Сравнительный анализ культуры Средневековья и Возрождения
На ренессансной почве рождались независимый авторитет светской культуры, та сила писателя и ученого в глазах обществееного мнения, которая впоследствии побудит Екатерину и Фридриха переписываться с Вольтером, Наполеона искать свидания с Лапласом и Гёте.
Представление о несходности и неравенстве природных «семян» было чрезвычайно распространено. Оно хорошо объясняло неравенство способностей, индивидуальные различия вкусов, интересов и достоинств. Оно сохраняло средневековый иерархический принцип расположения людей, но не на феодальной основе происхождения и не на чисто религиозной основе. Ренессансный натурализм придавал этому принципу сдвинутый смысл. Натуралистическое обоснование избранности совмещалось с концепцией индивидуального совершенствования, в которой самая соль гуманизма. Этим, конечно, помимо секуляризации самих знаний и доблестей, подрывалась христианская трактовка избранности, столь высоко ставившая наивность и простоту веры необразованного ума, смиренность и нищету духа, недоверчивая к самоуверенному умствованию.
Географические открытия и освоение новых пространств раздвинули горизонты мироощущения людей эпохи Возрождения. Естественно, что к духу странствий «были причатны» неслабые люди. Титанизм Возрождения проявился не в произведениях искусства, а в произведении человека, способного оценить себя и быть самому себе опорой. В этом отношении важна автохарактеристика Джероламо Кардано(1501 или 1506-1576), итальянского математика, философа и врача. Возрождение было восстановлением античного понимания человека, согласно которому его достоинство определяется здесь, в условиях земной жизни, а не в загробном мире. Географические открытия и освоения новых земель стали возможны благодаря такому мировоззрению. Открытие мира и его конечности привело к переоткрытию человека, но уже на новоевропейский лад: истина человека в ег земном конечном существовании, на которое он и должен нести ответсвенность. Европейская культура возрождает убеждение, что человек – хозяин Земли. И должен сам себя вести по дороге жизни.
Стремление сохранить свое имя в веках – важный гуманистический мотив в произведениях и жизни Петрарки. Однако одним из истоков его желания увековечить своё имя был страх смерти
Человек поднимается над миром, впервые ощущая власть над природой. Купол врезается в небо всей своей стройной громадой, знаменуя торжество человеческой воли. Человек как бы вступает в диалог с природой, проповедуя, он начинает слышать ее голос. С природы снимается тяготевшее над нею проклятие греховности. Восхищенная любовь к природе естественно рождала желание полнее и глубже познать природу, изобразить ее как можно правдивее. Человек занимает место Бога, однако Бог не перестает быть творцом всего сущего, он берет на себя божественную функцию, человеческая личность представляется творческой. Человек мыслится как овладевший природой, но художественно – это титан. Эстетика Возрождения исповедует подражание природе, но человек хочет вскрыть красоту, которая скрывается в тайниках природы, поэтому он считает, что искусство выше природы.
Гуманисты мыслили человека так: сильным, смелым, развитым физически и духовно, прекрасным и гордым, подлинным хозяином своей судьбы и устроителем лучшего мира, нашедшим свое воплощение в искусстве. «Только благодаря искусству, мы можем перешагнуть границы собственного «я», узнать, как другой видит мир…». Человек может подняться к ангелам, и может упасть так низко. Эта свобода воли человека делает его индивидуальностью. Отныне он упирается своим решением на себя, делая себя, собственное «я» мерой всех вещей. При этом он может быть чудовищем, так как человек был безответственен перед Богом, «потому, что последним критерием для человеческого поведения считалась тогда сама же изолированно чувствовавшая себя личность». Человек этой эпохи знал, что есть добро и что – зло, он принадлежал самому себе, поэтому мог сам сделать выбор между добром и злом. Но совершая зло, он не отвечал за содеянное перед Богом, почувствовав себя творцом, властелином мира. Лишь фортуна направляет его по жизни. Вечное борение добра и зла трактовалось уже не как борьба Сатаны и Архангела Михаила, которые раздирали на небе душу умершего, а как борьба двух начал, которые заложены в человеке, которая подчеркивает активность земного существования.
Важно было самостоятельно созерцаемое и измеряемое человеческое тело. Художник в вглядывается в человеческое тело, погружается в него как в самостоятельную эстетическую данность. Человеческое тело – носитель артистической мудрости, индивидуалистического мышления – трехмерно, рельефно. Искусство ренессанса основывалось на логике, на откровениях человеческого разума, подтвержденных математическими расчетами. Человеческий разум – движущая сила искусства. Человек мера всех вещей постольку, поскольку он задает эту меру. Гармоничный человек должен обладать как физическим, так и духовным совершенством: благородной красотой, грацией, чувством меры, логикой, и разумом, которые главенствуют над чувством, смиряют самые безудержные порывы.
Святой
Гуманист
Святой.
Еще в 4-5 вв. появляются первые монастыри, в которых принимаются определенные уставы жизни монахов, но монашество раннего средневековья состояло прежде всего из людей, которые отказались от мира, уходили в монастыри и там, в этих замкнутых социальнах и религиозных ячейках, заботились прежде всего о спасении собственной души. Первоначально в Европе доминировал бенедиктинский устав 6 века, а в 817 г. он объявлен обязательным для всех монастырей.В13 векек положение меняется. Возникают нищенствующие ордена. Святой Франциск Ассизский и святой доминик основывают 2 новых ордена: францисканцев и доминиканцев.. Монахи этих орденов отказываясь от какой бы то ни было собственности, меняют вместе с тем образ своей жизни и характер своей деятельности. Они видят, что люди погрязли в грехе, что их нужно оттуда вытаскивать, а для этого мало сидеть по кельям и заботится о своей душе, для этого нужно идти в город и в деревню, жить в гуще людей, проповедовать среди них и тем самым просвещать. В этой связи огромное значение приобретает проповедь. Проповедник должен объяснить верующим основы христианского учения. С 13 века жанр проповеди переживает небывалый подъем. Самой известной из героических жертв Сатаны был св. Антоний, чьё искушение станет – уже за рамками средних веков – источником вдохновения для необузданной фантазии художников и писателей от Иеронима Босха до Флобера. Было двусмысленное, двойственное отношение к черной и белой магии, природа воздействия которой была, как правило, скрыта от непосвященных. Отсюда и антиподы – Симон волхв и Соломон Мудрый. С одной стороны – злокозненная порода колдунов, с другой – благословенное воинство святых. Несчастье состояло в том, что ведуны принимали облик святых; они принадлежали к большой семье обманщиков-лжепророков. Но каким образом их разоблачить? Одной из главных задач истинных святых и было распознание и изгнание тех, кто творил ложные или, вернее, дурные чудеса, то есть демонов и их земных преспешников, колдунов. Мастером этого дела слыл св. Мартин. «Он блистал умением распознавать демонов, - сказано в «Золотой легенде», - и разоблачал их, какой бы облик они не принимали. Средневековье изобиловало одержимыми, несчастными жертвами колдовских чар или вошедшего в их тело дьявола. Одни лишь святые могли их спасти и заставить нечистого выпустить свою жертву из когтей. Изгнание беса было основной функцией святого. Поскольку всякий святой стремиться при жизни уподобиться Христу, то образ его представлялся стереотипным. В многочисленных житиях трудно разглядеть черты их реального земного бытия, каждое событие и каждый факт их биографии представляются авторами житий как «фрагменты вечности». У истоков средневекового культа святых стоит позднеантичный культ мучеников, которых именно смерть приобщала к святости, если они погибали за веру. 99% все святых этой эпохи мужчины, все они взрослые, их мральное и религиозное совершенство тесно связано с их аристократическим положением. Но постепенно основой святости становиться личный опытжизни и внутренние моральные требования. Эта эволюция в восприятии святости, была усилена развитием процедуры канонизации. Отныне на Западе- две категории святых: утвержденные папой и поэтому ставшие объектом литургического культа, с одной стороны, и те, кому приходиться довольствоваться лишь местным почитанием, в пределах одного города или области, - с другой. Святые из числа королей, исцеляющие прикосновением рук золотуху, явление характерное для 11 века. Уже в житиях 14 века святость – скорее подвиг всей жизни, чем совокупность доблестей, чудесным образом переданных индивиду с самого рождения.
