [6]. И «Хронофаги», и «Реактивный клуб» декларировали, что цель их творчества — показать изъяны общества и современной политики. Поэтому, естественно, эти две группы относились друг к другу весьма критично. Интересно, что круг «Aномальной поэзии», как и «Реактивный клуб», распался.

Почти все стихи Зураба Ртвелиашвили, вошедшие в сборник «Аномальная поэзия», можно охарактеризовать как центростремительные. Поэтические образы и сюжетные ходы сосредоточены здесь вокруг центрального персонажа каждого текста: эгоиста, симулянта, афериста, паразита и т.д., — при том, что эти характеры представлены не только как описания социальных или психологических типов, а еще и как экзистенциальные метафоры. Ртвелиашвили умеет одновременно быть ироничным и экспрессивным. После «Аномальной поэзии» его стихи становятся все более эстетически радикальными, они начинают словно бы вибрировать. В них все чаще можно обнаружить эксперименты дадаистского типа. Центростремительность текстов сменяется центробежностью, а их структура все больше оказывается подчинена органичной для этого автора анархистской идеологии. В последнее время он, казалось бы, стал более «упорядоченным», начал писать конвенциональные стихи, но в действительности его эстетика стала еще радикальнее. В стихотворениях, как контрапункт, используются теперь фрагменты молитв и церковных песнопений — как, например, в стихотворении «Апокриф», где рефреном становятся первые слова молитвы «Отче наш». В целом нынешняя поэзия Ртвелиашвили, как и поэзия Чихладзе, во многом вдохновлена эстетикой и идеологией нонконформистской Америки.

Георгий Бундовани — автор эстетически смутный, его поэтика словно бы всегда недостаточно оформлена, на что указывает и его псевдоним (Бундовани — «смутный»). Стихотворные размеры в его текстах нарушаются, ритмы сбиты, лексика предельно эклектична — в диапазоне от сленга до архаизмов, его тексты зачастую перегружены политическими или оккультными терминами, настроение стремительно меняется от мистически-возвышенного к земному гневному неистовству. В стихах часто используются кичевые символы смерти — такие, как череп или морг. Может показаться, что творчество Бундовани в действительности — одно большое стихотворение и границы между отдельными текстами очень условны. В этом больном и (в самом деле) смутном мире, однако, явно можно разглядеть влияние эстетики Бодлера.

После «Реактивного клуба» и «Аномальной поэзии» возникла еще одна интересная группа — «Орден старых поэтов». В момент создания этого сообщества его участники были очень молоды — как мне кажется, в названии своей группировки они хотели подчеркнуть принципиально важные для них позу и самоощущение зрелых, классических мастеров. В «Ордене» состояло четыре автора: Резо Гетиашвили (р. 1976), Алеко Цкитишвили (р. 1974), Каха Чабашвили (р. 1975) и Нана Акобидзе (р. 1974). Они опубликовали сборник «Airlite» (1997). Первые трое успешно омолодили поэзию символистов: наполнили новой лексикой испытанные и уже, казалось бы, изжившие себя формы, создали собственную художественную мифологию и с любовью пародировали и обыгрывали поэзию «голубороговцев». Что же касается Наны Акобидзе, она с самого начала мало вписывалась в концепцию «Ордена»: никаких признаков «старости», то есть неоклассицизма, в ее текстах не было и нет. Ее напористые верлибры психологически откровенны и полны описаний разнообразных специфически женских драм. Акобидзе было бы уместнее рассматривать в контексте грузинской феминистской поэзии, о которой пойдет речь в одной из последующих частей этой статьи.

Следуя за историей литературных объединений, мы несколько забежали вперед. Стоит вернуться и назвать нескольких авторов, которые начали радикальные эксперименты в литературе еще в 1980-е годы.

Один из них — Дато Барбакадзе (р. 1966, ныне живет в Германии), который со второй половины 1980-х стал известен как значительный новатор в поэзии и культуртрегер. С начала зрелого творчества до сегодняшнего дня Барбакадзе целеустремленно исследует структуру языка. Очень разнообразной, представлявшей несколько принципов поэтики была первая книга Барбакадзе «Пособолезнуем осени» (1991). Именно язык является самым заметным и постоянным персонажем его поэтических и прозаических текстов [7]. Первое, что бросается в глаза в произведениях Барбакадзе, — странный синтаксис и искусственная грамматика. Ход мысли и словесное построение соответствуют не естественному, традиционному синтаксису, а новому, действующему по ранее неведомым правилам. Конечно, регулярные эксперименты такого типа невозможно производить без хорошего владения научным аппаратом семиотики и структурализма. Кроме того, для лингвистических деформаций Барбакадзе важен опыт иноязычной поэзии — прежде всего русской (Хлебников и обэриуты) и немецкой (Моргенштерн, Ханс Арп, Пауль Целан).

Тексты Барбакадзе почти всегда очень длинны, временами они производят впечатление искусственно затянутых. Их структура то очень четкая, математически наглядная, то мерцающая — метр, ритм, синтаксис изменяются в каждой новой строке. Впоследствии эти художественные приемы — отчетливая структурность или изменчивость ритма и синтаксиса — стали восприниматься как постоянный метод Барбакадзе.

