Xreferat.com » Рефераты по зарубежной литературе » Автобиографичность творчества М. Цветаевой

Автобиографичность творчества М. Цветаевой

был причастен к воплощению его заветной мечты. Цветаев, несомненно, заслуживал быть увенчанным “римским лавром” за подвиг его жизни.

Завершается очерк своеобразным реквиемом. “Отец мой скончался 30 августа 1913 года и три месяца спустя открытия музея. Лавровый венок мы положили ему в гроб”47.

Благодаря циклу “Отец и его музей” создается полноценный, художественно-завершенный образ Ивана Владимировича Цветаева как личности, великого и бескорыстного подвижника науки и культуры. Но стоит сказать о профессоре Иване Цветаеве не только как о ценной исторической фигуре, но и как об отце поэта. Если в очерке “Мать и Музыка” Марина говорит, что впитала от матери ее внутреннее содержание, ее порывы и стремления; то отец стал наглядным образцом подвижничества, преданности труду, эталоном воплощения в человеке служения науке и культуре.

Неоценимым отличием очерка “Отец и его музей” является максимально возможная объективность и истинность отражаемых фактов.

Иван Владимирович Цветаев явил показательный пример человека искусства для своей дочери, по образу жизни стал в ее понимании истинным спартанцем, целью всего существования которого стало создание музея.

Горячее желание спасти от забвения, не позволить уйти в небытие образу своего отца, а значит и всего того мира, в котором она выросла и который её “вылепил”, побудило Цветаеву к созданию этого автобиографического очерка.

цветаева поэзия семья пушкин

3. Влияние А.С. Пушкина на цветаевское видение вещей (“Мой Пушкин” как уникальный опыт оценки)


Наряду с музыкой с самого детства будущего поэта Марину Ивановну Цветаеву создавала литература, о чем она писала в 1937 году, откликаясь на 100-летнюю годовщину со дня смерти А.С. Пушкина в очерке “Мой Пушкин”. Очерк о великом поэте её младенчества, о творце ее души, когда каждое его слово, поначалу не всегда понятное, с неотвратимостью судьбы давало свои “всходы”, лепило характер девочки.

Определяя жанр этого произведения, сама М.И. Цветаева обозначила, что “Мой Пушкин” – это же – воспоминание. “Мой” в этом сочетании явно, превалирует, и многим современникам Цветаевой это показалось вызывающим. “Мой Пушкин” был воспринят как притязание не единоличное владение и претензия на единственно верное толкование.

Между тем для Цветаевой “мой” в данном случае – не притяжательное, в указательное местоимение: “тот Пушкин, которого я знаю и люблю с еще до- грамотного детства, с памятника на Тверском бульваре, и по сей, 1937 год…”48

Для Марины Ивановны Цветаевой Пушкин стал частичкой ее детства. “Памятник Пушкина был – обиход, такое же действующее лицо детской жизни, как рояль или за окном городовой Игнатьев, – кстати, стоявший почти так же непреложно только не так высоко – памятник Пушкина был одна из двух (третьей не было) ежедневных неизбежных прогулок – на Патриаршие Пруды – или к Памятнику – Пушкину…

… мне нравилось к нему (памятнику) бежать и, добежав, обходить, а потом, подняв голову, смотреть на чернолицего и чернорукого великана, на меня не глядящего, ни на кого и ни на что в моей жизни не похожего. А иногда просто на одной ноге обскакивать. А бегала я, несмотря на Андрюшину долговязость и Асину невесомость и собственную толстоватость – лучше, лучше их всех: от чистого чувства чести: добежать, а потом уж лопнуть. Мне приятно, что именно памятник Пушкина был первой ступенью моего бега…

… Памятник Пушкина был цель и предел прогулки: от памятника Пушкина – до памятника Пушкина…

… Памятник Пушкина был и моя первая пространственная мера: от Никитских Ворот до памятника Пушкина – верста, та самая вечная пушкинская верста…

… С памятником Пушкина была и отдельная игра, моя игра…”49

Для Марины Ивановны “памятник Пушкина был первым видением неприкосновенности и непреложности…”50

Марина Цветаева не отнимала Пушкина у остальных, ей хотелось, чтобы “они” прочли его её глазами.

В центре существования Цветаевой была поэзия и в ней непреходящая сила – Пушкин:


На повороте

Русской судьбы –

Гений полета,

Бега,

Борьбы.