Духовенство, хотя и скованное принципами целибата (безбрачия), жило в миру и соблюдало мирские нормы поведения. Епископы подчас командовали военными отрядами, а каноники охотились с собаками и соколами.монастырь представлялся средневековому человеку то островом, оазисом, убежищем от мирской суеты, то «святым градом», образцом идеальной организации человеческой общности. В «золотые века» европейского монашества, наступившие с 10 века, эта социальная группа все больше осознавала себя как «святой коллегиум», находящийся в привилегированных отношениях с Богом.,избравший путь совершенства и именно поэтому незаменимой при определении загробной судьбы всех людей. Как излюбленная добыча Дьявола, монах наделен опытом противостояния натиску сатаны и способен защитить и других людей от врага человеческого. Монах – также советник и посредник в делах знатных мирян, королей. Наконец, монах- человек, наделенный высшими интеллектуальными возможностями и средствами, знаток чтения и письма, хранитель классической культуры. В средневековом сознании именно монах, больше чем преставитель какого-либо другого разряда имел шансы стать святым. Монастыри обладали хозяйственной мощью и, несмотря на все нарушения бенедиктинского устава, высоким моральным авторитетом. Особое место заняли духовно-рыцарские ордена: госпитальеры, тамплиеры, тевтонские рыцари, ряд испанских орденов. Свое назначение они видели в борьбе с врагами христианства. Монашеский идеал – идеал Христа – обладал исключительной притягательностью. Одним из самах серьезных последствий этого стала низкия оценка мирского существования.
«Рай только нам принадлежит:
Святым и угодникам светлым…» «О виллане, который тяжбой приобрел рай».
«Я обращаюсь с вопросами то к одним, то к другим (книгам), они отвечают мне… иные открывают мне тайны природы, иные дают совет, как достойнее жить и умереть, иные повествуют о своих и чужих высоких подвигах, напоминая о давно прошедших временах,… шутливыми словами рассеивают мою печаль, и я вновь улыбаюсь их шуткам. Иные учат меня терпеть, не лелеять тщетных надежд познать себя».
« Хотя бы то время, которое оставляют тебе другие заботы и необходимые для жизни дела, с великой пользой присвой и употреби на то, в чем способна развиться твоя одаренность. Нет ничего более пригодного и подобающего для приобретения добродетелей и благонравия, чем усердное чтение античных писателей».10 «Прогулки, которыми они предавались, были заполнены рассуждениями о словесности, об управлении общественными делами и о других достойных вещах… Родились между названными мужами узы любви столь –великой, что можно сказать – были нои многими душами в одном теле. Таковы плоды истинной дружбы. Был столь силен дружеский союз стольких достойных людей, что редкий день они не собирались вместе из-за сходства их нравов (совпадения их образа жизни)».11
«С наступлением вечера я возвращаюсь домой и вхожу в свой кабинет; у порога сбрасываю будничное платье, полное грязи и сора, и облачаюсь в царственные и великолепные одежды; и, надлежащим образом переодетый, вхожу в античные дворцы к античным людям. Там, с любовью ими принятый, я вкушаю ту пищу, которая –единственная моя и для которой я рожден; там я без стеснения беседую с ними и расспрашиваю о разумных основаниях их действий и они мне приветливо отвечают. И я не чувствую на протяжении цетырех часов никакой скуки; я забываю все печали, не боюсь бедности, и меня не приводит в смятение смерть: я целиком переношусь к ним».12
«Этот дом поистине мог быть назван приютом радости…. Почтеннейшие нравы былы соединены с величайшей свободой, игры увеселения – с изящной и торжественной величестенностью, и сама свобода служила величайшей уздой….» (Кастильоне).
Гуманист
Ввели это понятие сами гуманисты, перетолковав по-своему Цицерона.
Удивительно новое отношение к книге не только как к источнику знания, но и как к близкому другу; Петрарка отождествляет с образом её творца.
Уже к началу 15 в. гуманисты сумели гуманизировать некоторые виды публичной деятельности. Но все же гуманистов кормили не собственно гуманистические занятия, которые, оставаясь их частным делом, личным достоинством и увлечением, приносили полезные для карьеры «славу и репутацию», а иногда и подарки меценатов; они не стали, строго говоря, профессией. Вред ли можно указать фиксированные и чисто социальные признаки, которые отличали бы гуманистов от негуманистов и определяли бы границы их группы. Гуманисты были социально-культурной группой, одновременно и реально сплоченной, сознательно выделяющей себя, и неформальной. Некоторые из них были членами старых корпораций, но то, что их делало гуманистами и объединяло, не имело отношения к цехам и университетам. Местом их встречи служили загородная вилла, монастырская библиотека, книжная лавка, дворец государя и просто частный дом, где уютно разговаривать, перелистывать рукописи, разглядывать античные медали. Ничто, пожалуй, не могло принести раннему гуманисту такого внешнего успеха, как искусство устной латинской речи. В подражание древним они начали называть свои кружки "«кадемиями"» однако не принадлежность к академии делала гуманистами, а гуманисты создавали академию. и чтобы войти в их тесный круг, требовалось лишь одно условие – блеснуть знаниями и способностями на ниве studia humanitatis. Конструирующим признаком служила исключительно духовная общность, которая отчасти превращалась в общность реально-групповую.причастность к новой среде зависила преимущественно от духовных свойств конкретной личности. Именно индивидуальность, именно перекличка и сцепление личных позиций – исходный момент формирования гуманистической интеллигенции. К 16 в. групповой облик гуманистов начал застывать. Классическая образованность обернулась модой, а сопричастность к ней – почтенным клеймом, уже не обязательно соответствующим личным достоинствам. В представлениях гуманистической среды уже со второй половины 14 в. studia humanitatis стереотипно сопряжены с понятием «досуг» (otium), тоже заимствованым у Цицерона. Этот заполненный высокими занятиями, сладостный и отрадный досуг всегда противопоставлен службе и вообще деловым обязанностям. Время приходилось выкраивать, и гуманистами становятся именно в эти высвобожденный часы досуга. Свобода распоряжаться собой и своим временем – преварительное условие для того, чтобы стать гуманистом; причина выбора необычного пути неизменно описывается как неидержимый внутренний порыв, как веление личной судьбы. Конкретные социальные облики гуманистов разнообразны, потому что их функция универсальна: они не «узкие специалисты», а специалисты по культуре вообще. Все они – личности, пусть неодинакового масштаба, все жеждут самовыражения, многим их них изящная латынь заменяет родословную, а остроумие – власть, Цицерон и Платон прокладывают им дорогу к славе. Гуманисты затевали склоки, осыпали друг друга оскорблениями и тем пародоксально доказывали свою групповую общность. В какой бы город ни прехол гуманист, он легко разыскивал собратьев по духу. Гуманисты обращались лишь к людям, которые могли прочесть их латинские или хотя бы итальянские трактаты, правящей верхушке и средним слоям горожан, к своей ближайшей среде, которую они пытались наставлять и в которой пытались утвердиться в качестве носителей нового «благородства». «Благородство» рассматривалось ими как производное от овладения «словесностью» и «ученостью». Специфическим критерием «благородства» стала культура. Гуманисты претендовали на то, чтобы воплощать собою высшую степень «человеческого достоинства». Гуманисты устанавливали соотношение латинского и итальянского языков, языка элитарной культуры и языка народного. Нередко они, сочиняя на латыни, сами же переводили, как, наприме, Фичино на volgare. Двуязычие гуманистов соответсвовало, как и философский экзотеризм, их двойственному общественному положению, диалектике интеллигентского микрокосма и социального макрокосма, к которым они одинаково принадлежали.
Женщина
любовь
Женщина: прекрасная дама и Богоматерь.
Семья.
В центре родственных отношений в средние века находились не брачные узы, но кровные связи. Они были более священны, глубоки и тесны, чем брачные. Термин, которым в современность обозначают семью, мог подразумевать в ту эпоху совокупность как широкого круга людей, связанных кровным родством и свойством, так и совместно проживавших с супружеской семьёй в одном «домохозяйстве» людей, не являвшихся их родственниками. Членами «семьи», например, считались подмастерья и ученики, проживавшие в доме мастера и столовавшиеся у него. Родичи помогали друг другу мстить за обиду. Месть за родственника – моральное обязательство, обладавшее наибольшей силой.
Воззрения на институт брака и вообще на взимоотношения полов пережили в средние века весьма глубокую эволющию. Католическая церковь «признала» брак довольно поздно. Првоначально отцы церкви видели в любом браке прежде всего повторение «первородного греха». Поэтому любые брачные союзы решительно осуждались и подлинно достойным христианином считались лишь те, кто отказывался от брака. Браком называли более или менее длительный супружеский половой союз, нередко сосуществвовавший с иной формой сожительства, также признанной в праве. Церковь участвовала в процедуре бракосочетания, как правило, только тогда, когда дело касалось королевских семей. Знатные нередко оставляли прежнею жену раду более выгодной партии.
В условиях цивилизации, ориентированной на потребительское хозяйство, именно дом, домохозяйство являлись ее подлинным ядром, наиболее существенной ячейкой жизни. Именно здесь протекала жизнь средневекового человека. И женщина правила там. Господствующий вне сферы домохозяйства мужчина оказывался как бы зависимым от женщины в этой важной сфере. Фактически за женщиной признавалась правовая возможность распоряжаться имуществом – привнесенным ею в семью в виде приданого и частью нажитого совместно с мужем. Правовой статус незамужней был выше и лучше чем у той, что состояла в браке. Идеал женщины – смиренная, но пользующая авторитетом хозяйка, супруга, мать. Воспитание женщины получали в монастыре. Имеющее практический смысл образование – умение прясть, шить, быть хорошей домоправительницей. Исключенные из сферы муниципального управления, горожанки были непосредственно, лично причастны к одной из важнейших городских функций – экономической.
Нормальным брачным возрастом для девушек считалось обычно 15 лет. Но женщин из высших слоев старались выдать замуж раньше,чем из низших, что было связано со стремлением скорейшего урегулирования права наследования и заключения выгодных партий. При расторжении брака речь шла не о расторжении церковного брака, а о разьезде супругов. Характерная фигура для средневековья женщина – врачевательница.
Куртуазная любовь.
Возникновение куртуазного культа дамы относиться к рубежу 11 – 12 вв., когда он впервые обнаруживается в рыцарской среде. Зародившись во Франции он широко распространился в других странах. Главный источник знаний о куртуазной любви – сочинения южнофранцузских трубадуров, северофранцузских труверов и рыцарские романы. («Тристан и Изольда», «Роман о короле Артуре).
Было в эту эпоху чувство, которое явно модернировалось. Это любовь. В обществе, где ценилась прежде всего мужественность и величественнось, большую изысканность отношений между полами
Одним из основателей «нового сладостного стиля» был старший друг Данте Гвидо Кавальканти. Развивавшийся поэтами этого направления культ Прекрасной дамы был абстрактным, и порой трудно –понять, идет ли речь о реально существующей женщине или о символе, олицетворявшем любовь как средство совершенствования человека. В стихотворениях нового стиля женщина уподобляется ангелу или мадонне. Данте даже не помышляет о сближении с Беатриче. Герой довольствуется блаженством, заключенным «в словах, восхваляющих госпожу». Беатриче изображается как источник благодати для всех окружающих. Средневековой поэзии был свойственен гиперболизм образов: ещё при жизни Беатриче Данте посетило видение её смерти, которую он воспринимает как космическую катастрофу, заимствовав образы помрачнения солнца и землетрясения из Апокалипсиса.Исходный принцип куртуазной коллизии – поклонение неженатого рыцаря знатной матроне – супруге сюзерена этого рыцаря. Очень важный стимул этого поклонения – телесное влечение рыцаря к Даме. Конфликт обусловливается тем, что реализовать это влечение почти немыслимо:Дама обязана блюсти верность мужу, рыцарь не смеет оскорбить её насилием, вассальная верность сюзерену требует от него величайшей осторожности. Даме лестно быть окруженной поклонением, и даже ее супруг небезразличен этой славе жены.
Правила игры требуют соблюдения определенного ритуала. Настойчивому и верному поклоннику со временем может быть разрешено прикоснуться к подолу платья Дамы, поцеловать ей руку, даже заключить ее в объятья. Все это – при условии послушания Даме, готовности выполнять ее желания – от чтения стихов известных трубадуров до совершения в ее честь подвигов на турнирах, в борьбе против обидчиков ее мужа или же в дальних странствиях. Нетрудно увидеть, что этот ритуал воспитывал чувства. Он заставлял женщину дорожить честью, сдерживать чувственность, требовать от мужчины уважения к её личности.
Воплощение этого идеала в повседневной жизни встречалось не часто. Но и оставаясь несбыточным идеалом, рыцарский культ Дамы играл немаловажную роль. Он вливался в процесс высвобождения личности и роста самосознания индивида. Все это подготавливало идейные и ментальные предпосылки для изменений взаимоотношений полов и для улучшения статуса женщины.
В 14 – 15 вв. культ благородной Дамы, сложившийся в 12- 13 вв., утратил свое влияние. Соотвественно и институт брака в массовой картине мира выступает в 14 – 15 вв. прежде всего как средство реализации чисто плотских связей. Для мужчины такой брак – и утеха, и объект насмешек, и вынужденный союз с «погубительницей рода человеческого». Церковный брак стал к тому времени бесспорным и неотьемлемым элементом принятой модели поведения.
«Сопровождаемая похвалой,
Она идет; смиренья ветер веет.
Узрев небесное, благоговеет,
Как перед чудом, этот мир земной».
«Замолчите, - заявляет Гарэн Лотарингский, - герой рыцарской эпической поэмы рубежа 12 –13 вв., вдове своего брата, - «Вы еще выйдете замуж за благородного рыцаря. Это мне подобает глубокая скорбь».
«Что касается тех мужчин, что из удовольствия возводят напраслину, то неудивительно, что они клевещут на женщин… и заверяю тебя, что всякий, кто открыто клевещет на женщин, делает это по злобе сердца, вопреки разуму и природе. Вопреки разуму, поскольку проявляет великую неблагодарность: благодеяния женщин столь велики, что как бы он ни –старался, он никогда не смог бы без них обойтись, постоянно нуждаясь в услугах женщин. Вопреки же природе потому, что нет ни одной твари – ни зверя, ни птицы, - которая не любила бы своих самок, и было бы совершенно противоестественно для разумного человека поступать наоборот.»13
«Смертельно бледен мой лик,
Причиной тому – любовь,
Груз на плечах велик,
Так тяжела любовь.
Скрыть ли в морских волнах?
В прекрасной дамы глазах
Вижу, что знает она:
Ни здесь, ни в иных мирах
Без любви мне жизнь не нужна».
Гийом Дюфаи (1400-1470)
«Пожелайте – стану Вам слугою
И любовью нежною своей,
Где бы я ни был, до сконьчанья дней,
От невгод и горестей укрою.
Некогда я не прельщусь другою,
Преисполнен счастьем новых дней.
Пожелайте – стану Вам сугою,
Вас любовью одарю своей…»14
«Мерцало солнце, мнилось, все слабей,
И звезды плакали у небосклона,
Взойдя из ночи лона,
И птиц летящих поражала смерть,
И задрожала твердь...»
«Не зря зовется дураком,
Кто у жены под каблуком.
Сидит и ждет за годом год,
Когда она свой раж уймет.
Взглянула косо – вреж ей в глаз,
Чтоб впредь коситься зареклась,
Поднимет шум и тарарам –
Ты ей, злодейке, по губам!»15
«если простолюдины
наказывают
своих жен
кулаками, то
благородных
дам лишь журят,
иначе поступать
не следует.
Поэтому любая
благородная
дама должна
показать, что
у неё благородное
сердце, то есть
кротко и с
приличиями
высказать
свое стремление
к совершенствованию,
покорности
и послушанию
перед господином,
страх и боязнь
ослушаться.
Каждая должна
быть готова
выполнить
любой приказ,
хороший ли,
плохой ли –
все равно. И
если даже
приказание
порочно, она
не будет повинна,
выполнив его,
ибо вина ляжет
на господина.»16
«Пред женской
красотой мы
все бессильны
стали.
Она
сильней богов,
людей, огня
и стали» (Пьер
де Ронсар).
«Здесь вежество,
и честь, и чувства
глубина,
И
прелесть –
все навек
отторгнула
могила,
Ты б
красотой своей
и мертвых
воскресила
– Такая красота
была тебе дана»
(Пюер де Ронсар).
«Юность,
юность, ты
чудесна.
Хоть
проходишь
быстро путь»
(Л. Медичи).
«И мира нет – и нет нигде врагов; Страшусь, – надеюсь, стыну – и пылаю;
В пыли влачусь – и в небесах витаю;
Всем в мире чужд – и мир обнять готов.
У ней в плену неволи я не знаю;
Мной не хотят владеть, а гнет суров;
Амур не губит – и не рвет оков;
А жизни нет конца и мукам краю…»
Благословен день, месяц, лето, час
И миг, когда мой взор те очи встретил!
Благословен тот край, и дол тот светел,
Где пленником я стал прекрасных глаз!
«… волосы женщины должны быть нежными, густыми, длинными и волнистыми, цветом они должны уподоблятся золоту или же меду, или же горящим лучам солнечным. Телосложение должно быть большое, прочное, но при этом благородных форм. Чрезмерно рослое тело не может нравиться, так же как небольшое и худое. Белый цвет кожи не прекрасен, ибо это значит, что она слишком бледна; кожа должна быть слегка красноватой от кровообращения... Плечи должны быть широкими... На груди не должна проступать ни одна кость. совершенная грудь повышается плавно, незаметно для глаза. Самые красивые ноги – это длинные, внизу тонкие, с сильными снежно-белыми икрами, которые оканчиваются маленькой, узкой, но не суковатой ступней. Предплечья должны быть белыми, мускулистыми…» Трактат Аньолофиренцуолы «О красоте женщины».