Тот, кто знает комбинаторику, может увидеть, что многие стихотворения Барбакадзе написаны с учетом законов этой математической дисциплины [8]. Например, один из текстов Барбакадзе, занимающий 10 страниц, представляет собой вариации на тему строк:

правда человек не подчиняется определению

но и определение не подчиняется человеку

Стихотворение состоит из 31 части, в каждой из них это двустишие повторяется трижды. Повторы отличаются друг от друга только тем, что в них по-разному расставлены кавычки: в одном случае закавычен «человек», в другом — «не подчиняется» и т.д.

Такие конструкции, как и многие другие свои стихотворения, Барбакадзе называет метатекстами; дальняя, стратегическая цель этой работы, по словам автора, — создание метафизического стиха. Барбакадзе — очень плодовитый автор, и в его творчестве есть и уникальные достижения, подлинные поэтические прорывы, и, на мой взгляд, совершенно тупиковые эксперименты.

Если говорить об удачных формальных экспериментах в грузинской поэзии, то обязательно следует назвать Нино Дарбаисели (р. 1961). Ее стихотворение «Подстрочник моей любви» написано действительно в виде подстрочного перевода с несуществующего языка.  

Заосенело (Настала осень). 

Как красива (ты),

(ныне) зовущаяся женой (супругой) моей любви!

Как ты ходишь в толпе (среди людей) —

— гордая, слегка склонив голову,

как роза (уже) сорванная!

Давай сложим эти сумки,  

присядем где-нибудь,

расскажешь,

как там (он),

который нас с тобой соединил (связал друг с другом)... 

Как волна — лодки,

по-прежнему разбрасывает ли он обувь, приходя домой?

По-прежнему ли любит чай без сахара?

По-прежнему ли раздражается,  

когда его трогают (трогаешь) за мочки ушей?

Меня не вспоминает? (я ему на память не прихожу?) 

Потом пойдем своими дорогами (путями),

будем так ходить,

пока все

окончательно

не соберемся (объединимся, соединимся) там (?).

Нино Дарбаисели, будучи прекрасным литературоведом, написала post factum скрупулезный разбор этого стихотворения. Это первый прецедент подобного рода в грузинской поэзии, хотя в западной традиции такие авторефлексивные тексты известны еще со времен Данте («Новая жизнь»). После Дарбаисели появилось еще несколько подобных авторских «саморазборов» — один из них представил Барбакадзе, другой — поэт, прозаик и критик Марсиани (р. 1953). Дарбаиcели пишет мало, но все, написанное ею, лаконично и отточено до совершенства. Она, безусловно, являет собой тип просвещенного европейского поэта.

Кроме Дарбаисели, среди «семидесятников» и «восьмидесятников» есть еще несколько авторов, которые работали и с классическим конвенциональным стихом, и с уже ставшим органичным для грузинской поэзии верлибром.

Тамаз Бадзагуа (1958—1987) погиб в автокатастрофе в возрасте 28 лет, однако успел оставить внушительное поэтическое наследие. Он много переводил с итальянского авторов всех эпох — от Петрарки до Эудженио Монтале. Может быть, еще и поэтому его верлибры и рифмованные стихи по настроению были отчетливо южноевропейскими: солнечными, полными любви к жизни, очень эмоциональными и в то же время наполненными постоянным предчувствием смерти.

Бадри Гугушвили (1951—1996) написал много подчеркнуто урбанистических произведений — например, поэму о метрополитене или стихотворения о строящихся домах: бывший прораб, он писал с хорошим профессиональным знанием предмета. Однако эти урбанистические тексты — самая традиционная часть его творчества, по духу же Гугушвили был настоящим авангардистом и обращался к самым разным формам поэтических экспериментов — конкретной и визуальной поэзии, созданию странных словесных абстракций... В конце жизни он сменил творческую установку и стал писать религиозную поэзию. Умер он страшно — повесился на Пасху.

Верлибры Далилы Бедианидзе (р. 1952) часто очень вещественны и наглядны: она создает настроение и формирует message стихотворения через повторяющиеся называния и описания предметов и точных деталей, которые помещаются в разные эмоциональные контексты. Большое значение в ее стихотворениях имеют монтажные переходы, которые не бросаются в глаза, но исподволь формируют сюжет.

Гиви Алхазишвили (р. 1945) описывает в стихотворениях ситуации, которые призваны вызвать у читателя потребность в философской медитации и созерцательному отношению к миру. Иногда в его текстах возникают слишком абстрактные пассажи, но от них он всегда умеет возвращаться к живой и осязаемой метафоричности.

Элла Гочиашвили (р. 1956) — автор мистических, драматически эффектных, а иногда и сентиментальных произведений. Стихи ее настолько звучные, что сразу запоминаются.  

«Меня гнетет грядущего мерцанье...»  

Боль в мутных генах выбивает дробь.

О, Меделэйн, молю, останься в склепе,

О, Меделэйн, не покидай свой гроб, —

Моя душа на глыбах распласталась,

Накрыл ее сухого мха бугор.