“Стихи к Пушкину” (эпиграф к эссе “Мой Пушкин”)


На протяжении всей жизни она постоянно обращалась к нему. Самое показательное в понимании первого русского поэта Цветаевой – её свобода в отношении к Пушкину. Она острее большинства чувствовала непревзойденность его гения и уникальность точности, выражала восхищение и восторг его творчеством – на равных, глаза в глаза, без подобострастия одних и без высокомерного превосходства других.

В юношеском стихотворении “Встреча с Пушкиным” (1913) она совсем по-девчоночьи, как с приятелем, беседует с Пушкиным:


… Мы рассеялись бы и побежали

За руку вниз по горе…


Отношение к Пушкину взрослело вместе с ней, но чувство его дружеской, братской руки не исчезало, а лишь крепло с годами:


Вся его наука –

Мощь, Светлo – гляжу:

Пушкинскую руку

Жму, а не лижу…


С матери и благодаря ей зародилась в Марине Цветаевой “Любовь к Пушкину”:

“… чужая с белым без единого цветного пятна, материнская спальня, чужое с белым окно: снег и прутья тех деревец, чужая и белая картина – “Дуэль”, где на белизне снега совершается чужое дело: вечное чужое дело – убийства поэта – чернью. Пушкин был мой первый поэт, и моего первого поэта – убили…”51

Пушкин стал в жизни Марины Ивановны “всем” (как бы громко это не звучало), мерой постижения окружающего мира: “… первый урок числа, первый урок масштаба, первый урок иерархии, первый урок мысли и, главное, наглядное подтверждение всего моего последующего опыта: из тысячи фигурок, даже одна на другую поставленных, не сделаешь Пушкина…”52

Мать и Пушкин определили мировоззрение Марины Цветаевой, жизненный путь и отношение к миру. Все детство, а затем и вся её жизнь проходили под знамением пушкинского творчества; вот один из случаев, который описывает Марина Ивановна в эссе “Мой Пушкин”:

“В вот как памятник Пушкина однажды пришел к нам в гости. Я играла в нашей холодной белой зале. Играла, значит – либо сидела под роялем, затылком в уровень кадке с филодендроном, либо безмолвно бегала от ларя к зеркалу, лбом в уровень подзеркальнику.

Позвонили, и залой прошел господин. Из гостиной куда он прошел, сразу вышла мать, и мне, тихо: “Муся: ты видела этого господина?” – “Да”. – “Так это – сын Пушкина. Ты ведь знаешь памятник Пушкина? Так это его сын. Почетный опекун. Не уходи и не шуми, а когда пройдет обратно – гляди. Он очень похож на отца. Ты ведь знаешь его отца?”

Время шло. Господин не выходил. Я сидела и не шумела и глядела. Одна на высоком стуле, в холодной зале, не смея встать, потому что вдруг – пройдет.

Прошел он – и именно вдруг – он не один, а с отцом и с матерью, и я не знала, куда глядеть, и глядела на мать, но она, перехватив мой взгляд, гневно отшвырнула его на господина, и я успела увидеть, что у него на груди – звезда.

ѕ Ну, Муся, видела сына Пушкина?

ѕ Видела.

ѕ Ну, какой же он?

ѕ У него на груди – звезда.

ѕ Звезда! Мало ли у кого на груди звезда! У тебя какой-то особенный дар смотреть и не на то…

ѕ Так смотри, Муся, запомни, – продолжал уже отец, – что ты нынче, четырех лет от роду, видела сына Пушкина. Потом внукам будешь рассказывать”53.

Этот случай навсегда остался в памяти Марины, она чувствовала, как её судьба медленно сплетается с судьбой великого поэта. Что такое Поэт; какова его роль в мире – эти “вечные” темы занимали творческое воображение Цветаевой. Поэт в его противостоянии миру – так можно определить основу её мироощущения. Поэт – невольник своего дара и своего времени.

Пушкин уже в реальности вошел в семейный уклад семьи Цветаевых, став его душевной составляющей. Он воспринимался и познавался, постепенно вливаясь в тесную взаимосвязь родственных отношений; именно он пробудил в Марине Цветаевой жажду чтения, которую только он мог утолить, так как с самого детства воспитал эстетический вкус.

Марина Ивановна все детство читала запоем, не читала, а жила книгой, с трудом отрываясь и осознавая окружающее. “Провалилась в книгу”, – говорила Мария Александровна. Впрочем, в семье – девять лет она с таким же восторгом “проваливалась” в запрещенную “нотную литературу” – романсы и песни, стоявшие на этажерке. Слова их не меньше влияли на воображение, чем остальное чтение. Этого влияния мать опасалась.

Марина Цветаева признавалась: “Под влиянием непрерывного воровского чтения, естественно, обогащался и словарь.

ѕ Тебе какая кукла больше нравится: тетина нюренбургская или крестнина парижская?

ѕ Парижская.

ѕ Почему?

ѕ Потому что у неё глаза страстные.

Мать угрожающе:

ѕ Что – о – о?

ѕ Я, – спохватываясь: – Я хотела сказать: страшные.

Мать, еще более угрожающе:

ѕ То-то же!

Мать не поняла, мать услышала смысл и, может быть, вознегодовала правильно. Но поняла – неправильно. Не глаза – страстные, а я чувство страсти, вызываемое во мне этими глазами (и розовым газом, и нафталином, и словом Париж, и недоступностью для меня куклы) приписала – глазам. Не я одна. Все поэты. (А потом стреляются – что кукла страстная!) Все поэты, и Пушкин первый”54.

Не напрасно Мария Александровна опасалась за дочь, ибо точно не могло бы пересилить того огромного, что из души в душу вложила она Марине. Схватывалось все – понятное и непонятное, чтобы, запомнившись, быть понятным и осмысленным в будущем. Внимательны оказались ум и сердце Марины в эти годы накопления.

Невозможно переоценить роль Пушкина в процессе становления Марины Цветаевой как личности и как художника. Пушкин для нее был лирой жизни: мать и её судьба воспринимаются через Пушкина, его произведения. И все это самым естественным образом, объединяясь, живет в “сердце”, создавая критерии понимания и оценки окружающей действительности.

Марина ожесточенно отстаивала право любить, любоваться, метать, тосковать, право на свой недоступный для других внутренний мир.


Ей рано нравились романы;

Они ей заменяли все… –


так Пушкин выделил из круга свою Татьяну – единственную любимую русскую литературную героиню Марины Цветаевой. Пушкинская Татьяна стала идеалом многих поколений русских девушек, которым книги “заменили все”. К их числу относилась Мария Александровна Цветаева. И Марина Ивановна – “… между полнотой желания и исполнением желаний, между полнотой страдания и пустотой счастья мой выбор сделан отродясь – и дородясь.

Ибо Татьяна до меня повлияла на мою мать. Когда мой дед, А.Д. Мейн, поставил ее между любимым и собой, она выбрала отца, а не любимого, и замуж потом вышла лучше, чем по-татьянински, ибо “для бедной Тани все были жребии равны”, – а моя мать выбрала самый тяжелый жребий – вдвое старшего вдовца с двумя детьми, влюбленного в покойницу, – за детей и за чужую беду вышла замуж, любя и продолжая любить – того, с которым потом никогда не искала встречи и которому, впервые и нечаянно встретившись с ним на лекции мужа, на вопрос о жизни, счастье и т.д., ответила: “Моей дочери год, она очень крупная и умная, я совершенно счастлива…” (Боже, как в эту минуту она должна была меня, умную и крупную, ненавидеть за то что я – не его дочь!)

Так, Татьяна не только на всю мою жизнь повлияла, но на самый факт моей жизни: не было бы пушкинской Татьяны – не было бы меня.

Ибо женщины так читают поэтов, а не иначе.

Показательно, однако, что мать меня Татьяной не назвала – должно быть, все-таки – пожалела девочку…”55

Едва научившись читать, Марина набросилась на книги и принялась читать все без разбору: книги, которые давала ей мать и которые брать не разрешала, книги, которые должен был читать, но не читал – не любил – старший Андрюша, книги, стоявшие в запретном шкафу. Пушкин оказался первым поэтом Цветаевой. Первым, кого она задолго до того, как научилась читать, узнала по памятнику на Тверском бульваре, по картине “Дуэль”, висевшей в родительской спальне, и по материнским рассказам. Он навсегда остался для нее первым Поэтом, в котором каждый момент она чувствовала необходимость: “По сей день слышу свое настойчивое и нудное, всем и каждому: “Давай почитаем!” Под бред, кашель и задыхание матери (чахотка), скрипы сотрясаемого отъездом дома – упорное – сомнамбуническое – и диктаторское, и нищенское: “Давай почитаем!” Ибо прежде, чем поймешь, что мечта и один – одно, что мечта – уже вещественное доказательство одиночества, и источник его, и единственное за него возмещение, ровно как и одиночество – драконов ее закон и единственное поле действия – пока с этим смириться – жизнь должна пройти, а я была еще маленькая девочка.

ѕ Ася, давай почитаем! Давай немножко помечтаем! Совсем немножко помечтаем!

ѕ Мы уже сегодня мечтали, и мне надоело…”56

Знакомство с Пушкиным и постижение Пушкина Цветаевой было покрыто ореолом тайн и как “запретный плод” Марина с жадностью впитывала дух пушкинских произведений, постепенно открывая для себя великого поэта: “… Пушкина я читаю в шкафу, носом в книгу и в полку, почти в темноте и почти вплоть и немножко даже удушенная его весом, приходящимся прямо в горло, и почти ослепленная близостью мелких букв. Пушкина читаю прямо в грудь и прямо в мозг”57.

Первым произведением, с которого все началось, для Марины Цветаевой стали “Цыганы”: “… таких имен я никогда не слышала: Алеко, Земфира, и еще – Старик…”58 Все было новым, открывающим мир взрослых чувств и страстей: “Но вот совсем новое слово – любовь. Когда жарко в груди, в самой грудной ямке (всякий знает!) и никому не говоришь – любовь. Мне всегда было жарко в груди, но я не знала, что это – любовь… а я влюблена – в “Цыган”…”59

Пушкин показал, что такое любовь, научил любить, “заразил любовью”.

Затем был “Евгений Онегин”, который стал “первой” цветаевской “страстью” в ней “несчастной, невзаимной, невозможной любви”. Это была уже другая сфера чувств, делившаяся на категории “любовь – нелюбовь”, и все это находило реальное воплощение в жизни – проецировалось со страниц романа на судьбу самой Марины Цветаевой: “… многое предопределил во мне “Евгений Онегин”. Если я потом всю жизнь по сей последний день первая писала, первая протягивала руку – и руки, не страшась суда – то только потому, что на заре моих дней лежащая Татьяна в книге, при свечке, с растрепанной и переброшенной через грудь косой, это на моих глазах делала. И если я потом, когда уходили (всегда – уходили), не только не протягивала вслед рук, а головы не оборачивала, то только потому, что тогда, в саду, Татьяна застыла статуей”.60

Именно эта книга стала для Марины Ивановны “уроком смелости, гордости, верности, судьбы, уроком одиночества”.

По признанию Цветаевой, главная героиня повлияла не только на нее, но и на ее мать; “Книга определила жизнь” – именно такой вывод делает Марина Ивановна.

“После тайного сине-лилового Пушкина у меня появился другой Пушкин – уже не краденный, а дарёный, не тайный, а явный… Пушкин – поэтический…”61 – пишет Цветаева. “Страх и жалость (еще гнев, еще тоска, еще защита)”, по признанию самой Марины Ивановны, стали главными страстями ее детства, и пищу они находили в поэзии Пушкина: “Сквозь волнистые туманы пробирается луна…” – опять пробирается, как кошка, как воровка, как огромная волчица в стадо спящих баранов… “На печальные поляны льет печально свет она…” О, Господи, как печально, как дважды печально…”62

Стихотворение А.С. Пушкина “К Морю”, как и многие его произведения, было не менее значимо для судьбы Цветаевой. Прочитав его, не раз повторяя про себя, она создала в своем воображении картину “своей” стихии, шумы которой слышны в “розовой австралийской раковине”. Это было видение: Пушкин, переносящий, проносящий над головой – все море, которое, по ощущениям маленькой Марины, было еще и внутри его. И когда Цветаева увидела море воочию, “с той первой встречи никогда не полюбила”. Её внутренний мир в очередной раз не совпал с образом реальной действительности; “её” море просто не вмещалось в узкие рамки земного бытия. Стихию с этого момента она стала отождествлять со стихами, что “оказалось – прозрением: “свободная стихия” оказалась стихами, а не морем, стихами, то есть единственной стихией, с которой не прощаются – никогда”63.

Так А.С. Пушкин определил дальнейшую судьбу Марины Ивановны Цветаевой; человеческий образ поэта, его стихи, проза, прочитанные в раннем детстве, формировали отношение Цветаевой к поэзии, делу поэта, жизни.


Глава III. Семейная тема в поэзии М.И. Цветаевой


Марина Цветаева через всю жизнь пронесла благодарность по отношению к своей семье, дому (в Трехпрудном, где прошло её детство). В разгар работы над “детской прозой автобиографического характера, она признавалась А. Тесковой: “Должно быть Вы, как я, любите только свое детство: то, что было тогда…”

Не “преображенная правда, не “поэтическая быль”, а сущность пережитого важнее всего для Цветаевой, ведь она восстанавливает историю своей семьи. Она показывает свое изначальное одиночество даже с такой сильной, необыкновенной матерью, в такой высоко интеллектуальной семье.

Цветаева так писала о своем родном уголке – доме в Трехпрудном: “Наш дом… – это был целый мир, вроде именья, и целый психический мир – не меньше, а может быть и больше дома Ростовых, ибо дом Ростовых плюс еще сто лет…”64

Называя всем знакомую по “Войне и миру” семью Ростовых Цветаева давала не совсем верный ключ. Без сомнения, дом в Трехпрудном был особым психическим миром, но именно им он отличался от дома Ростовых; “плюс еще сто лет” сыграли в этом решающую роль. Глава дома в Трехпрудном не был помещиком, как Илья Ростов. Иван Цветаев был разночинец, попович, человек труда – профессор. И как ни мила нам, вслед за Толстым, семья Ростовых, как ни гармонична в своих чувствах, поступках и отношениях, никто из них не мог бы сказать о себе, как отец Цветаевой: “Я всю жизнь провел на высокой ноте!” За сто лет гармония постепенно начала уходить из мира, не было ее и в семье Цветаевых. Может быть, ей на смену пришли высота и интенсивность духовной жизни, определявшие психический мир дома в Трехпрудном.

Позже, будучи уже сложившимся в поэтическом плане художником, Цветаева напишет стихотворение, которое думается, стало гимном цветаевскому дому, семье, жизни как своеобразного миропонимания.


Ты, чьи сны еще непробудны,

Чьи движенья еще тихи,

В переулок сходи Трехпрудный,

Если любишь мои стихи.


О, как солнечно и как звучно

Начат жизненный первый том,

Умоляю, пока не поздно,

Приходи посмотреть наш дом!


Будет скоро тот мир погублен,

Погляди на него тайком,

Пока тополь еще не срублен

И не продан еще наш дом.


Этот тополь! Под ним ютятся

Наши детские вечера.

Этот тополь среди акаций

Цвета пепла и серебра.


Ты, чьи сны еще непробудны,

Чьи движенья еще тихи;

В переулок сходи Трехпрудный,

В эту душу моей души.


Прозрачная стена отделяет “обреченного быть” поэтом от других людей, стена, которой они, быть может, не видят, приблизиться к которой возможно, но преодолеть нельзя.

В автобиографической прозе (“Мать и Музыка”, “Мой Пушкин”) разглядывая словно через увеличительное стекло умудренности свою семью, взрослая Цветаева анализирует и осмысляет то, что тогда чувствовала, переживала, думала. Это не имеет ни малейшего отношения к её эмигрантским проблемам.

Ирма Кудрова (ленинградский литературовед) говорит о М. Цветаевой следующее: “В 30-е годы… Марина Цветаева уже отчетливо понимает свой крах в отношениях с миром, глубоко переживает разложившуюся вконец связь…”65

Всей своей автобиографической прозой – даже в большей степени, чем теоретическими трудами – Цветаева против такой точки зрения протестует. Она свидетельствует, что никакого “краха” не было, что если и существовали у нее отношения с миром, то только негативные. Как могла “вконец разладиться” связь, которой отродясь не было? Если родная мать не может – Марина Цветаева убедительно показывает, что именно не может, а не не хочет – понять будущего поэта, – чего ждать от остальных, чужих, понять и не старающихся?

Всегда интересно сравнивать произведения разных авторов, посвященные одним и тем же людям и событиям. Читая “Воспоминания” Анастасии Цветаевой в сопоставлении с “детской” прозой Марины, Кудрова приходит к заключению, что детство последней не было той “страной безусловного счастья”, какой его воспринимает и изображает младшая сестра. Анализируя эпизоды из прозы Марины Цветаевой, Кудрова пишет о том, что окружающие, даже мать, не понимали маленькую Марину, не только не сочувствовали, но и насмехались над её попытками стихотворчества, бросает “дому в Трехпрудном” тяжкое обвинение в том, что он не дал поэту Цветаевой достаточно тепла, ласки, доброты, что у ребенка “все более укреплялось ощущение отверженности”. Она прямо утверждает отсутствие простоты, понимания, нежности в отношениях матери к Марине, и в этом видит корни ее трагического мироощущения.

На защиту семьи, матери с “цветаевской” энергией ринулась Анастасия Цветаева. Выводы Кудровой показались ей обидными, и во имя “чести семьи” она оказалась готова перечеркнуть смысл автобиографической прозы Марины Цветаевой. Анастасия Ивановна признается, что, читая прозу Марины, с грустью отмечала, как искажены в ней образ матери, ее самой, младшей сестры, и весь душевный облик дома в Трехпрудном, пока не поняла: “Марина вовсе не нас “искажала”, она живописала другое: Вокруг себя…

Центр этих рассказов – Марина. Её – поэта – среди непоэтов – одиночество…”66

Бесспорно, центр всего, написанного Мариной Цветаевой о семье, детстве, как и всего ею – лирическим поэтом – написанного – она сама. Да, “поэт – среди непоэтов” – одна из важных “сквозных” тем ее автобиографической прозы.

И. Кудрова, возможно, права: “безоблачного” счастья не было. Но кто определил, в чём оно выражается, и утвердил, что детство и есть “безоблачное”? Даже Борис Пастернак, в психическом плане личность противоположная Марине Цветаевой, человек, умевший из всего извлекать счастье, писал о том, как много страшного в детстве – в частности, в любимом Цветаевой “Детстве Люверс”. И в стихах:


… Мерещится, что мать – не мать,

Что ты – не ты, что дом – чужбина ...

Обратим внимание на это свидетельство поэта, кончающееся словами:

“Так начинают жить стихом…”

Возможно, того же происхождения щемящее чувство сиротства, возникшее у Марины Цветаевой задолго до смерти матери. В семейной прозе она предстает всегда как будто немного “падчерицей”. Анастасия Цветаева не отрицает, что её, более слабую в детстве, тяжело болевшую, мать больше жалела, больше опекала, Марине этого достаточно, чтобы насторожиться: “мать – не мать, та – не ты, дом – чужбина”. Ведь она поэт.

По мнению И. Кудровой, простоты ни в Марии Александровне Цветаевой, ни в её отношениях с Мариной, ни во всей обстановке в доме не было. Как не было ее и в самой маленькой Марине – ее автобиографическая проза (упомянутые выше произведения “Мать и Музыка”, “Мой Пушкин”) тому лучшее свидетельство. “Сложность” не приносила Марии Александровне счастья; может быть, она мечтала, что ее дочери будут проще и счастливее, но это было не в ее власти. В Асе мать находила больше непосредственности и простоты, вероятно, с Асей было легче и приятнее. Мать, наверняка, не хотела этого показать, но Марина это чувствовала. Не отсюда ли её детская мечта “о чужой семье”, “где я буду одна, без Аси и самая любимая дочь?”67

Мать угадывала в Марине себя со своими сложностями и страстями. И, вероятно, с этой собой – а не с ее поэтическим даром – в Марине боролась, ради её же (марининого) будущего счастья. Пыталась преодолеть себя в ней. Но сердечная близость между матерью и Мариной Цветаевой, без сомнения, была. Это очевидно из всего, сказанного Мариной Ивановной о матери в стихах, прозе, письмах. Без настоящей внутренней близости мать не оказала бы столь сильного влияния на всю дальнейшую жизнь дочери-поэта.

Марина так и чувствовала себя в семье – как потом всегда в мире:


Видно грусть оставила в наследство

Ты, о мама, девочкам своим!...

“Ребенок, обреченный быть поэтом” – такова внутренняя тема, подтекст автобиографических произведений “Мать и Музыка”, “Мой Пушкин”. Здесь она не мифотворец, не бытописатель, она – исследователь. Мир семьи, а вместе с тем и детства – казалось бы, очень замкнутый – в прозе Марины Цветаевой существует внутри круга её основных раздумий тех лет: о Поэте, Времени, Человеке в его соотнесенности с миром.

Марина Ивановна ввела нас

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: