Внетекстовое и текстовое пространство и законы их взаимодействия
-Извольте, я готов; но я в такой надежде.
Что дело объяснить дозволите мне прежде.
Княжнин.
Пространственный образ тюрьмы, возникающий в эпиграфе, перекликается с пространственным образом острога, созданном в XIII главе романа.
Тюрьма, острог - «чужое» пространство, враждебно настроенное к человеку. Оно может погубить человека, сломать его. В острог попадает герой романа - Петр Гринев. Строчки эпиграфа " Извольте, я готов; но я в такой надежде. Что дело объяснить дозволите мне прежде" перекликаются со строками главы: "Совесть моя чиста, я суда не боялся".
И в строчках пушкинского эпиграфа, предшествующего главе, и в строках самой главы мы чувствуем надежду на то, что герой не только преодолеет чужое для него пространство и выйдет из него нравственно невредимым, но и сохранит верность отцовскому завету («Береги честь смолоду»).
Эпиграф, таким образом, не только создает определенный эмоциональный настрой (оптимистический), но и выполняет художественную функцию предуведомления читателей о том, что финал трагических событий, развернувшихся на его глазах, для героев романа Петра Гринева и Маши Мироновой должен быть положительным.
Последняя глава романа называется «Суд», а эпиграфом к ней Пушкин взял пословицу:
Мирская молва -Морская волна.
Пословица.
Мирская молва - людские толки, слухи.
В слове этого пушкинского эпиграфа говорит мир с его «шумом и звоном», с его толками, слухами, домыслами. Образ мирской молвы соотносится автором с образом морской волны, которая подхватывает человека и несет его по волнам житейского моря. Эти художественные образы получают конкретное наполнение в главе романа. Одних слов: «Государев кум со своей хозяюшкой», - то есть свидетельства о принадлежности пойманных людей к миру восставших, достаточно Зурину, чтобы, не размышляя, отправить Гринева в острог. Но вот Гринев арестован и приведен на суд. Его уверенность в том, что ему удастся оправдаться, зиждилась на чувстве своей человеческой правоты. Отец Гринева, получив письмо от родственника, в котором тот писал о Петре Гриневе, называет сына «ошельмованным изменником». Приговор ему произносит не только дворянский суд, но и родной отец. Так, людская молва, вторгаясь в частную жизнь человека, «бросает» его в волны житейского моря: выплывет - не выплывет Человеческая судьба Гринева и Маши оказывается в постоянном соприкосновении с «мирской молвой», и жизни и счастью героев грозит смертельная опасность. На что в этом случае могут надеяться герои? На правосудие? На милость?
Маша Миронова просит Екатерину II за Гринева, но приехала она «просить милости, а не правосудия». Императрица, в отличие от Пугачева, не проявляет к Гриневу той милости, о которой просит Марья Ивановна. Истинный правитель, коим в романе является Екатерина II, по мысли Пушкина, творит не произвол («Казнить так, казнить, жаловать так, жаловать»), а правосудие. И Екатерина II приняла решение не прежде, чем внимательно выслушала Марью Ивановну и вникнула в сложную, запутанную историю Гринева, во многом «овеянную мирской молвой».
"Я рада, что могла сдержать вам свое слово и исполнить вашу просьбу. Дело ваше кончено. Я убеждена в невиновности вашего жениха"
Итак, истинного правителя от ложного, по мнению Пушкина, отличает правосудие.
Этой точки зрения придерживается литературовед Г. Красухин.
Но вот, например, Ю. Лотман придерживается иной точки зрения. По мнению Лотмана, Екатерина II как императрица вынуждена осудить Гринева, но как человек она его прощает. Милость, по мысли Лотмана, противопоставлена в романе правосудию - Он утверждает: в борьбе двух сословий, в кровавой войне человечность, милость важнее сословных, политических интересов и любых иных интересов. Для Пушкина, как считает Лотман, правильный путь состоит не в том, чтобы из одного лагеря современности перейти в другой, а в том, чтобы «подняться над «жестоким веком», сохранив в себе гуманность, человеческое достоинство и уважение к живой жизни других людей. Такими он показывает своих героев, которые, имея в душе крепкий нравственный стержень, не поддаются мирской волне, а противостоят ей, умея плыть, не по течению волн житейского моря, а наоборот, против них.
Мне кажется, что правы оба литературоведа, так как Пушкин, как истинный художник, избегает однозначного смысла. Нет правды в категорическом суждении, нет правды без учета чужой, другой правды; истина диалогична. Таким образом, хронотоп эпиграфа в последней главе романа помогает понять авторскую концепцию мира и человека.
Эпиграф звучит как реплика, обращенная ко всему миру. Роман резонирует миру как некое эхо. Это не является только "условностью"
Оно необычайно важно. Ограниченная точка зрения рассказчика, благодаря посредничеству этого эха, является более широкой, общечеловеческой.
Итак, уже в эпиграфах к главам романа художественно воссозданы два мира(дворянский и народный), намечен основной конфликт эпохи. Внетекстовое пространство гармонично сливается с повествовательным миром произведения. Это мир, который представляет собой не простое, а сложное целое (как бы Россия в России). Внетекстовое и текстовое пространство двулики и призваны осуществлять цель исторически значимую - привести в столкновение две силы (дворянство и народ).
Такое взаимодействие внетекстового романного пространства в произведении чрезвычайно значимо. Это художественная находка автора, большая его удача, так как позволяет избежать однозначности в оценке мира и человека, выразить более широкую, общечеловеческую точку зрения на исторические события, участников.
IV Выводы.
Исследуя роман А.С. Пушкина «Капитанская дочка» в свете заявленной темы, я пришла к следующим выводам.
Во - первых, пространственно - временная организация пушкинских эпиграфов к главам романа, а также романа в целом достаточно сложна и многообразна. Она подчинена главной художественной задаче - философскому осмыслению истории, прошлой, настоящей и будущей судьбы человека.
Во - вторых, художественным своеобразием хронотопа в пушкинском романе является гармоничное взаимодействие двух пространств (внетекстового и романного), что позволяет автору глубоко исследовать мир - Вселенную и мир души человеческой и избежать однозначности в их оценке.
В - третьих, в создании пространственно - временных образов у Пушкина участвуют такие формы, как «подтекст» и «сверхтекст». Его роман - это неявный диалог автора и его героев с миром и душой человека, проявляющийся в системе ёмких и выразительных образов. В этом заключается, на мой взгляд, одна из сопоставляющих художественную ценность пушкинского романа.
В - четвертых, писатель глубокой мысли, он назначение свое как творца прежде всего видит в том, чтобы проникнуть в иной, высший мир, постичь Вечность через осознание Прошлого и Настоящего.
А.С.Пушкин глубоко и остро переживал ощущение бытия человека, конфликт Космоса и Хаоса. И эти переживания выражены на языке философского писателя, которому присуще было сознание трагического бытия.
Через сознание Прошлого проникнуть в тайну своего века, своего времени и попытаться заглянуть в Будущее - этой глобальной задаче подчинено создание внетекстового пространства через эпиграфы.
Кроме того, интересен сам характер пушкинских эпиграфов в романе «Капитанская дочка»: это голос мира, которому откликается произведение.
В слове пушкинского эпиграфа говорит с его «шумом и звоном», он звучит свободно и будто бы переплёскивается из эпиграфа в повествовательный мир произведения. В эпиграфах к главам романа звучат голоса эпохи; все силы конфликта, изображенные в романе, представлены также за рамкой их «собственными» голосами в культуре изображаемого прошедшего времени.
Таким образом, эпиграфы образуют реальное обрамление, колоритный исторический фон для более обобщенного и нейтрального повествования, отдаленного от эпохи гриневско - пушкинского повествования. Они образуют ещё одну действительность за краем действительности повествования, воспроизводящую в «подлиннике» её сознание и культуру. В эпиграфах «Капитанской дочки» не автор, а мир говорит за гранью повествования.
Художественные функции эпиграфов романа тоже разнообразны: они выполняют роль предуведомления, философского обобщения, эмоционального фона.
Итак, исследование внероманного текста пушкинского произведения в направлении темы реферата позволяет почувствовать своеобразие авторского мироощущения и мироотношения, отразившееся как в эпиграфах, так и в романе в целом. Это писатель, для которого нет правды без учета чужой, другой правды. Истина, с его точки зрения, всегда диалогична. В страшном, жестоком мире, который он воссоздал в своем романе, для него, писателя и человека, приоритетными оказывается общечеловеческие ценности: милосердие, честь и достоинство, уважение к жизни других людей - словом, то, чего так не хватает нам, живущим в начале XXI века.
И Пушкин через столетия протягивает нам руку помощи, помогая ориентироваться в сложном, противоречивом мире, заставляя нашу мысль биться над решением главной дилеммы - дилеммы добра и зла.
Итак, исследовав источники пушкинских эпиграфов к главам романа "Капитанская дочка", можно сделать вывод о том, что все эпиграфы к главам романа делятся на две группы: частично подлинно заимствованные из поэзии 18 века, частично под них стилизованные и фольклорные эпиграфы. В подборе эпиграфов, которые являются смысловым ключом к пониманию каждой главы, отражено авторское отношение к изображаемым событиям. Пушкину важно было, чтобы имена Сумарокова, Княжнина, Хераскова значились над главами, определенным образом ориентируя читателей. Эти поэты в своих произведениях прославляли высокое служение отчизне, верность долгу и дворянской чести.
Большая часть эпиграфов заимствована из народного творчества. Фольклорные эпиграфы отражают исторический, социальный, нравственный опыт народа, его быт, интересы, воззрения, идеалы, его мудрость, подчеркивают высокие нравственные устои народной жизни. Таким образом, внетекстовое пространство романа неоднородно. Это два мира: дворянский и народный. Это миры - антиподы. Так, уже в пределах внетекстового пространства выражена антитеза " народ - дворяне ", которая станет определяющей в повествовательном мире произведения.
3. Пространственно - временные образы в эпиграфах к главам романа, их художественные функции.
Эпиграфы к главам романа делятся на две группы: цитаты из поэзии 18 века и строки из народных песен и пословицы. Такой подбор эпиграфов и такое их разделение не случайно. Эпиграфы к главам образуют здесь целую систему. В них звучат голоса эпохи, и все силы конфликтов, изображенные в романе, представлены также за рамкой их "собственными" голосами.
Так, первой главе романа "Сержант гвардии" предпослан эпиграф: “Был бы гвардии он завтра ж капитан...”, взятые из комедии Я. Б Княжнина “Хвастун”. Для читателей, современников Пушкина, эпиграф из комедии Княжнина говорил о многом. Строчки этого эпиграфа переносили их в другой мир - в эпоху царствования Екатерины II.
Княжнин в своей комедии воссоздал атмосферу екатерининского царствования, когда в гвардейские полки принимали сыновей наиболее богатых и именитых дворян. Это были привилегированные полки. Служба в гвардии давала возможность быстрее и успешнее сделать военную карьеру. Естественно, что дворяне всячески пытались устроить своих сыновей в гвардию.
В комедии Княжнина “Хвастун” столкнулись два различных мировосприятия, люди, занимающие принципиально противоположные жизненные позиции, имеющие разные житейские установки. Так, в уста Верхолета автор вкладывает общераспространенное утверждение о том, что успешно складывающаяся карьера в гвардии - в верх житейского благополучия; служба же в армии - величайшее несчастье, невезение и большая неудача. Другой герой комедии Честон считает, что служба в армии - необходимая для его сына школа жизни и воинской доблести, а служба в гвардии небезопасна и небезвредна для воспитания и становления молодого русского дворянина.
Художественное пространство этого пушкинского эпиграфа составляют два мира, которые мы можем условно обозначить как “внешний мир” и “мир внутренний”. Внешнее пространство - это Россия эпохи екатерининского правления, это универсум, человечество со всеми его нуждами и потребностями в полном объеме. Этому внешнему пространству соответствует внутреннее пространство - гвардия, армия. Кому-то суждено занять первое пространство, а кому-то - второе. С чем это связано? Наверное, с личностью человека, с его духовным и нравственным потенциалом, с его внутренним миром. Внутренний мир героя - это тоже своеобразное пространство, составляющее неотъемлемую часть внешнего пространства, но отдаленного от него своими границами и определенными законами существования в пределах данных границ
Эпиграфом ко второй главе романа "Вожатый" является слегка изменная цитата из рекрутской песни "Породила меня матушка ": Сторона ль моя, сторонушка.
Сторона незнакомая!
Что не сам ли я на тебя зашел,
Что не добрый ли да меня конь завез.
Завезла меня, доброго молодца.
Прытость, быстрость молодецкая.
Старинная песня.
В рукописи второй главы этому эпиграфу предшествовал другой: “Где же Вожатый? Едем!”, взятый из стихотворения Жуковского <Желание” (1811).
Почему же Пушкин предпочел последний вариант эпиграфа первому? Какова художественная функция эпиграфа, взятого из народной песни?
Пушкин здесь использует реалистический способ расширения границ внешнего пространства. Из дворянской екатерининской России мы попадаем в Россию “незнакомую”, в которой без вожатого не обойтись.
Для кого эта Россия - “сторона незнакомая”? Кому в ней без вожатого дороги не найти? Эти вопросы заданы самим эпиграфом, а ответ на них мы получаем, уже читая вторую главу романа.
Эпиграф к главе соотносит героев - Гринева и вожатого - с пространством, где оба попадают во власть стихии - буран.
Гринев, увидев Пугачева в степи, спрашивает его:
- Послушай, мужичок, знаешь ли ты эту сторону?
- Сторона мне знакомая, - отвечал дорожный.
Пушкин, слегка изменяя строку песни, продолжая ее образ, как бы спорит с ней: степь не чужбина для Пугачева.
Эпиграф к главе, во-первых, создает эмоциональный настрой: предощущение чего-то трагического, непоправимого. Во-вторых, эпиграф воссоздает действительность за краем действительности повествования, воспроизводит “в подлиннике” ее сознание и культуру, "стиль эпохи". Это внетекстовое пространство весьма неоднородно, в нем можно выделить два микромира: мир дворян и мир народа. И если в первом эпиграфе звучали голоса дворянской России, то во втором мы слышим голос народный и ощущаем мощь этого голоса 'Этот голос - символ народный России, которая говорит на другом языке, лишь ей понятном.
Да, такая Россия для молодого Петруши Гринева - “сторона незнакомая”, ему в ней без вожатого, без помощника не обойтись.
Итак, уже в эпиграфе автор, используя метафорический тип построения пространства, создает образ России, незнакомой, чужой, в которой трудно найти правильную дорогу.
Внетекстовое пространство легко переходит в повествовательный мир произведения, мир, созданный во второй главе романа.
Ключевым образом этой главы является образ бурана. Это образ, сочетающий в себе и пространственное, и временное значение.
Н.Н. Петрунина пишет, что у Пушкина “картина бурана органически вплетается в облик края, где разворачивается действие”, “однажды определившаяся тональность рассказа (достоверного, осязаемого, конкретного, насыщенного приметами страны и быта) распространяется и на описание метель”.
Пушкин изображает буран в соотношении с человеком, развертывания картины бурана включено в повествование о движении героев по степи.
Автор использует здесь метафорический тик построения хропотопа не случайно.
Буран, метель - это космический враг, который вовлекает в свое бесприютное российское пространство и дворянина Гринева, и предводителя народного восстания Пугачева.
Важную роль играет художественная деталь - “белое облачко”. Всего одна детал, но как она выразительна! Деталь у Пушкина самодостаточна, автономна, очень значима. Она призвана создать ощущение ясного, понятного мира, “своего” пространства, в котором герой чувствует себя в безопасности: “Не вижу ничего, кроме белой степи и ясного неба ...” Это белое и ясное пространство - полотно жизни, на котором возникнут следы Гринева. Он сам пока что белое и ясное пространство. Петрушка Гринев покинул родительский дом - символ тепла, уюта, понимания, где границей, охраняющей человека, являются двери, стены. Он нарушил границу своего микроклимата, а это всегда чревато.
Не случайно у Пушкина это "белое облачко"- предвестник бурана, ведь вслед за ним возникает метафорический образ “печальных пустынь”, покрытых снегом, - символ вечного, адского холода, в котором легко можно выморозить душу, потерять нравственные ориентиры.
Образ бурана как символа вечного хаоса Пушкин создает, используя прием градации: “Ветер между тем час от часу становился сильнее. Облачко обратилось в белую тучку, которая постепенно облегало небо. Пошел мелкий снег - и вдруг повалил хлопьями; в одно мгновенье темное небо смешалось со снежным морем”. Постепенность заменяется внезапностью, быстротой. В эту мутную круговерть бурана (мира хаоса) попадают герои романа.
Из белого и ясного пространства возникает что-то черное и незнакомое, что возникло из смешения стихий: или волк, или человек.
Мне кажется, что буран у Пушкина, как властная стихия, несущая в них “мрак и вихрь”, - это еще и пограничное пространство между микрокосмосом (это и есть сам человек) и обтекающим его жизнь великим Космосом. Это, на мой взгляд, самый напряженный, конфликтный, чреватый внезапными встречами и неожиданными поворотами судьбы участок художественного пространства в романе. Ведь именно это символическое буранное пространство привело в соприкосновение русского офицера, дворянина Петра Гринева и предводителя народного восстания Пугачева.
Метафорический тип построения хронотопа встречи здесь неслучаен. Хронотоп встречи выполняет важную художественную функцию: он преломляет в себе духовные движения героя, становясь косвенной оценкой того нравственного выбора, который вынужден будет сделать Гринев как человек и как офицер-дворянин, выбора, который будет сопряжен с глубокими внутренними противоречиями в душе героя.
Из буранной степи вышел к Гриневу его вожатый (Пугачев). Он уже стоит на твердой дороге, по которой поведет Петрушу в сторону ему, Пугачеву, знакомую - в стихию народного бунта.
Таким образом, хронотоп эпиграфа и второй главы романа представляет собой своеобразный микромир, “вселенную в миниатюре” И микромир этот представляет собой не простое, а сложное целое ("как бы Россия в России"). Это пространство двулико и призвано осуществить цель, исторически значимую” - привести в столкновение две силы России - дворянство и народ.
Эпиграф ко 2 главе романа не только создает эмоциональный фон, на котором будет развиваться события романа, но выполняет роль философского обобщения: здесь, на романном пространстве столкнутся два мира, люди, исповедующие разные идеалы, даже говорящие по-разному, столкнутся две России, Пока эпиграфы к роману помогают наметить этот основной конфликт эпохи.
Третья глава романа называется “Крепость”. Этой главе предпосланы два эпиграфа:
Мы в фортеции живем,
Хлеб едим и воду пьем:
А как лютые враги
Придут к ним на пироги,
Зададим гостям пирушку:
Зарядим картечью пушку.
Солдатская песня.
Старинные люди мой батюшка.
Недоросль.
Оба эти эпиграфа служат как бы экспозицией дальнейшего повествования. Если первый из них точно определяет место действия, то второй возвращает нас к фонвизинским реминисценциям, которые преобладали в первой главе. Таким образом, Пушкин намекает на некоторое сходство между семействами Гриневых и Мироновых. Несмотря на различие их социального происхождения (капитан Миронов офицер, следовательно, дворянин, но не по происхождению, а по выслуге), и Андрей Петрович, и Иван Кузьмич - это люди, которые чтят патриархальные нравы, для них понятия долга и чести превыше всего.
Оба эпиграфа воссоздают мир простых добрых людей, в основе мировосприятия которых находятся патриархальные нравы (“старинные люди”). Это мир, в котором люди живут в гармонии с собой и своей совестью. Чувство долга, честь и достоинство - вот их “духовный капитал”. На этих людях держится Россия, это они по зову сердца и совести будут защищать ее в трудный для нее, трагический момент (“как лютые враги придут” - “зарядим картечью пушку”).
Граница, отделяющая эти эпиграфы от главы, очень ослаблена и открыта; внетекстовой мир, созданный в эпиграфах, свободно вторгается в повествовательный мир, образуя целостную картину художественного мира произведения.
Петруша Гринев, чем дольше живет в Белогорской крепости, тем сильнее привязывается к семье капитана Миронова, открывая для себя ранее не замеченную красоту этих простых добрых людей, испытывая радость от общения с ними: “Другого общества не было, но я другого и не желал”. Не военная служба, не смотры и награды его идеал, а беседы с милыми простыми людьми, занятия литературой, любовные переживания - вот сфера его жизни.
В основе эпиграфов к первым трем главам и самих этих глав лежит мифологема пути: сначала герой отправляется в путь (путь своего нравственного взросления), получая от отца наказ “беречь честь смолоду”, потом он сбивается с правильной дороги, попадая в “сторону незнакомую”, из-за страшного бурана, но выходит из него нравственно невредимым, обретая счастье в Белогорской крепости, возвысившись до жизни влюбленного и поэта. Ему открывается мир иной.
Таким образом, в романе частная жизнь вырастает до символа идеально устроенного мироздания. Дома в высшем значении этого слова. Пространственные образы, созданные за пределом текста (в эпиграфах к третьей главе) и повествовательном тексте третьей главы, сливается в единый образ России - Дома, в котором возможно обретение счастья, внешней и внутренней гармонии.
Внешнее пространство, созданное в предыдущей главе (бунт как выражение хаотического начала в мире), расширяется, таким образом, до Космоса - идеально устроенного мироздания.
В. Шкловский отмечает еще одну художественную функцию эпиграфа к третьей главе “Старинные люди, мой батюшка”, взятого из комедии Д. И. Фонвизина. Слова эти принадлежат Простаковой. А чем был образ Простаковой в эпоху Пушкина? Для современников поэта Простакова - жестокая, грубая, необразованная, ограниченная женщина.
Василиса Егоровна, комендантша, пославши поручика рассудить городового солдата с бабой, снабдила его такой инструкцией: “Разбери, кто прав. кто виноват, да обоих и накажи”. Узнав о приезде Гринева, Василиса Егоровна говорит: “Отведи Петра Андреича к Семену Кузову. Он, мошенник, лошадь свою пустил ко мне в огород” Вне всякого сомнения, в Василисе Егоровне так и проглядывает фонвизинская Простакова. И, наверное, прав Шкловский, что считает, что Пушкин дает точную характеристику своих героев и для него комендантша, хотя и храбро умирающая, “не то, что мы называем положительным типом”. Пушкин видит в ней и простаковские элементы. Нельзя не согласиться со Шкловским в том, что в данном случае эпиграф служит “уточнением идеологической характеристики ”.
Эпиграф к четвертой главе романа взят из комедии Я.Б Княжнина “Чудаки”:
Ин изволь, и стань же в позитуру.
Посмотришь, проколю как я твою фигуру!
Княжнин.
Комедиограф изображает в комическом плане дуэль на кортиках двух слуг. Этот эпиграф соотносится с рассказом капитанши о дуэли Гринева и Швабрина. Таким образом, эпиграф, связанный с Гриневым и Швабриным, как считает Шкловский, дан снижающим.
Мне кажется, что художественный образ дуэли, созданный в эпиграфе к четвертой главе и в самой главе романа, имеет пространственное значение.
Дуэльное пространство - это “чужое” для героя пространство. Он покидает пределы “микрокосмоса” (“своего я”), значит, нарушает границу, охраняющую его Переход в “чужое” пространство означает абсолютный разрыв героя с другими пространственными мирами: и с миром хаоса, и с миром космоса, означает удаление от центра “своего” мира. А в “чужом” пространстве защитные силы, ценности, святыни утрачивают свое благое воздействие, и герой может погибнуть. Но у Пушкина Гринев не только не погибает, но и преодолевает это “чужое”, опасное для него пространство нравственно обновленным человеком, сохранившим честь и достоинство.
Наверное, магическую роль сыграли слова, произнесенные отцом Гринева в начале его пути: “Береги платье снову, а честь смолоду”. Они прочно вошли в сознание молодого Гринева и стали своеобразным оберегом для Петруши.
Эпиграфы к главам (об этом уже можно скупать) образуют действительно целую систему. В них звучат голоса эпохи, которые сливаются с голосами пушкинских героев, становясь их “собственными”, из-за текста эпиграф легко переходит в авторский текст.
К главе пятой “Любовь” даны два эпиграфа, оба взятые из народных песен. Вот они:
Ах ты,девка,девка красная!
Не ходи,девка,молода замуж;
Ты спроси,девка, отца, матери
Отца ,матери, роду-племени;
Накопи, девка, ума-разума.
Ума-разума, приданова.
Песня народная.
Буде лучше меня наидешь,позабудешь.
Если хуже меня найдешь, вспомянешь.
То же.
Эти эпиграфы художественно воссоздают мир народа. В слове этих пушкинских эпиграфов звучат народные голоса, выражающие народные представления о жизни, о счастье, о замужестве, о судьбе невесты. Эти голоса как бы сливаются с авторским голосом его героев, проявляя близость точки зрения автора и его героев к народным представлениям о счастье, о любви, о замужестве.
Счастливый мир, в котором герой обретает душевный покой, радость жизни, оказывается удивительно хрупким. Отец Гринева отказывает ему в благословении. Но Гринев - человек чести, он не может нарушить обещание, данное Маше и ее родителям. Он согласен венчаться без благословения отца.
Маша освобождает Гринева от данного слова, потому что родители жениха против их брака. Решение Маши дано в одной фразе. Во втором эпиграфе этот мотив развернут психологически: девушка, отпуская любимого, думает о его судьбе, о его счастье, о том, будет ли он ее вспоминать.
Итак, художественная функция эпиграфов, предпосланных пятой главе, заключается в том, что “внешняя ” точка зрения эпиграфов соответствует авторской и не только не противоречит точке зрения пушкинских героев, а наоборот, становится их “собственной”.
VI глава романа называется “Пугачевщина”. В качестве эпиграфа Пушкин использует первые две строки исторической песни, в которой дается народная версия героического взятия Казани. Вот этот эпиграф:
Вы, молодые ребята, послушайте,
Что мы, старые старики, будем сказывать.
Песня.
Художественная функция этого эпиграфа заключается в подчеркивании народной памяти о знаменитейшем в истории России событии. Оттого это событие именуется так, как назвал восстание народ, - “пугачевщина”. Автор романа, как бы, анализируя прошлое, приглашает своих современников, “молодых ребяг” прислушаться к этому прошлому не только для того, чтобы понять настоящее, но и, по возможности, подумать о будущем.
В. Шкловский считает, что все эпиграфы, относящиеся к Пугачеву, взяты из таких стихотворений, в которых строчкой позже или строчкой раньше упоминается слово “российский царь”. На основании этого Шкловский считает, что образ Пугачева в сознании Пушкина ассоциировался с образом Ивана Грозного (строчки эпиграфа взяты из песни о взятии Казани Иваном Грозным).
Эпиграф к седьмой главе романа взят из песни о казни стрелецкого атамана- Вот этот эпиграф:
Голова моя, головушка
Голова послуживая!
Послужила моя головушка
Ровно тридцать лет и три года.
Ах, не выслужила головушки
Ни корысти себе, ни радости.
Как ни слова себе доброго
И ни рангу себе высокого:
Только выслужила головушка
Два высокие столбика,
Перекладинку кленовую,
Еще петельку шелковую.
Народная песня.
Эпиграф, во-первых, создает эмоциональный настрой: ощущение ужаса, тоски, одиночества перед надвигающимся Неведомым. Кроме того, он выполняет художественную функцию предуведомления, подготавливая чигателя к восприятию стремительно развивающихся в романе событий, таинственных и странных.
Художественный образ “двух столбиков с кленовой перекладинкой”, возникающий в эпиграфе, имеет пространственное значение. Он “переносит” как бы читателя в холодное, бесприютное российское пространство, в котором “дороги нет, и мгла кругом”. Оно, это пространство, не просто опасно, а гибельно для человека. Наиболее подходящий интерьер для него поэтому - “два столбика с кленовой перекладинкой”. Вот посмертное пространство, которого достоин человек, честно прослуживший “тридцать лет и три года”.
Страшный мир, полный трагизма, воссозданный в эпиграфе, находит отражение в повествовательном тексте седьмой главы