Ах, Меделэйн, так плоть моя печальна,

Как стершийся и выцветший фарфор.

(Э. Гочиашвили. «Монолог Родерика Ашера».

Пер. Владимира Саришвили [9])

Если вычесть апелляции к мистике, то поэтическая система Гочиашвили во многом сходна с поэтической системой Гелы Киколашвили (р. 1961).

Омар Турманаули (р. 1959, ныне живет во Франции) и Бату Данелия (р. 1950) — мастера лирических описаний повседневного быта. Оба они выросли в деревне. Вероятно, именно поэтому когда они пишут о городе, то словно бы раскрашивают его нежными, пасторальными красками. Интересно сравнить создаваемый ими образ города с образом, который возникает в стихотворениях Гиги Сулакаури (р. 1953), Андро Буачидзе (р. 1957) и Зазы Тварадзе (1957). Разница очевидна: Сулакаури, или Буачидзе, или Тварадзе пишут про свой город, для каждого из них город — органическая и главная часть мира. Более того, описываемая территория может свернуться до района, в котором живет автор. Например, Буачидзе уже десятилетиями пишет о своем районе Дигоми, о Дигомском мосте, по которому он проходит ночью, и т.п. Вообще Буачидзе склонен к демонстративным персеверациям (зацикливаниям), повторяет из стихотворения в стихотворения одни и те же метафоры, эпитеты, ситуации, настроения, ключевые слова... Акцентируя свои навязчивые идеи, Буачидзе словно бы говорит, что так устроен внутренний мир всех людей, они просто пытаются это скрыть и показать, что их внутренняя жизнь разнообразна. В этих бесконечных, внешне однообразных модуляциях Буачидзе действительно удается создать новую поэтичность.

Поэтика Тварадзе на первый взгляд очень напоминает поэтику Буачидзе, но между ними есть существенная разница: Тварадзе намного чаще обращается к стилизации и пародии, в том числе и к обыгрыванию хрестоматийной классики — скажем, стихотворения Николоза Бараташвили «Мерани» [10]. В одном из стихотворений Тварадзе действует Синий Мерани — комический собрат бараташвилиевского Мерани и «синих коней» из классического стихотворения Галактиона Табидзе, — неуклюже бегущий по городу между корпусами новых домов. Эффект многих стихотворений Тварадзе рождается из контраста между шутливо-пародийным тоном высказывания и выраженным в этих стихотворениях глубоко трагическим видением мира.

Вновь обратимся к авторам поколения 1990-х.

Звиад Ратиани (р. 1971) одинаково успешно работает и в верлибре, и в традиционных формах. У него особый склад таланта: в его стихотворениях «переработан материал», взятый из текстов самых разных поэтов. Здесь речь не об аллюзиях: аллюзий и реминисценций у Ратиани почти нет, он «цитирует», если можно так сказать, различные типы стихописания, различные типы отношения к личному опыту.

При этом тексты Ратиани совсем не выглядят вторичными. Oписать его поэтику довольно трудно: невозможно точно назвать тех авторов, которые определяют основные ее тенденции. Однако очевидно, что он «западник» — и в смысловом, и в формальном отношении. Пожалуй, можно все же назвать двух авторов, к которым в некоторых отношениях близок Ратиани: это Роберт Лоуэлл и Иосиф Бродский. В последней книге, «Карманный воздух» (2000), и в последующих стихотворениях Ратиани освобождается от форсированного эмоционального напора, свойственного его более раннему творчеству. Его новые тексты — это формально отточенная поэзия с небанальными подтекстами и сюжетными линиями и неожиданной образностью.

Георгий Лобжанидзе (р. 1974), один из лучших востоковедов современной Грузии, произвел сильнейшее впечатление на читателей своими переводами из классической и современной поэзии Ирана и арабских стран. Переводы Лобжанидзе вдребезги разбили стереотипные представления о современной восточной поэзии, которая до тех пор в глазах грузинского читателя не могла иметь никаких точек соприкосновения с западной культурой. Феномен вестернизации в новой иранской поэзии, вероятно, помогает понять те проблемы, которые решает Лобжанидзе в своих собственных стихотворениях. За восточными декоративностью и формами версификации в стихах Лобжанидзе всегда обнаруживаются экзистенциальные проблемы, впервые осознанные на Западе и ныне ставшие актуальными для всего мира.

Эстетика Шалвы Бакурадзе сформировалась под влиянием французской поэзии ХХ века — Аполлинера, Сен-Жон Перса, Рене Шара — и великолепного переводчика этой поэзии Гиви Гегечкори (1933—2000). Гегечкори начал писать свои верлибры даже раньше, чем Стуруа и Харанаули, но они не задели читателей и остались почти незамеченными. Стихи Гегечкори были так рафинированны и упорядочены ритмически и синтаксически, что их смысловая нетривиальность многим казалась естественной. При всем своем новаторстве Гегечкори умел оставаться удивительно гармоничным.

Гармоничным поэтом можно назвать и Бакурадзе. Он может писать о войне и о человеческих драмах, но его текстам присуща аполлоническая сдержанность, он словно бы одушевляет изображаемое чистой энергией любви.

Комические метафоры

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: