Адресаты любовной лирики С. Есенина
Школу Дункан открыли на Пречистенке, в особняке балерины Балашовой. Шефство над ней взял Н. Подвойский. На фоне голода и нищеты России 20-х годов роскошный быт - «Айседора Дункан снабжается продовольствием прямо из Кремля» - обрастал легендами.
Первыми ученицами Айседоры были девочки с косичками и постриженные под гребёнку в старых вылинявших платьицах и стоптанных туфельках. Они робко переступали порог богатого дома.
«- Дети, говорила она с материнской нежностью, Я не собираюсь учить вас танцам. Я просто хочу научить вас летать, как птицы, гнуться, как молодые деревца под ветром, радоваться, как радуется майским утром бабочка, дышать свободно, как облака, прыгать легко и бесшумно, как серая кошка…
Когда Айседору спрашивали, у кого она сама училась танцевать, она отвечала: «У Терпсихоры! Я танцевала с того момента, как научилась стоять на ногах».[11, С. 29]
На одном из приёмов, организованных в её честь, Айседора Дункан познакомилась с Сергеем Есениным. «В первом часу ночи приехала Дункан,- вспоминал Мариенгоф, - Красный; мягкими складками льющийся хитон, красные, с отблеском меди, волосы; большое тело, ступающее легко и мягко. Она обвела комнату глазами, похожими на блюдца из синего фаянса, и остановила их на Есенине. Маленький, нежный рот ему улыбался. Изадора легла на диван, а Есенин у её ног. Она окунула руку в его кудри и сказала: «Solotaia golova!». Потом, поцеловала его в губы: “Angel!”… Поцеловала ещё раз и сказала : “Tschort”. В четвёртом часу утра Изадора и Есенин уехали» - это одна из версий их знакомства. [11, С. 28]
Есенин переезжает в особняк на Пречистенке. С этого времени особняк Дункан становится главным прибежищем поэтов-имажинистов. Позже, Айседора скажет, что три года проведённые в России, не смотря на все невзгоды, были счастливейшими в её жизни…
«Роман был ураганный и столь же короткий, как идеалистический коммунизм Дункан».[30, С. 152] До встречи с поэтом Айседора пережила трагедию. Двое её маленьких детей погибли в автомобильной катастрофе. Это была её незаживающая рана… И Айседора отдавала Есенину не только женские, но и материнские чувства. Она говорила, что Есенин напоминает ей умершего сына.
Именно материнской ласки ему не хватало, и он искал её во всех встреченных женщинах. Не случайно, все они были старше его. Разница в возрасте с Дункан была самой значительной – 18 лет. Есенину – 26, Айседоре – 43. Есенин звал её Изадора на ирландский манер, как называла она сама себя.
Танцы Айседоры сводили Есенина с ума. Особенно с шарфом. Без конца он просил её танцевать для своих друзей. «Замечательно она с шарфом танцует!» - говорил Есенин поэту Георгию Иванову.
12 апреля 1922 года в Париже умерла мать Айседоры Дункан. Танцовщица решила уехать из России на время. К этому её вынудило безнадёжное финансовое положение школы. Советское правительство перестало субсидировать школу. Нечем было платить за отопление. Айседора решается отправиться в турне по Европе с группой лучших учениц. Она приглашает Есенина и хочет подарить ему весь мир: Англию, германию, Америку, Францию, Италию. Айседора надеется, что участие первого поэта России, как она везде будет аттестовывать Есенина, привлечёт к её гастролям внимание мировой прессы.
Чтобы ускорить оформление документов, они решили зарегистрировать свой брак. Это произошло в Москве 2 мая 1922 года. 10 мая они вылетели в берлин. Новость о том, что Есенин и Айседора Дункан сочетались законным браком, переданная прессой на весь мир, ошеломила многих. Все выступления встречи знаменитой пары широко освещались в газетах, обрастали слухами.
Но Есенин оказался плохим туристом. Его совершенно не интересовали достопримечательности европейских городов. Есенин проехал по всей Европе и Америке будто слепой, ничего не желая знать и видеть.
Но что интересовало жадно – это судьбы соотечественников, оказавшихся после революции на чужом берегу – без родины.
Есенина захотел увидеть живший тогда в берлине Горький. Он просит Алексея Толстого: «Зовите меня на Есенина. Интересует меня этот поэт». Встреча произошла в пансионе Фишера где Толстые снимали меблированные комнаты. Есенин приехал с Айседорой. Она танцевала в тесной комнате и, закончив танец, опустилась на колени перед Есениным. И, может быть, именно в этот момент родились строки: «Что ты смотришь синими брызгами?..»
Есенин и Дункан возвратились в Россию в 1923 году в августе (поездка заняла 15 месяцев), а осенью разошлись.
Брак с Айседорой распался. Сделав несколько безуспешных попыток вернуть Есенина, Дункан уехала из России. Дни Есенина были уже сочтены. Москва, Ленинград, гостиница «Англетер» - где они с Айседорой провели медовый месяц.
После смерти Есенина, Айседора прожила всего два года. Её смерть в Ницце в 1927 году очень похожа на самоубийство – она погибла задушенная собственным шарфом, конец которого ветром, на ходу попал в колесо. Юрий Анненков назвал её смерть таинственной предопределённостью.
Поэт Георгий Иванов при известии о гибели Айседоры записал в дневнике: «Да. Бывают странными пророками поэты иногда… Как не согласиться – бывают…»
И разве не пророчество – эти стихи, написанные Есениным в берлине 1923 году:
«…В роковом размахе
этих рук роковая беда…»
Есенин и Айседора, любовь и разрыв – и почти одновременная смерть.
«Не гляди на её запястья
И с плечей её льющийся шёлк.
Я искал в этой женщине счастья
А нечаянно гибель нашёл…»
[«Пой же, пой. На проклятой гитаре»1922 С.130]
Результатом знакомства Есенина с А. Дункан и их путешествия по Европе стал цикл «Москва кабацкая». Можно взять из него любое стихотворение, например «Сыпь, гармоника. Скука… скука…». В нём сразу ощущается резкая смена интонаций, словаря, самого стиля обращения к женщине (не говоря уже о создаваемом женском образе), всей структуры и мелодии стиха:
Сыпь, гармоника… Скука… Скука…
Гармонист пальцы льёт волной.
Пей со мнойю, паршивая сука,
Пей со мной.
Излюбили тебя, измызгали –
Невтерпёж.
Что ж ты смотришь так синими брызгами?
Иль в морду хошь?
Как будто перед нами строки другого поэта. Дергающийся ритм, речитативный язык, вульгарная лексика, озлобленный цинизм – всё это ничем не напоминает той нежности, поэтичности, временами даже сказочности, которые звучали в его прежних стихах о любви. Здесь любовь попрана, низведена до плотского чувства, женщина обезображена, сам герой деморализован, и его прерываемая буйством тоска лишь в самом конце сменяется ноткой жалостливого раскаяния. («Дорогая, я плачу, прости… прости…»).
Едва ли, однако, все содержащиеся в стихотворении выпады, вся потрясающая его эскапада грубости и цинизма должны приниматься в своём прямом и единственном смысле. Невольно напрашивается мысль об известной нарочитости, демонстративности изображаемой поэтом картины (и употребляемой им лексики), о том, что он как бы выставляет на показ всю мерзость кабацкого омута, в которую он погрузился и который его ничуть не радует., не утешает, а наоборот – тяготит . недаром в самом первом стихотворении цикла («Да! Теперь решено, без возврата…») это пристанище названо «логовом жутким», во втором («Снова пьют здесь, дерутся и плачут…») оно «чадит мертвячиной», а о развесёлых её обитателях сказано: «Бесшабашность им гнилью дана».
В этом логове, как показывает поэт и в других стихотворениях, нет места человеческой радости, нет и надежды на счастье. Любовь здесь не праздник сердца, она приносит человеку гибель, она губит его, словно чума:
Не гляди на её запястья
И с плечей её льющийся шёлк.
Я искал в этой женщине счастья,
А нечаянно гибель нашёл.
Я не знал, что любовь – зараза,
Я не знал, что любовь – чума.
Подошла и прищуренным глазом
Хулигана свела с ума.
[«Пой же, пой. На проклятой гитаре»1922 С.130]
Так бы и потонуло это всё в пьяном угаре, в дикой музыке грубых страстей и жестоких оскорблений, если бы не прорывы у чистой душевности, не пронзительные нотки раскаяния, которые слышаться почти в каждом из звеньев «кабацкого» цикла.
Пора расстаться с озорной
И непокорною отвагой.
Уж сердце напилось иной,
Кровь отрезвляющею брагой.
[«Пускай ты выпита другим…»1923 С. 143]
Один из выдающихся современников поэта, Дмитрий Фурманов, писал: «”Москва кабацкая” веет ужасом, но пафос тут неподдельный и лиризм».[24]
О каком пафосе и лиризме здесь идёт речь? О трагическом пафосе переживаний, связанных с ощущением кривизны и порочности избранного пути, с погружением в омут, из которого вырваться не так-то легко. Это трагическое чувство в сочетании с природной задушевностью,с исповедальной откровенностью, с неоценимым богатством таящихся в сердце «снов золотых» и рождает ни с чем не сравнимый, чисто есенинский лиризм.
6. Августа Леонидовна Миклашевская
Даже на минуту невозможно себе представить, что в лирике Сергея Есенина отсутствуют такие её шедевры, как «Заметался пожар голубой…», «Ты такая ж простая, как все…» «Пускай ты выпита другим…», «Дорогая, сядем рядом…», «Мне грустно на тебя смотреть…», «Ты прохладой меня не мучай…», «Вечер чёрные брови насопил…». Между тем, этих знаменитых и любимейших в народе стихотворений не было бы, если бы не случилась встреча поэта с ещё одной женщиной – Августой Леонидовной Миклашевской (1891 -1977). Этот любовный роман – наиболее романтический и возвышенный в жизни Есенина. Ни одной возлюбленной он прежде так не поклонялся, ни одна другая не пробудила в его душе особенную творческую струю, которая выплеснулась вдруг неожиданным и для него самого целым поэтическим циклом под общим заглавием «Любовь хулигана», сложившийся у Есенина к концу 1923 года. Исходные мотивы этого цикла – сожаление о растраченных днях, отречение от кабацкого прошлого, очищение через любовь. Он клялся и обещал этой женщине то, что никогда и никому не обещал:
Я б навеки забыл кабаки
И стихи бы писать забросил,
Только б тонкой касаться руки
И волос твоих цветом в осень.
Я б навеки пошёл за тобой
Хоть в свои, хоть в чужие дали…
В первый раз я запел про любовь,
В первый раз отрекаюсь скандалить.
[«Заметался пожар голубой…» С. 141]
Поэт осуждает то, что было не любовью, а дурной страстью, похмельным бредом, безоглядной бессмысленной лихостью. Он призывает на помощь любовь возвышенную, чистую, которая рождает «слова самых нежных и кротких песен», которая воспитывает человека в преданности и постоянстве.
Чувство не было мгновенным и спонтанным. Когда их знакомили при случайной встрече на Тверской в конце лета 1923-го, Есенин едва взглянул на Августу Леонидовну. Правда, и состояние духа его не соответствовало этому моменту «Он шёл быстро, бледный, сосредоточенный… Сказал: «Иду мыть голову. Вызывают в Кремль». Разглядел и оценил её он чуть позже, встретив в своей бывшей квартире в Богословском переулке, где Мариенгоф проживал теперь с Никритиной. Как и Никритина, Миклашевская была актрисой Московского Камерного театра под руководством Таирова. Театр тогда уехал на длительные зарубежные гастроли, а они остались в Москве: Никритина потому, что Таиров не согласился взять ещё визу и на Мариенгофа , а Миклашевская не пожелала расставаться надолго со своим маленьким ещё сыном от первого (распавшегося) брака. Актрис объединило такое положение, сдружили поиски и репетиции новой театральной работы.
Как развивался этот роман? «В один из вечеров, - вспоминала много лет спустя Августа Леонидовна, - Есенин повёз меня в мастерскую Коненкова. Обратно шли пешком. Долго бродили по Москве. Он был счастлив, что вернулся домой, в Россию. Радовался всему, как ребёнок. Трогал руками дома, деревья… Уверял, что все, даже небо и луна, другие, чем там, у них. Рассказывал, как ему трудно было за границей. И вот наконец он всё-таки удрал! Он - в Москве.
Целый месяц мы встречались ежедневно. Очень много бродили по Москве, ездили за город и там подолгу гуляли. Была ранняя золотая осень. Под ногами шуршали желтые листья…
- Я с вами, как гимназист… - тихо, с удивлением говорил мне Есенин и улыбался.
Часто встречались в кафе поэтов «Стойло Пегаса» на Тверской, сидели вдвоём, тихо разговаривали. Есенин трезвый был очень застенчив. На людях он почти никогда не ел. Прятал руки, они казались ему некрасивыми.
Много говорилось о его грубости с женщинами. Но я ни разу не почувствовала и намёка на грубость».[56, С. 13]
Была нежность, огромная, всеохватывающая. Были букетики, букеты и даже корзины цветов. Были пронзительные стихи, была готовность соединиться с ней навсегда. И это бы непременно случилось, если бы любящее сердце Августы пересилило её тревожный ум, если бы первый её семейный опыт не был горек, если бы жизнь её была чуточку полегче. Это бы непременно случилось, если бы поэт мог владеть собой в любом состоянии, если бы он мог ждать и надеяться немного дольше и увереннее.
«Есенин позвонил мне и с журналом (в котором было напечатано первое посвящённое А. Л. Миклашевской стихотворение) ждал меня в кафе.
Я опоздала на час, задержалась на работе. Когда я пришла, он впервые при мне был нетрезв. И впервые при мне был скандал.
Есенин торжественно подал мне журнал. Мы сели. За соседним столом что-то громко сказали по поводу нас. Поэт вскочил. Человек в кожаной куртке схватился за наган. К удовольствию окружающих, начался скандал…
Казалось, с каждым выкриком Есенин всё больше пьянел. Вдруг появилась сестра его Катя. Мы обе взяли его за руки. Он посмотрел нам в глаза и улыбнулся. Мы увезли его и уложили в постель. Я была очень расстроена. Да что там! Есенин спал, а я сидела над ним и плакала.
- Эх вы, гимназистка! Вообразили, что сможете его переделать! Это ему не нужно! Я понимала, что переделывать его не нужно! Просто надо помочь ему быть самим собой. Я не могла этого сделать. Слишком много времени приходилось тратить, чтобы заработать на жизнь своего семейства.
О моих затруднениях Есенин ничего не знал. Я зарабатывала концертами»[31, №9 С. 20].
И это правда. Августа Леонидовна ради мало-мальского заработка (а по тем временам и просто дополнительного продуктового пайка) выступала с чтением, декламацией, отрывками из пьес на любых утренниках и вечерах, в любых концертах, на любых сценах. Более того, драматическая актриса, она порой соглашались и на танцевально-акробатические номера, выходила на сцену в розовой балетной пачке. (Однажды в таком виде её случайно увидел В. Маяковский, и она чуть со стыда не сгорела, едва дотанцевала до конца и тут же расторгла соглашение.) Есенина же Августа приглашала лишь на серьёзные свои работы (премьера в театре «Острые углы» - инсценировка рассказа О. Генри «Кабачок и роза», репетиции в театре сатиры). Правда и то, что её пугало поведение поэта в нетрезвом виде. Но ведь немногим позже она убедилась, что Есенин готов был подчиниться ей в этом. И где? На собственном дне рождения!
Это всем понравилось, а больше всего самому Есенину: «Он остался трезвым и очень охотно помогал мне незаметно выливать вино»[56, С13].
Не так уж боялась Августа Леонидовна и скандалов. И не уехала со встречи Нового года (1924), когда посреди ночи в актёрскую компанию заявилась Дункан, уже «прослышавшая» о помолвке Есенина с Миклашевской в узком кругу в кафе «Стойло Пегаса» и жаждавшая посмотреть и унизить опасную соперницу: «Я впервые увидела Дункан близко. Это была очень крупная женщина, хорошо сохранившаяся. Я, сама высокая, смотрела на неё снизу вверх. Своим неестественным, театральным видом она поразила меня. На ней был прозрачный бледно-зелёный хитон с золотыми кружевами, опоясанный золотым шнуром с золотыми кистями, на ногах – золотые сандалии и кружевные чулки. На голове – зелёная чалма с разноцветными камнями. На плечах – не то плащ, не то ротонда, бархатная, зелёная. Не женщина, а какой-то театральный король.
Она смотрела на меня и говорила:
- Есенин в больнице, вы должны носить ему фрукты, цветы!.. – И вдруг сорвала с головы чалму. – Произвела впечатление на Миклашевскую – теперь можно бросить!.. – И чалма полетела в угол.
После этого она стала проще, оживлённее. На неё нельзя было обижаться: так она была обаятельна.
- Вся Европа знайт, что Есенин был мой муш, и вдруг – первый раз запел про любоф – вам, нет, это мне! Там есть плохой стихотворень: «Ты такая ж простая, как все…» Это вам!
Болтала она много, пересыпая французские фразы русскими словами и наоборот».[31 №9 С.20]
Миклашевская не вспыхнула, не вспылила и выиграла эту женскую микродуэль: «Уже давно пора было идти домой, но Дункан не хотела уходить. Стало светать. Потушили электричество. Серый, тусклый свет всё изменил. Айседора сидела согнувшаяся, постаревшая и очень жалкая:
- Я не хочу уходить, мне некуда уходить… У меня никого нет… Я одна…»[31,№9 С. 20]
Fвгуста была не одна. Она была с сыном. И постоянной близости с ней хотел знаменитый поэт Сергей Есенин. Почему же она не спешила и опасалась отдать ему свою руку всецело и навсегда? Кое о чём мы уже знаем, о многом же другом Миклашевская в своих воспоминаниях попросту умолчала. Может быть, и хотела утаить, а может, посчитала излишним: внимательный читатель догадается и так, по самим стихам Есенина, ей посвящённым, ею навеянным.
Как не понять, что она ему постоянно твердила поначалу (проверяя его чувства?), что ему нужна не такая, как она, не актриса, а простая хорошая женщина. Ведь потому-то поэт, продолжая объясняться в любви и не споря с ней, уверял:
Ты такая ж простая, как все,
Как сто тысяч других в России.
Знаешь ты одинокий рассвет,
Знаешь холод осени синий.
[«Ты такая ж простая, как все…» С. 142 ]
Правда, тут же себе противоречил, через две строчки отмечая: «Твой иконный и строгий лик По часовням висел в рязанях». Разве это «простая»?
Августа ему внушала, что ей уже 32, она старше его на четыре года, что отдала она свою молодость, свежесть, душу и тело другому, что она как бы выпита и опустошена своим прошлым. А Есенин, не дрогнув, отвечал ей на это в своих стихах так:
Пускай ты выпита другим,
Но мне осталось, мне осталось
Твоих волос стеклянный дым
И глаз осенняя усталость.
О, возраст осени! Он мне
Дороже юности и лета.
Ты стала нравиться вдвойне
Воображению поэта.
[«Пускай ты выпита другим…» С. 143]
Но, по-видимому, эти внутренние мотивы раздражения, комплексы, как мы бы сейчас сказали, были у Августы Леонидовны постоянными. И в следующих стихотворениях Есенин заклинает её снова и снова: «Это золото осеннее, Эта прядь волос белесых – Всё явилось, как спасенье Беспокойного повесы». Уверяет что его ничуть не пугает то, что «Чужие губы разнесли Твоё тепло и трепет тела».
Но она всё медлила и медлила с решительным шагом. А время и обстоятельство работали уже против них. Она была завалена работой, он повредил руку и попал на два месяца в больницу, а потом – по литературным и денежным делам то и дело уезжал из Москвы. Встречи стали всё реже и реже. Увидев Августу однажды на улице, Есенин соскочил с извозчика, подбежал к ней и сказал: «Прожил с вами уже всю нашу жизнь. Написал последнее стихотворение». И тут же тихо прочитал ей:
Вечер чёрные брови насопил.
Чьи-то кони стоят у двора.
Не вчера ли я молодость пропил?
Разлюбил ли тебя не вчера?
[«Вечер чёрные брови насопил…» С. 147]
Хотя, разве тут говориться о конце любви, разве так разлюбливают и прощаются? И комментировать-то не надо, достаточно прочитать дальше. По сути дела, это новая клятва и гимн всё той же любви:
Позабуду я мрачные силы,
Что терзали меня, губя.
Облик ласковый! Облик милый!
Лишь одну не забуду тебя.
Пусть я буду любить другую,
Но и с нею, с любимой, с другой,
Расскажу про тебя, дорогую,
Что когда-то я звал дорогой.
[«Вечер чёрные брови насопил…» С. 147]
И конечно же, это не был ещё разрыв. Окончательного прощания отношений между поэтом и Августой Леонидовной вообще никогда не произошло. Есенин проподал изх её жизни, а потом снова неожиданно появлялся, часто лишь затем, чтобы несколько минут молча посмотреть на неё. Как знать, не поторопись поэт со своей последней женитьбой на С. А. Толстой и…
«В последний раз, - пишет Миклашевская, - я видела Есенина в ноябре 1925 года, перед тем как он лёг в больницу (клинику неврозов).
Был болен мой сын. Я сидела возле его кроватки. Поставила ему градусник и читала вслух.
Вошёл Есенин и, когда увидел меня возле моего сына, прошёл тихонько и зашептал:
- Я не буду мешать…
Сел в кресло и долго молча сидел, потом встал, подошёл к нам.
- Вот всё, что мне нужно, - сказал шёпотом и пошёл.
В дверях остановился:
- Я ложусь в больницу, приходите ко мне.
Я ни разу не пришла. Думала, там будет Толстая…» [19, С.156]
Когда Августа шла за закрытым гробом поэта, у