Xreferat.com » Рефераты по зарубежной литературе » Особенности поэтики романов М. Булгакова в системно-типологическом аспекте

Особенности поэтики романов М. Булгакова в системно-типологическом аспекте

белом плаще с кровавым подбоем выходил в крытую коллонаду дворца Ирода Великого.

Однако при всем несовпадении дней страстной недели, в Москве и в Ершалаиме события романа в романе, в конце концов, сольются в один торжественный поток. Это случится в ночь с великой пятницы на субботу и рассвет следующего дня и в Москве и в Ершалаиме наступит "одновременно".

Эта разница в днях - беспокойный символ раздвоенности мира, в ней скрыта явная тяга исхода. Если до времени слияния двух разных событийных пластов в один поток в романе Булгакова царит дух гротеска, то после распятия Иешуа и бала Сатаны на страницах книги воцаряется дух светлой печали и скорби.

И над Москвой и над Ершалаимом проходит очищающей грозой роковая мгла, а в ночном небе загорается безумная луна весеннего полнолуния. В ершалаимском повествовании скрыт прообраз всего того, что аукается в московской дьяволиаде.

Природа фантастического у Булгакова строится по законам двойной проекции, в любой ситуации, даже самой обыденной обязательно скрыто второе дно, ее тайный смысл.

И это характерно не только для "Мастера и Маргариты", как зеркало в зеркале отражаются, пляшут, трансформируются события двух романов в романе: ночной ветхозаветный праздник иудейского Исхода в Ершалаиме оборачивается балом у сатаны4, гибель Иуды рифмуется со смертью наушника барона Майгеля из Бюро иностранцев. Причем события романа перекликаются не только по логике прямой аналогии или пародийного снижения, но и по сумме страданий - крест мастера сродни крестным мукам Иешуа. Словом, евангелие кристаллизует роман по всем осям и сечениям.

Подобная первоначальная мифологема внутри текста уже использовалась как художественный прием в русской литературе. Например, в романе Андрея Белого "Петербург" таким ядром и прасюжетом стал "Медный всадник", по отношению к которому наращивается вся масса нового текста. Сам же Пушкин (опять первый!) сделал это еще раньше: притча о Блудном сыне в "Станционном смотрителе" стала зерном, из которого выросла антипритча о Блудной дочери.

Московский ряд события восходит к основным архетипам евангелия. Их немного:

предательство

допрос

грех трусости

спор об истине

крестный путь

Голгофа (Лысая гора)

возмездие и

вечные муки совести.

К ним можно добавить природные знамения: полнолуние, тьма, идущая на оба Вавилона с запада и очистительная гроза в финале.

С самого начала событий романы о Ершалаиме и Москве начинают совпадать ("Бывают странные сближения" - А. Пушкин): на балконе в крытой колоннаде между двумя крыльями ершалаимского дворца Ирода Великого, на мозаичном полу у фонтана, происходит встреча Понтия Пилата с Иешуа. встреча с человеком, обреченным на смерть. Нельзя не заметить, что подобная же встреча с обреченным происходит и сейчас - в то самое время, когда Воланд ведет свой рассказ, - в Москве, где Берлиоза от гибели отделяют от силы час-два.

Ироничная перекличка двух типологических ситуаций не может не поражать - пасхальной жертвой становится... председатель МАССОЛИТа Михаил Александрович Берлиоз, а в роли московского Пилата вершителя судьбы выступает сам сатана. Роковым рефреном евангельских событий становится и отрезанная голова. Слишком велико давление новозаветного текста, чтобы мы не увидели в этой голове Берлиоза отрезанную голову Иоанна Крестителя.

