Адресаты любовной лирики С. Есенина
Потом пошли бесконечные вечера памяти Есенина, концерты, спекуляция на его жизни и смерти. Многие приобрели на этом и славу, и деньги. Она же, которая имела на всё это полное право («Ты одна… могла быть спутницей поэта»), замкнула свои уста и решительно отказалась от всех выступлений, даже простого публичного чтения стихов, ей посвящённых. А потом и вовсе уехала из Москвы в Брянский театр. Воспоминания Августы Леонидовны Миклашевской скромно появились лишь в 1960 году в «Учительской газете», а в переработанном и дополненном виде в 1963-м в Ростове-на-Дону в журнале «Дон».
Углубляется и философское осмысление поэтом лирических тем. Есенин ставит чувство любви в связь с общими процессами жизни, пытается уловить их внутреннее содержание, их закономерность. Поэт утверждает, что любовь –выше увядания, выше самой смерти. Один из своих лирических этюдов он начинает грустной констатацией: «Жизнь – обман с чарующей тоскою…» - и рассказывает об изменах и отречениях «лёгких подруг», «лёгких друзей». А заканчивает стихотворение так:
Ни и все ж, теснимый и гонимый,
Я, смотря с улыбкой на зарю,
На земле, мне близкой и любимой,
Эту жизнь за всё благодарю.
[«Жизнь – обман с чарующей тоскою…» 1925 C. 169]
Строгую, мудрую философию поэт иногда смягчает юмором, подсвечивает шуткой. Весьма показательно в этом смысле стихотворение «Видно так заведено навеки…» - одно из тех, что были навеяны реальными встречами, реальными событиями в жизни. В нём описан случай, который предшествовал последней женитьбе поэта. На улице в Москве он услышал шарманку, пошёл, увидел попугая, и тот вытянул ему «на счастье» конверт. В нём оказалось кольцо, оно было медным, вскоре почернело – значит, по народным приметам, женитьба и неудача… Стихотворение же, написанное по этому поводу, дышит жизнелюбием, юмором, тихой грустью:
Милая мне скоро стукнет тридцать,
И земля милей мне с каждым днём.
Оттого и сердцу стало сниться,
Что горю я розовым огнём.
Коль гореть, так уж гореть сгорая,
И недаром в липовую цветь
Вынул я кольцо у попугая –
Знак того, что вместе нам сгореть.
То кольцо надела мне цыганка.
Сняв с руки, я дал его тебе,
И теперь, когда грустит шарманка,
Не могу не думать, не робеть.
В голове болотный бродит омут,
И на сердце изморозь и мгла:
Может быть кому-нибудь другому
Ты его со смехом отдала?
……………………………………
Ну и что ж! пройдёт и эта рана.
Только горько видеть жизни край.
В первый раз такого хулигана
Обманул проклятый попугай.
[«Видно так заведено навеки…»1925 С. 166]
оттенок грустной иронии есть и в стихотворении «Не гляди на меня с упрёком…», где сложный лирико-драматический сюжет завершается игривой сентенцией:
Но и все же, тебя презирая,
Я смущённо откроюсь навек:
Если б не было ада и рая,
Их бы выдумал сам человек.
[«Не гляди на меня с упрёком…» 1925 С. 145]
Стихи о любви, написанные в последние годы жизни поэта, проникнуты ненавистью и презрением ко всякого рода неправде в человеческих отношениях, к расчётливому женскому лукавству, к любви без тепла, без верности, без чести. Поэт гневно осуждает « Напоенную ласкою ложь», он не приемлет женщин «легкодумных, лживых и пустых» и с тоскою пишет о сердцах охладевших, не способных дарить людям любовь. Мечта о чистой, возвышающей человека любви была одним из сквозных мотивов лирики Есенина; в последние годы она трансформировалась в идеал первозданного, радостного, жизнетворящего чувства. Об этом написано стихотворение «Листья падают, листья падают…»:
Что желать под житейскою ношею,
Проклиная удел свой и дом?
Я хотел бы теперь хорошую
Видеть девушку под окном.
Чтоб с глазами она васильковыми
Только мне –
Не кому-нибудь –
И словами и чувствами новыми
Успокоила сердце и грудь.
Этот же мотив звучит и в стихотворении «Свищет ветер, серебряный ветер…»:
Пусть на окошках гнилая сырость,
Я не жалею, и я не печален.
Мне всё равно эта жизнь полюбилась,
Так полюбилась, как будто в начале.
Взглянет ли женщина с тихой улыбкой –
Я уж взволнован. Какие плечи!
Тройка ль проскачет дорогой зыбкой –
Я уж в ней и скачу далече.
Данное стихотворение – из так называемого «зимнего» цикла, написанного в самый последний отрезок жизни Есенина. И здесь любовь представала его взору как убежище от метелей и бед, как подарок судьбы:
Ах, метель такая, просто чёрт возьми,
Забивает крышу белыми гвоздьми.
Только мне не страшно, и в моей судьбе
Непутёвым сердцем я прибит к тебе.
[«Ах, метель такая…» 1925 С. 141]
7.«Шаганэ ты моя, Шаганэ!..»
Создание цикла стихов «Персидские мотивы» Есенин задумывал уже давно, с того времени, как познакомился с шедеврами персидской классики. Мысль о таком цикле возникла вместе с мечтой о Персии. Этот цикл должен был быть необыкновенным – вершиной его творчества. Есенину было ясно что она ещё не достигнута. Персидские стихи нравились Есенину, он считал их лучшими из всех что написал. Цикл «Персидские мотивы» - это многоплановое произведение. Во-первых, стихи говорят о мире в котором живёт поэт, иначе он и не умеет. Во-вторых, стихи цикла рассказывают о любви человеческой. Есенин видел неизменную современность этой темы. И когда читал стихи А. Фета, и когда знакомился с переводами персидских лириков, он понимал, что эмоции человеческие, если и меняются, то крайне медленно. Он решил внести свой вклад в вечную тему. Два первых стихотворения были посвящены любви. В стихотворении «Шаганэ ты моя, Шаганэ!..» поэт обращается со словами любви и нежности к персиянке Шаганэ. Он не зовёт её прекрасной, как это имело место во втором стихотворении, когда речь шла о персиянке Лале. Шаганэ – не служебный образ. Новому поэтическому образу поэт придаёт определённые жизненные черты: Шаганэ – умна и серьёзна и в то же время жизнерадостна и весела. С ясной улыбкой, с песней, как птица, встречает она утро жизни. Шаганэ реальна и потому ещё, что на неё «страшно похожа» девушка которая живёт на севере и хорошо известна поэту. Вместе с тем и отношение Есенина к персиянке получает новую форму выражения. В стихотворении, например, нет риторических объяснений в любви. И в то же время от строки к строке, от строфы к строфе постепенно усиливается лирическая насыщенность «Шаганэ ты моя, Шаганэ ». достигается это усиление и за счёт повторения имени персиянки в строке, и за счёт завершения строфы этой строкой, и за счёт, наконец, применения кольцевой рифмы. Происходит то же, что в разговорной речи случается со словом «любимая». Часто повторяемое, избитое, оно в устах влюблённого обладает неизъяснимой привлекательностью, убедительностью и совершенной новизной.
Чувства поэта обострены и изменчивы, «как волнистая рожь при луне». И в этой напряжённости и неустойчивости эмоций вся его жизнь:
Эти волосы взял я у ржи,
Если хочешь, на палец вяжи –
Я нисколько не чувствую боли.
Я готов рассказать тебе поле.
Про волнистую рожь при луне
По кудрям ты моим догадайся.
Дорогая, шути, улыбайся,
Не буди только память во мне
Про волнистую рожь при луне.
[«Шаганэ ты моя, Шаганэ!..» С. 178].
Четвёртое стихотворение цикла «Ты сказала, что Саади…» было написано 19 декабря 1924 года. В нём развивается тема любви. В стихотворении «Шаганэ ты моя, Шаганэ!..» чувства поэта к персиянке ясны, хотя они не выражены прямой речью. Оно построено на противопоставлении подзадоривающей шутки персиянки и серьёзного ответа лирического героя.
Стихотворение выражает ревнивое чувство восхищения поэта красотой Шаганэ. Чтобы передать это восхищение Есенин прибегает к излюбленному в персидской поэзии сравнению красоты возлюбленной с красотой розы – лучшего цветка сада : все розы должны быть уничтожены, чтобы они не могли соперничать с Шаганэ:
Я б порезал розы эти,
Ведь одна отрада мне –
Чтобы не было на свете
Лучше милой Шаганэ.
[«Ты сказала, что Саади…» С. 179]
В третьем и четвёртом стихотворениях цикла появляется новый образ: персиянка Шаганэ. Образ этот очень конкретен. Невольно возникает мысль, нет ли за ним прототипа? Может быть женщина с этим именем действительно встречалась с Есениным?
В середине декабря 1924 года преподавательница армянской школы в Батуми, Шаганэ Нерсесовна Тальян возвращалась домой после занятий с малышами. У дверей школы она заметила молодого человека. Быстрый взгляд, брошенный в его сторону, подсказал, что это не местный житель. Незнакомец не подошёл к ней, а стал следовать за нею. Весь путь до дома она чувствовала что молодой человек идёт следом. Не на шутку встревоженная бесцеремонным поведением, Шаганэ постаралась побыстрее добраться до своей комнаты. Познакомились они 16…17 декабря 1924 года. Приезжий оказался Сергеем Есениным. Представил его журналист местной газеты Л. О. Повицкий. На другой день Повицкий устраивал у себя на квартире вечер поэзии, на который должны были прийти журналисты, литературная молодёжь. На этом вечере Есенин читал стихи. Молодые женщины льнули к нему. Он интересовался только Шаганэ. Отодвинув одного из журналистов сел рядом, обнял. Она резко отстранилась.
На следующий день, выйдя из школы, опять увидела поэта на том же месте. В глубине души она была уверена, что он больше не придёт. Протянула радушно руку. То, что поэт дожидается, было даже приятно. Она была первой слушательницей стихотворения «Шаганэ ты моя, Шаганэ!..»: «В декабре 1924 года на третий день знакомства Сергей Александрович преподнёс мне стихотворение «Шаганэ ты моя, Шаганэ!..», второе стихотворение «Ты сказала, что Саади…» было написано на обороте фотографии, где на берегу моря были сфотографированы стоя Сергей Есенин, Л. О. Повицкий и двое незнакомых мне мужчин. Над стихотворением было написано: «Милой Шаганэ», а в конце стояла подпись С. Есенин ». [9, С. 28]. Она удивилась, какое отношение может иметь к стихотворению. Есенин объяснил что пишет цикл стихотворений, героиня – персиянка. Он назвал её Лалой, теперь хочет чтобы имя у неё было другое – Шаганэ. Никогда более в последующие годы Шаганэ не слышала ничего подобного, когда те же стихи читались профессиональными чтецами и актёрами. Но тогда она только спросила, кто же такая Лала? Ответил, что это имя вымышленное. Не поверила. Лишь много позже убедилась, что поэт сказал правду.
Они продолжали встречаться: «Всегда приходил с цветами, - вспоминала Шаганэ Нерсесовна Тальян, - иногда с розами, но чаще с фиалками». [9, C. 36] Она с волнением слушала его стихи, понимала и принимала их, но ни во что, казалось, ни ставила его поэтическую известность. И это ему нравилось. Она коротко и точно излагала своё мнение о стихах.
На его взгляд, Шаганэ была как-то очень восточна внешне, подвижна и жизнерадостна. Она любила подшутить над увлечением поэта старыми персидскими классиками, над отношением этих классиков к женщине.
В стихотворении «Никогда я не был на Босфоре…» поэт ведёт разговор с персиянкой, здесь имя Шаганэ заменено местоимением «ты». Поэт говорит в первых строках что увидел в её глазах «море, полыхающее голубым огнём»:
Никогда я не был на Босфоре,
Ты меня не спрашивай о нём.
Я в твоих глазах увидел море,
Полыхающее голубым огнём.
[«Никогда я не был на Босфоре…» С.180]
поэтому, ему всё равно что он не видел Босфора, и не важно, что глаза у реальной Шаганэ – карие. Используя приём антитезы во второй строфе печаль от того, что не состоялась поездка в Багдад, легко искупается радостью, что есть красавица Шаганэ. Поэт сравнивает глаза любимой с морем, видит в них голубое пламя, то удивительное сияние что восходит к небу над чёрным морем в жаркий полдень, говорит о красивом стане её, обращается к неё ласковыми словами. К Шаганэ здесь отнесены совершенно изумительные в истории любовной поэии строки:
Я сюда приехал не от скуки –
Ты меня, незримая, звала.
И меня твои лебяжьи руки
Обвивали, словно два крыла.
[«Никогда я не был на Босфоре…» С.180]
В шестом стихотворении цикла «Свет шафранный вечернего края…» - так же, как и в пятом, не называется имени Шаганэ, оно заменено местоимением «ты». Ведущая тема этого стихотворения – борьба с чадрой. Поэт говорит, обращаясь к Шаганэ:
Мне не нравится, что персияне
Держат женщин и дев под чадрой
[«Свет вечерний шафранного края…» С. 181]
Вся тональность стихотворения – мягкая, сердечная – свидетельствует о добром и уважительном отношении поэта к Шаганэ. Он ласково и нежно зовёт её «дорогая».
Продолжаются встречи с батумской учительницей: спокойные, дружеские. « 4 января 1925 года – Сергей Александрович преподнёс мне сборник «Москва кабацкая» с собственной надписью сделанной чёрным карандашом». [9, С. 28] 26 января 1925 года поэт пишет Вержбицкому запоздалые строки: «Завёл новый роман». Это, конечно, сказано к слову. По существу, никакого романа нет: охотно встречаются уважающие и хорошо понимающие друг друга люди.
19 – 20 февраля 1925 года Есенин уехал из Батуми. Они расстались. В памяти поэта навсегда осталась молодая батумская учительница-девочка-мать, которой он был обязан чудесным чувством гордой дружбы-любви. Под этим впечатлением он и создал героиню цикла персиянку Шаганэ, обессмертив женщину, ставшую её прообразом.
Окончание работы над стихотворениями «В Хоросане есть такие двери…» и «Голубая родина Фердуси…» происходило уже в Москве. Эти стихотворения объединены общей темой прощания с Персией и персиянкой Шаганэ. Есенин вновь возвращается к имени персиянки Шаганэ, чередуя его с местоимением «ты». Он ласково говорит о «Задумчивой пери», о том, что голос её - «нежный и красивый», что она дала ему, поэту, «красивое страдание». Конкретизируя образ персиянки, он вводит в характеристику отношений с нею мотивы романа, отмечает, что не смог найти пути к сердцу персиянки; он озадачен, спрашивает, «зачем и кому», ему, поэту, песни петь, если равнодушна к ним Шага:
Ни к чему в любви моей отвага.
И зачем? Кому мне песни петь? –
Если стала неревнивой Шага…
[«В Хоросане есть такие двери…» С. 184]
Эта мысль пронизывает всё стихотворение. Многократно усиливает и умножает впечатление от неё повторяющаяся строка «Но дверей не смог я отпереть». Лишь слегка варьируемая поэтом, эта мысль повторяется в 1, 5 – строке первой строфы, в 4 строке третьей строфы, и во 2 строке пятой строфы.
Шаганэ достигает несравненно большего успеха, чем все остальные женщины, к которым было расположено сердце поэта: он не может забыть её, и поэтому уезжая из Батуми, говорит ей: «Про тебя на родине мне петь».
Тема прощания со страной роз и её жительницей Шаганэ возникает в этом стихотворении впервые. Впрочем, прощание с персиянкой не кажется поэту окончательным: «До свиданья пери, до свиданья», говорит он дважды в пятой строфе.
В стихотворении «Голубая родина Фирдуси…» Есенин продолжает чередовать имя Шаганэ с местоимением «ты». Поэт называет персиянку «Дорогая Шага», надеется, что она не сможет забыть приезжего «уруса», уверяет её сам, что «навеки» забыть не сумеет, потому и дальше будет рассказывать о ней в стихах своих. Конкретизируя и углубляя в персиянке черты из жизни батумской учительницы, поэт, знающий её трудную судьбу, говорит, полемизируя с её настроением:
Я твоих несчастий не боюсь,
Но на всякий случай твой угрюмый
Оставляю песенку про Русь:
Запевая, обо мне подумай,
И тебе я в песне отзовусь…
[«Голубая родина Фирдуси…» С. 185]
Но на этом цикл «Персидские мотивы» не закончился. В период с 6 – 8 августа 1925 года написано стихотворение «Руки милой – пара лебедей…». Он возвращается к образу персиянки Шаганэ:
Пел и я когда-то далеко
И теперь пою про это снова,
Потому и дышит глубоко
Нежностью пропитанное слово.
[«Руки милой – пара лебедей…» С. 187]
Вновь зовёт Есенин персиянку «милой Шагой». В стихотворении он совершенствует образ «Лебяжьих рук». Теперь он говорит : «Руки милой – пара лебедей».
«Отчего луна так светит тускло…» Данное стихотворение является промежуточным звеном любовной лирики персидского цикла. Поэт обращается к кипарисам и цветам с вопросом: «Отчего луна так светит тускло?». Не получает от них ответа и горько жалуется о том персиянке Лале. Лишь роза рассказывает поэту об измене Шаганэ:
Лепестками роза расплескалась,
Лепестками тайно мне сказала:
«Шаганэ твоя с другим ласкалась,
Шаганэ другого целовала.
Говорила: «Русский не заметит…
Сердцу – песнь, а песне – жизнь и тело…»
И он заключает: оттого луна так тускло светит,
Оттого печально побледнела.
[«Отчего луна так светит тускло…» С.188]
Есенин и Тальян расстались в феврале 1925 года в тёплых и дружеских отношениях. С тех пор они не виделись. Эпизод с изменой Шаганэ был придуман поэтом для завершения романа с персиянкой. В стихотворении «Руки милой – пара лебедей…» он развил эту тему спросив:
Я не знаю, как мне жизнь прожить:
Догореть ли в ласках милой Шаги
Иль под старость трепетно тужить
О прошедшей песенной отваге?
Получает, наконец, конкретное выражение в цикле и роль, предоставленная Лале. Она – действующее лицо (резонёр), через посредство которого поэт выражает своё отношение к персиянке Шаганэ. Грустная в целом тональность стихотворения получает оптимистическую окраску в последней переломной строфе:
Слишком много виделось измены,
Слёз и мук, кто ждал их, кто не хочет.
…………………………………………
Но и всёж вовек благословенны
На земле сиреневые ночи.
III. Выхватил наган и выстрелил в Есенина.
(версия гибели)
Днем, накануне смерти Есенин написал прощальное стихотворение:
До свиданья, друг мой, до свиданья.
Милый мой, ты у меня в груди.
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди.
До свиданья, друг мой, без руки, без слова,
Не грусти и не печаль бровей,-
В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей.
Есенин передал это стихотворение своему ленинградскому другу, поэту Вольфу Эрлиху, который вспоминал: "Есенин нагибается к столу, вырывает из блокнота листок, показывает издали: стихи. Говорит, складывая листок вчетверо и кладя его в карман моего пиджака: "Тебе". Устинова (приятельница Эрлиха) хочет прочесть. "Нет, ты подожди, останется один - прочитает..." Простились. С Невского я вернулся вторично: забыл портфель. Есенин сидел у стола спокойный, без пиджака, накинув шубу, и просматривал старые стихи. На столе была развернута папка. Простились вторично". [41, C. 52]
Стихотворение осталось в кармане у Эрлиха, но прочитал он его только на следующий день, когда Есенина уже не было в живых.
Утром 28 декабря 1925 года поэта нашли повесившимся в номере ленинградской гостиницы "Англетер". Был вызван участковый, и на свет появился первый документ, связанный со смертью Есенина.
"АКТ
28 декабря 1925 года составлен настоящий акт мною уч. надзирателем 2-го от. Л. Г. М. Н. Горбовым в присутствии управляющего гостиницей Интернационал тов. Назарова и понятых. Согласно телефонного сообщения управляющий гостиниц*ей граж. Назарова В. Мих. о повесившемся гражданине в номере гостиницы. Прибыв на место мною был обнаружен висевший на трубе центрального отопления мужчина в следующем виде: шея затянута была не мертвой петлей, а только правой стороны шеи, лицо обращено к трубе, и кистью правой руки захватила за трубу, труп висел под самым потолком и ноги были около 1 1/2 метров, около места, где обнаружен повесившийся лежала опрокинутая тумба, и канделябр стоящий на ней лежал на полу. При снятии трупа с веревки и при осмотре его было обнаружено на правой руке повыше локтя с ладонной стороны порез на левой руке на кисти царапины, под левым глазом синяк, одет в серые брюки, ночную рубашку, черные носки и черные лакированные туфли. По предъявленным документам повесившимся оказался Есенин Сергей Александрович, писатель, приехавший из Москвы 24 декабря 1925 года".
За понятых под этим "Актом" расписались Всеволод Рождественский, П. Медведев, М. Фроман и В. Эрлих (все - литераторы).
Друг Есенина поэт Иван Грузинов пишет о том, что в той же гостинице жил видный партиец, литературный функционер Георгий Устинов, который "Есенина просто обожал и как поэта, и как друга. Сергей стучался к нему перед тем, как повеситься. Георгия Устинова не оказалось дома. Если бы завязалась беседа, не завязалась бы петля и не написалось бы несколько провинциальное предсмертное стихотворение".
Смерть поэта потрясла современников. "Сотни людей спрашивали меня; "Почему он сделал это?" - пишет друг Есенина Анатолий Мариенгоф и в своих мемуарах пытается найти ответ на этот вопрос.
"Где-то, когда-то мне довелось прочесть биографию шотландской принцессы XV века. Если память не наменяет, ее звали Маргаритой.
Умирая, принцесса сказала:
- Плевать на жизнь!
Ей было девятнадцать лет.
Никто не слышал последних слов Есенина. Да и вряд ли в унылом номере петербургской гостиницы "Англетер" в последнюю минуту он разговаривал с собой. Этой дурной театральной привычки я никогда не замечал за ним. Но с 1923 года, то есть после возвращения из свадебного заграничного путешествия (с Айседорой Дункан), весь смысл его существования был тот же, что и у шотландской принцессы:
- Плевать на жизнь!.." [41, С. 104]
Далее Мариенгоф сожалеет о том, что почти все влюбленности Есенина были "для биографии":
Есенин - Шаляпина (дочь певца).
Есенин - Дункан.
Есенин-Толстая (внучка Льва Николаевича).
А свою единственную любовь, по мнению Мариенгофа,- Зинаиду Райх,- Есенин упустил.
"В последние месяцы своего трагического существования,- продолжает Мариенгоф,- Есенин бывал человеком не больше одного часа в сутки.
От первой, утренней, рюмки уже темнело его сознание.
А за первой, как железное правило, шли - вторая, третья, четвертая, пятая...
Время от времени Есенина клали в больницу, где самые знаменитые врачи лечили его самыми новейшими способами. Они помогали так же мало, как и самые старейшие способы, которыми тоже пытались его лечить.
...К концу 1925 года решение "уйти" стало у него маниакальным. Он ложился под колеса дачного поезда, пытался выброситься из окна, перерезать вену обломком стекла, заколоть себя кухонным ножом.
А накануне Есенин был у Николая Клюева. Среди треплющихся лампадок читал стихи своему "старшему брату" в поэзии.
Клюев сидел на некрашеной дубовой лавке под иконой Миколы Чудотворца.
- Ну, как? - тихо спросил Есенин Стихи-то?
Старший брат троекратно облобызал его:
- Чувствительные, Сереженька. Чувствительные стишки. Их бы на веленевой бумаге напечатать, с виньеточками: амурчики, голубки, лиры. И в сафьян переплесть. Или в парчу. И чтоб с золотым обрезом. Для замоскворецких барышень... Помнишь, как Надсона-то переплетали? А потом – Северянина Игоря, короля поэтов. Вот бы, Сереженька, и твои стишки переплесть так же. После этих слов Есенин заплакал. Это была его последняя встреча..." [41, С. 120]
А выводы Мариенгофа таковы: "Есенинская трагедия чрезвычайно проста. Врачи это называли "клиникой". Он и сам в "Черном человеке" сказал откровенно: Осыпает мозги алкоголь. Вот проклятый алкоголь и осыпал мозги, осыпал жизнь". [А. Мариенгоф «Роман без вранья»]
В 1990 году вокруг смерти Есенина развернулась очередная дискуссия. На этот раз на основе посмертных фотографий поэта, снятых в гостинице, во время судебно-медицинской экспертизы, на похоронах была поставлена под сомнение добровольность ухода его из жизни. На этих фотографиях, утверждает сторонница версии о насильственной смерти, видна "черная