Слишком мощны пучки ассоциаций, чтобы не заметить и то, что Михаил Александрович отправлен на тот свет с помощью двух женщин: Аннушки, пролившей масло, и вагоновожатой девушки-комсомолки в алой повязке; Аннушка и комсомолка - это Саломея и Иродиада московского евангелия. Словом, голова Берлиоза стала головой предтечи всех дальнейших событий, первой жертвой нового пришествия, причем освещенной и принятой жертвой (тут и Аннушкино подсолнечное масло - московское миро - идет в строку). Какая злая горечь! седьмое доказательство бытия божьего предъявляет Ивану Бездомному дьявол и какое? - голову псевдокрестителя.

В следующей главе "Погоня" булгаковский Бездомный безуспешно преследует сатану и его компанию - зловещую троицу, точно так же преследовал другую троицу - Иешуа, Гистаса и Десмаса - несчастный Левий Матфей. Погоня в Москве становится драматической параллелью крестному пути Иешуа Га-Ноцри к месту распятия.

Вглядимся пристальней в топографию погони, ведь в романе нет ничего случайного - от разрыва в магическом круге и квадрата: Патриарших Бездомный бросился за нечистой силой в Патриарший переулок, затем на Спиридоновку (ныне ул. Алексея Толстого); по Спиридоновке к Никитским воротам, где регент ввинтился в автобус, летящий к Арбатской площади, а кот укатил на запятках трамвая "А" (еще одна "аннушка"); тут серый берет мелькнул в начале Большой Никитской или Герцена (для астральной линии романа важнейшее место - сатана проник за второй защитный магический круг, Бульварное кольцо). На все это ушло от силы 20 секунд. Погоня шла с адской быстротой: Арбатская площадь, улица Кропоткина, переулок, затем Остоженка, еще один гадкий переулок с домом под 13-м номером - чертова дюжина - и квартирой 47. Мелькнула перед Иваном крайне запущенная передняя, громадный ларь, вешалка с противной зимней шапкой с ушами и ванная с голой гражданкой в "адском освещении", махнувшей на Ивана мочалкой.

Тут же на кухне была взята бумажная иконка и свеча, и, наконец, все свелось к купанию у гранитных ступеней амфитеатра Москвы-реки, где случилась кража одежды и переодевание Ивана в полосатые кальсоны и рваную толстовку... Проследив маршрут поэта по карте Москвы 20-х годов, можно ясно заметить инфернальную значимость места, куда попал Иван, преследуя дьявола; путь Бездомного лежит от одной точки приложения нечистой силы к Москве - через греховную квартирку, где бес попутал замужнюю гражданку согрешить с неким Кирюшкой, - к грандиозной строительной площадке на месте снесенного храма Христа Спасителя на берегу Москвы-реки.

Таким образом зловещая погоня, пародируя крестный путь Иешуа, стала путем зла, но при этом ее высший смысл раздвоился и результатом этой сатанианы стало неожиданное крещение (!) Иванушки в московском Иордане, очищение водой от дьявольских сил. ("Крещу вас в воде в покаяние") Грешный путь стал тернистым путем спасителя... что ж, очистительная сила зла входит в парадоксальную концепцию Булгакова.

Если пройти весь маршрут погони за сатаной не на карте, а пешком, то внезапно обнаружится еще целый ряд важных деталей. Крестный путь Ивана оказывается скорбным путем отечественной дьяволиады, вдоль которого стоят некрополи. Первый - это церковь Большого Вознесения у Никитских ворот, где начался крестный путь Пушкина.

Здесь он венчался с Гончаровой, здесь у алтаря вдруг погасла венчальная свечечка, здесь упало на пол обручальное кольцо и покатилось, заставив Пушкина суеверно побледнеть, а друзей зашептаться. Ниже по пути второй некрополь - дом, где уморил себя голодом Гоголь, тот самый дом, где он ночью сжег "Мертвые души-2" и, плача, потрясенно сказал своему помощнику по сожжению мальчику-слуге: как силен дьявол. Здесь кончился его крестный путь.

Сгоревшая гоголевская рукопись тайным огненным знамением поставлена Булгаковым и над своей - тоже горевшей - рукописью. Третий некрополь на этом скорбном пути - гроб господень, исполинская стройка на месте снесенного храма Христа Спасителя5. По православной символике городской храм - есть пророк на торжище; выходит, Иван шел к ирреальному телу поверженного пророка. Кстати, в средневековье эта местность в Москве называлась Чертолье. И тут черт! Какое-то роковое заговоренное место.

Гадкий переулок, где у дома № 13 исчез Воланд, находится, по-видимому, в первом переулке, который идет от начала Остоженки к Курсовому проулку, откуда рукой подать до Москвы-реки. Переулок короткий. В нем вплотную друг к другу стоят дома 9, 10, 11, 12, 14, 15... нет только (конечно!) тринадцатого. Что же все-таки бросается в глаза? Дома в переулке удивительно похожи на роковой дом по Садовой 302-бис, они выстроены в том же усталом стиле позднего московского модерна, с фигурными балконами, с замысловатыми эркерами, криволинейными оконными переплетами в духе либерти, с торгообразными лепными карнизами и вычурными козырьками. Это дома-близнецы. Думаю, что (парадокс!) верен и подход краеведа Б. Мягкова, нашедшего искомый дом в Савельевском переулке, под номером 12. Здесь когда-то жили добрые друзья писателя Лямины, здесь в передней все еще стоит легендарный, уже "окованный железом ларь" - старый ляминский сундук, и ванная "с голой гражданкой" здесь же. Здесь важна не абсолютная истина адреса, а то, что перед нами дом-двойник, дом-близнец особняка табачного короля Пигита, что на Садовой... выходит, "убегая" от Иванушки, Воланд по существу шел в обратную сторону, как и положено, к себе, на квартиру бывшего хозяина Михаила Александровича Берлиоза, которому только что самым невероятным образом вдруг отрезало голову. Иван видел морок.

И последнее, весь скорбный путь Иванушки был отмечен закрытыми церквами: Воскресенской у Патриарших (позднее снесена), Большого Вознесения и Ильи Пророка (ныне действующей) в Обыденном переулке.

Их обезглавленные купола придавали тернистому пути дополнительную психическую окраску. В этом ряду разрушенный колосс - Храм Спасителя - был кульминацией эмоционального разгрома.

И все-таки именно сатана обманным путем привел Ивана к воде и крестил его "в покаяние". Именно он сатана-креститель (!). Недаром в романе всего один эпиграф, и он на титульном листе. Это строки из "Фауста":


... так кто ж ты, наконец?

Я - часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо.

(Гёте)


Как зло может творить добро?

Искупавшись в ледяной купели, в "пахнущей нефтью черной воде", Иван выходит на гранитные ступени от бывшего амфитеатра другим человеком - он бос, одежды нового Христа "поделены", заодно похищено и удостоверение МАССОЛИТа, теперь он никто и приходится переодеваться в "беловатую толстовку", московский хитон. Столь разительная метаморфоза от сочинителя большой антирелигиозной поэмы к обращению не прошла бесследно для бедного поэта... босой, с горящей венчальной пушкинской свечой и иконой на булавке, потерявший рассудок поэт направил стопы к дому Грибоедова. После крещения его маршрут разворачивается на 180 градусов. Мощное магнитное поле евангельского пратекста и здесь направляет пучки ассоциаций в нужное автору русло: воскресший спаситель в одном из апокрифов после Голгофы спускался в ад, его alter ego Иван Бездомный, воскресший к новой жизни, тоже спускается в преисподнюю, имя которой - МАССОЛИТ (Московская ассоциация литераторов).

В МАССОЛИТе тем временем идет лихое веселье. Булга-ковская желчь выжигает в литераторах все человеческое. Апокалиптический комизм, в жанре которого написан роман, превращает заурядную ресторанную пляску в дьяволиаду: "под крик "Аллилуйя!" (букв: "Хвалите господа"; припев в богослужении) ударил знаменитый грибоедовский джаз, и, как бы сорвавшись с цепи, заплясали: Глухарев с поэтессой Полумесяц, Квант и Жуколов-романист с киноактрисой в желтом платье". Плясали: Драгунский, Чердакчи, маленький Денискин с гигантской Штурман Жоржем, Семейкина-Галл с неизвестным в белых брюках; а еще: писатель Иоганн из Кронштадта, Витя Куфтик из Ростова с лиловым лишаем во всю щеку и поэты Павианов, Богохульский, Сладкий, Шпичкин, Адельфина Буздяк и др.

"Тонкий голос уже не пел, а завывал: "Аллилуйя!"... Словом, ад".

Босой, с горящей свечой и иконкой - "правая щека была свеже поранена" - полубезумный поэт ступил на веранду ресторана и вскричал: "Братья, во литературе... Я чую, он здесь". Логично, ведь дьявол прописан не где-нибудь - в преисподней.

Булгаков продолжает упрямо множить переклички с евангельским текстом. Толстовка и ободранная правая щека отсылают к Евангелию от Матфея: "Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. А я говорю: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему другую". Но "братья во литературе" это не "братья во Христе" и ответили новоявленному мессии тем же, чем ответили ершаланмцы: распни его! Иван не миновал ни осмеяния, ни поругании. Его быстро повязали полотенцами и доставили в психиатрическую клинику. Наступила первая ночь романа.

Концепция зла у Булгакова сформировалась в трагические годы последнего десятилетия его жизни, когда травля писателя достигла устрашающих масштабов неистового шабаша. Ариманы: Авербах, Гроссман-Рощин, Литовский, Блюм, Нусинов за короткий срок опубликовали 298 (!) разносных отзывов о его творчестве. Попросту говоря, кормились его кровью. У начала последнего десятилетия стоит пламя 28 марта 1930 года, в котором сгорел первый набросок романа, а в конце - внезапная болезнь и смерть 10 марта 1940 года.

Было, конечно, и счастье, любовь - светлый островок посреди реки тьмы. В двух словах дуалистическая концепция Булгакова сводится к тому, что мир поделен между Богом и Дьяволом, и что они заодно правят миром. В ранних редакциях романа Булгаков колебался и все-таки ставил свет выше сил ада. В своем последнем разговоре с мастером Воланд говорит: "Я получил распоряжение относительно вас... - Разве вам могут велеть? - О да. Белено унести вас..." В этом варианте бог приказывал сатане и, следовательно, отвечал за все зло мира. В окончательном виде "вина" бога как бы снимается, князь тьмы получает свое царствие в полную власть, и былое распоряжение становится всего лишь просьбой даровать мастеру покой. Воланд реагирует на нее весьма раздраженно, хотя и исполняет. Важно то, что просьбу эту дух зла мог бы и не выполнить. Здесь зло следует логике гётевского парадокса: желая зла, зло все-таки приносит благо.

Конечно, такие отношения между Богом и Сатаной совершенно немыслимы с точки зрения христианской традиции. Как верно замечает И. Белза в своей статье о генеалогии романа ("Контекст-1978", М., "Наука", 1978, с. 195), концепция писателя близка богомильскому дуализму об изначальности Бога и Дьявола, между которыми есть отношения, а не только лишь бескомпромиссная борьба, что Сатана (ил) - сын божий, что власть Бога и Сатаны над людьми заодно. Эту концепцию во многом разделяет и автор "Мастера и Маргариты", но с одним важным уточнением - заодно, но не против человека. "Все будет правильно", - говорит мастеру Воланд, то есть в соответствии с тем, что предначертано Провидением.

На протяжении всего романа сатана не совершил ин одного злого поступка, не нарушил ни одну заповедь, наоборот, он милосердно извлек мастера из клиники Стравинского, он воскресил из праха и золы сожженную рукопись, он соединил любящих, взял с собой и даровал покой; "Смотри, вон впереди твой вечный дом, который тебе дали (вдвоем дали Иешуа и Воланд, Иисус и Сатана") в награду. Я уже вижу венецианское стекло и вьющийся виноград, он поднимается к самой крыше. Я знаю, что вечером к тебе придут те, кого ты любишь, кем ты интересуешься и кто тебя не встревожит. Они будут тебе играть, они будут петь тебе, ты увидишь, какой свет в комнате, когда горят свечи". Нас успокаивает судьба мастера за линией жизни. Нам не жаль ни провокатора барона Майгеля, ни буфетчика варьете Андрея Фокича с его легендарной осетриной второй свежести, ни даже председателя земного ада под именем МАССОЛИТ. Мы склонны считать, что их настигло справедливое возмездие. Шутовская свита сатаны: Коровьев, Бегемот и Азазелло тоже непостижимым образом воюют на стороне высшей справедливости против алчности, подлости, низости, трусости и прочих смертных грехов человека. Сатана и К - кара, но не соблазн. Мы на стороне ведьмы Маргариты, которая громит квартиру Лалунского, на стороне огня, пожирающего дотла дом Грибоедова и магазин Торгсина. Словом, мировое зло карает только грешников, оно не может привести бед праведнику, зло друг другу творят только люди. Булгаков отказывает злу в злотворении, в увеличении суммы мирового греха.

У тьмы высокая цель. Какая? Сатана явился в Москву для страшного суда.

Вот откуда этот самый первый эпитет романа: однажды весною, в час небывало жаркого заката... Сравните с ветхозаветным: "Ибо вот придет День, пылающий как печь". Судный день второго пришествия.

Эта парадоксальная апокалиптическая роль судьи делает тьму если и не светом, то очищающим огнем. И в этом булгаковском ракурсе Воланд, вершащий праведный суд над грешниками и дарующий вечную жизнь (!) Маргарите и мастеру, занимает на престоле Страшного суда место самого Спасителя. Такой образ сатаны находится в одиозном противоречии с православной традицией, с тем же Евангелием, где разделение света и тьмы проведено тотально и безусловно, и думается, что булгаковская амбивалентность бога и дьявола - это скорбный плод его трагической жизни.

Итак, романная Москва становится местом Страшного суда и тем самым замыкает новозаветную линию событий, которые начались в иудейском Ершалаиме.

Панорама великого Ершалаима, столь магически выпукло воссозданная в романе, восходит не только к археологической мысли профессора Макавейского (друга семьи Булгакова-отца), но еще и к детским впечатлениям автора от грандиозной панорамы "Голгофа. Иерусалим в момент распятия Иисуса Христа", которая была сооружена в Киеве в начале нашего века. Именно тогда тень будущего творения упала на юношу, и в нем забрезжил далекий роман. "Знаешь, где я сейчас был? - спрашивал он сестру и сам отвечал: - На балу у Сатаны".

Еще тогда он подавал свои фантазии в реалистическом соусе мистификации. По свидетельствам современников, киевская панорама Иерусалима впечатляла зрителей масштабом и мастерством исполнения. Вот откуда берет исток писательская сила личного "впечатления, зримая картина дворца Ирода, крылатые боги над гипподромом, великая глыба иерусалимского храма с чешуйчато-драконовой крышей, Хасмонейский дворец с бойницами, золотые статуи в римском духе, страшная Антониева башня... Топография Ершалаима воссоздается Булгаковым с не меньшей археологической тщательностью, чем Москва, но до великой пятничной ночи на страстную субботу два "ненавидимые" города существуют пока раздельно, хотя и в русле единого события.

Слиянию двух городов в один Вечный город предшествует целый ряд важных смысловых перекличек, и идут они по нарастающей.

Прежде всего, для Булгакова Ершалаим - это город злобы и греха, Содом накануне сокрушительного нравственного падения, за которым последует кара и физическое разрушение. "Вспомни мое слово, первосвященник, - обрушивает свой гнев на Кайфу Пилат, - увидишь ты не одну когорту в Ершалаиме, нет! Придет под стены города полностью легион Фульмината..." И Булгаков "предсказывает" устами своего героя то реальное историческое разрушение Иерусалима в иудейской войне, которое и произошло через сорок лет после распятия Христа, когда армия Тита штурмом взяла Иерусалим, и 6 августа 70-го года сгорела его главная святыня - храм. Булгаковский Ершалаим, не узнавший пророка, - город накануне гибели. То же ощущение близкой катастрофы витает и над булгаковской Москвой 1929 года. Один и тот же знак беды стоит над ними - круглая луна весеннего полнолуния, одна и та же туча с грозой висит "в душном небе, и так же с запада наползает на праздничную майскую столицу черная бездонная мгла Средиземного моря.

Кроме этих броских примет, для понимания авторского замысла важна и временная соотнесенность двух событий: ершалаимской мессианы и московской дьяволиады. Как известно, в первых редакциях романа Булгаков напрямую связывал события ветхозаветной Пасхи 30-го года нашей эры с майской пасхой 1929-го6, но позднее отказался от прямой и жесткой привязки - московская сатаниана не укладывалась в ершалаимский отрезок времени - осталась лишь кардинальная привязка - Пасха и общий финал, наступающий в ночь на воскресение. Но сколько отчаянной иронии в этом временном сопоставлении... пасхальным праздником стал Страшный суд, а крестить Москву "огнем и духом" вместо Спасителя явился Сатана... В этом эмоциональном нервическом соусе собственной же идеи видны колебания Булгакова по отношению к своей мысли.

Ироническое колебание, экзальтированная нервозность чувствуются с первых же строк романа, где снова в мир явился некто и его не узнают на Патриарших новые книжники. Воланд, карающий зло, дьявол, рассказывающий от себя евангелие, то есть сатана-евангелист (!) - все это не могло обойтись без душевных смятений автора и не отразиться на раздраженной атмосфере романа. В нервозности повествования сквозит порой желание освистать сатану.

По мере движения романа к финалу количество роковых совпадений между обреченным Ершалаимом и трагикомической Москвой тревожно нарастает. Евангельская глубина прочитывается уже и на уровне мелких деталей, снова и снова подчеркивается Булгаковым сакральность московской части текста: "рифмуются" балкон прокуратора во Дворце Ирода Великого и балкон клиники ирода Стравинского под Москвой; нельзя не заметить перекличку и двух садов романа в романе - Гефсиманского у стен Ирода Аргиппы в Ершалаиме и Александровского сада у Кремлевской стены. И там и здесь происходит встреча героя с приговором Провидения: в Саду Иешуа начинает свой путь на крест, там же Иуда получает заслуженную кару (кара как свидание с женщиной-смертью). В саду Маргарита, явившись на свидание с мастером (последний раз они сидели на этой скамейке, здесь), узнает от Азазелло, что инфернальный мир реален и что судьба ее решена; перекликаются в романе и два единственных водоема - Патриарший и Соломонов пруд. Первый, на берегу которого литераторы умирают от жажды, по высшему счету не имеет ни капли влаги, а второй - полон крови. "Не водой из Соломонова пруда напою я тогда Ершалаим! Нет, не водою! - восклицает Пилат, - ... а кровью".

Все эти переклички усиливают мотивы конца, смерти, суда и жажды - лейтмотив пекла.

И Москва и Иерусалим исторически возникали вокруг некой центральной опоры. Вокруг Кремля воздвигались одна в другой стены Китай-города, стены Белого города, все это, в свою очередь, вписывалось в земляной вал...

План древнего Иерусалима времен прокуратора Понтия Пилата - это тоже вырастание стен вокруг стен.

Сначала первые стены Давида и Соломона, затем стены Езекии и Манасии - неправильный многоугольник посреди гор Соблазна, Злого Совета и Елеонской; оба города строились свободно, хаотично, без плана, в соответствии с рельефом местности и живой потребностью.

И Иерусалим и Москва - это лабиринты, первый - фарисейский, догматический лабиринт логики вокруг иудейского храма, второй - нетерпимый, аскетический лабиринт духа вокруг православного воинского замка (кремля). В Иерусалиме интеллектуальная броуновская плоть окружила и поглотила храм, в Москве духовная масса "наросла" на замок. В этом смысле строительство главного храма (законченное в 1888 году) было попыткой вывести религиозный центр из бастиона светской власти и сделать его чисто духовным центром России.

На плоскости вечности Ершалаим и Москва это еще и два космических Хаоса - один ветхо-, другой новозаветный - два грандиозных клубка человеческой плазмы, достигших критического состояния. Пришествие Христа (как и пришествие Сатаны) должно было внести в этот хаос гармонию, порядок. Пришествие было тем единственным шансом, какой дало Провидение этой кипящей в грехе Содомогоморре. Требовалось всего лишь узнать пророка (или сатану на Патриарших). Безоговорочное узнавание и было той ничтожной ценой, смехотворным мелким шекелем, какое должно было заплатить человечество за "царство божие" на земле. Но пророки не были узнаны и Содомогоморры пали. (До "эпилога" гибель булгаковской Москвы обозначена дважды: "тьма, пришедшая с запада, накрыла громадный город. Исчезли мосты, дворцы. Все пропало, как будто этого не было на свете". И через несколько страниц: "Маргарита на скаку обернулась и увидела, что сзади нет не только разноцветных башен с разворачивающимся над ними аэропланом, но нет уже давно и самого города, который ушел в землю и оставил по себе только туман") Узнавайте своих пророков! Вот о чем так громко восклицает Евангелие и о чем так страстно молчит Булгаков, и его молчание слышно.

Угадавшие спасутся. Угадавший всю истину мастер слушает Шуберта в своем вечном доме, а Бездомный, у которого Иисус в антирелигиозной поэме "получился ну совершенно как живой", - стал его учеником по отгадыванию истины.

Проклявшие своих пророков города обречены на Страшный суд, причем - вступает Булгаков - не на божий суд, а на суд сатаны 3. Но суд сатаны, нагрянувшего в Москву, в общем-то, не состоялся. Новые ершалаимцы оказались недостойны даже Суда, все обошлось серией хулиганств и пожаров. Может быть, так безотказно сработали на понижение законы иронии? Или, может быть, целью московского вояжа дьявола в столицу мирового атеизма был бал полнолуния в ночь после распятия?. Навряд ли. Великий, бал - поднадоевшая сатане обязанность, которую он выполняет явно нехотя, являясь, на торжество в самом непрезентабельном виде. Нет, единственная цель сатаны - похитить душу праведника. Московский суд сатаны - пролог к грядущему Дню Гнева. Его цель - мастер.

Мастер последний праведник в Новом Ершалаиме, столп, на котором держится небо над городом. "Падет праведник - падет и город сей". Небо обрушит свои камни на крыши и головы. Зальет кипящим огнем Содом, утопит во тьме Гоморру. Как Иешуа Га-Нонри предан на распятие ершалаимскими фарисеями, так и мастер распят московскими княжниками из МАССОЛИТа за пилатчину. Сначала распят, затем убит Азазелло и, наконец, взят на небо Воландом. Все сильней вступает в права тема исхода. К финалу она набирает силу, как луна полнолунности. До этого исход был лишь печальным: рефреном событий: "О боги, яду мне, яду" - и вот наконец наступает катарсис, и черные кони уносят кавалькаду сатаны с Воробьевых гор. Ветхозаветная пасха - праздник в честь исхода евреев из Египта - достигает своей экзальтированной кульминации: Москве наносится смертоносная рана,

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: