Идейно-тематическое своеобразие трагедий Озерова
Как и другие произведения Озерова, трагедия «Фингал» отличается слабостью драматического действия. В ней нет противостоящих друг другу лагерей, представители которых в жестокой борьбе отстаивали бы свои интересы. Моина и Фингал во всем покоряются Старну, упорно, но не самым коротким путем идущему к достижению своей цели. По справедливому замечанию А.Ф. Мерзлякова, в этой трагедии «невинные творения охотно бегут за своим тираном и ласкают его кровожаждущую руку». При таком построении интриги эстетическим центром произведения оказывается острое чувство жалости, вызываемое в зрителе участью главных действующих лиц. Это чувство еще больше обостряется тем обстоятельством, что безропотной жертвой подготовляемой Старном мести является человек, пользующийся репутацией бесстрашного и грозного воина. Крайней наивностью и доверчивостью отличается и Моина. Когда Фингал, возмущенный поведением верховного жреца, отказывается отправиться на могилу Тоскара, Моина умоляет его смирить свой гнев и, сама того не ведая, посылает его на почти неминуемую гибель. Подчеркивая пассивность Моины и Фингала, не противоборствующих, а помогающих Старну в его стремлении к мести, этот сюжетный ход в свою очередь способствует усилению чувства жалости к герою и героине.
Но не только Фингал и Моина, а и сам коварный Стари вызывает к себе в трагедии Озерова чувство некоторой жалости и сострадания. В поэмах Макферсона этот персонаж изображен законченным злодеем и подлецом. Подлыми и жестокими являются его действия и в трагедии Озерова Если Макферсонов Старн подговаривает, например, своего сына Сварна убить спящего Фингала, то Старн в трагедии Озерова готовит не менее коварное убийство безоружного витязя на могиле Тоскара.
Но Озеров рисует в то же время и переживания Старна-отца, глубоко скорбящего о убитом сыне. В разговоре с Коллой (действие 1, явление III) Старн признается, что он мог бы жить «без грусти».
О Колла, без нее, с того плачевна дня,
Как сын в бою погиб, вкруг Старна, вкруг меня
Безмолвным, мертвым все казалось бы в природе.
С ней прелесть нахожу я в бурях. х, в непогоде;
Со мною говорят и ветров страшных рев,
И моря грозный шум, и томный скрип дерев:
Но всем мне слышатся сыновние стенанья.
В трагедии одному только Старну любовь Моины к Фингалу представляется несовместимой с ее «долгом». Нельзя сказать, что речи Старна, в которых указывается на эту несовместимость, лишены убедительности. По его словам, Моина не должна была любить человека, находившегося ранее во вражде с ее отцом и убившего ее брата. В любой трагедин, полностью основывающейся на принципах классицизма, такая исходная ситуация с недопускающей сомнений и кривотолков ясностью определила бы если не характер действий героини, то, по крайней мере, те требования, которые выдвигаются противостоящим ее «чувству» «долгом». В трагедии Озерова «Фингал» этой ясности нет. Ее здесь нет уже потому, что, как говорилось выше, Старн тщательно скрывает от окружающих его людей свои истинные намерения. С показным радушием он встречает Фингалова посла Уллина, прибывшего к Локлинскому царю «для предложений мирных» Своей дочери он объявляет, что она должна готовиться к вступлению в брак с Фингалом. Никто при этом не догадывается, что все это Старн делает для того, чтобы, заманив в свое царство Морвепского царя, организовать его убийство. Даже собственный наперсник Старна Колла видит в Моине, стремящейся к браку с Фингалом, всего лишь «дочь, родителю покорну». Сетуя на поведение Моины, Старн говорит, что если б она хотела быть достойной отца, она давно сумела бы разгадать его тайный замысел. Но Моина долгое время (до конца второго действия) остается в неведении относительно истинных намерений отца. Правда, она замечает, конечно, его глубокую тоску, вызванную смертью Тоскара. Как нежная дочь, она опечалена тем, что и по прошествии двух лет со дня этой смерти «ничто отца не развлекает муки». Но Моина надеется, что время все же залечит душевные раны Старна. Во всяком случае, она не видит в скорби отца препятствия к своему браку с Фингалом. Но не видит она подобного препятствия и в своих собственных чувствах, вызванных смертью брата от руки Фингала. Конечно, ей больно вспоминать об этом трагическом происшествии. Но Озеров подчеркивает, и в этом сказывается осложнение коллизии между «чувством» и «долгом» Моины, что Фингал не виновен в смерти Тоскара.yбил последнего в открытом честном бою. К. тому же, не знал тогда Моины. Характерно, что не только Моина, видящая в смерти брата «судьбы случайность гневной», но и наперсница Морна, а также бард Фингалов Уллин оправдывают Фингала. Не видит Озеров нарушения долга и в таком поступке Моины, как привод ею войск Фингала на могилу Тоскара для спасения возлюбленного. Совершая это, Моина не только не изменяет своему долгу, по и спасает от позора своего отца, вставшего под влиянием мстительных чувств на путь измены и предательства. На могиле Тоскара Фингал говорит, что «сам, сражаясь, чтил Тоскарово геройство» и даже прослезился, когда Тоскар «погиб под роковым мечом.
Необходимо отметить, что не Старн, а Фингал и Моина являются истинными патриотами. Стремясь к упрочнению мира и дружбы между Фингалом и Старном, Моина клянется не только своей любовью к Фингалу, но и любовью к жаждущей мира отчизне. Фингал, хотевший покончить самоубийством после смерти Моины, внемлет «гласу» «рассудка» и решает жить «для подданных». Таким образом, развертывая сюжетное действие пьесы, Озеров явно принимает сторону Фингала и Моины. Он не наделяет их наибольшей авторской симпатией, но оправдывает поступки Моины, противоречащие стремлениям ее отца. В связи с этим он произвельное преобразование традиционной коллизии между чувством и долгом
Это преобразование свидетельствует об известных сдвигах, происшедших в умонастроении представителей прогрессивной дворянской литературы на рубеже двух столетий.
Если, например, Сумароков ставил своих героев и героинь перед необходимостью подчиниться некоему общему принципу, то Озеров, наоборот, все более и более выдвигал на первый план права отдельной личности, снимая стоящие на ее пути моральные преграды. Перенесение акцента с «общего» на «частное», с «долга» на «чувство» несомненно выражало начавшееся падение авторитета абсолютистского государства, созревание протеста против деспотии в дворянском обществе.
Выражая в трагедии «Фингал» свое сочувствие угнетаемым персонажам и подчеркивая право последних на свободу в области чувства, Озеров выступал в качестве прогрессивного писателя-гуманиста. Однако, прогрессивность автора «Фингала» имеет определенные границы. Гуманизм Озерова является пассивным гуманизмом, что справедливо отмечено Д.И. Бернштейн. Выступая на стороне терпящей насилие человеческой личности, автор «Фингала» ограничивается признанием ее прав или, в лучшем случае, как это имеет место в его трагедиях на античные темы, изображением высокопоставленного защитника этих прав. Он не делает ни единого намека на возможность активной борьбы самих угнетенных во имя этих прав.
3.4 Отображение национальной истории в трагедии «Димитрий Донской»
Трагедия «Димитрий Донской» имеет еще более прочную историческую основу, чем ранняя пьеса Озерова «Ярополк и Олег». В трагедии упомянуты многочисленные исторические, имена, названия рек, областей и т.п. Здесь можно встретить имена предков Дмитрия Ивановича – Иоанна и Симеона, предков князя Тверского, имена татарских деятелей; военачальника Бегича, Батыя, Мамая, Темир-мурзы. В пьесе приводятся названия рек–Дона, Волги, Вожи. В ней фигурируют названия орд – Донской и Кипчакской и т.п. Устами Димитрия в пьесе сообщается о распадении «на части» Кипчакской орды, о возвышении Мамая, о присылке последним послов. Сцена приема послов является одной из самых ярких и колоритных. Драматургу удалось исторически правдиво показать посла «надменнейшего хана», которому дает отповедь великий князь. Содержащиеся в пьесе упоминания об исторических лицах и событиях создают определенную историческую атмосферу, фиксируя момент, к приурочено действие трагедии. В этом отношении «Димитрий Донской» превосходит все ранее написанные русские трагедии. Драматурги XVIII века интересовались в истории не столько событиями, сколько психологическими состояниями исторических лиц. История давала им только импульс к творчеству, а не материал для творчества, служила исходным моментом для создания произведения, не руководящей нитью в процессе его создания. Чаще всего они ограничивались воспроизведением зафиксированных столкновений между историческими лицами, произвольно меняя в угоду своей схеме мотивы этих столкновений и их исход. Нельзя сказать, что Озеров полностью порвал этой традицией, но он заметно отступил от нее в ряде пунктов. Драматург сохранил и воспроизвел основные факты, относящиеся к Куликовской битве. В его трагедии, как и в истории, Димитрий производит разбивку русского войска на правое и левое крылья, большой и передовой полки, а также выделяет засадный полк. Устами Боярина рассказывается о поединке Пересвета с Темир-мурзой. В пьесе отмечены начальный успех татар и последующий полный разгром их русскими войсками. Наконец, в ней говорится о переодевании Димитрия в одежду простого воина-, а Бренского – великокняжескую одежду, о ранении Димитрия, о поисках по окончании битвы и т.д.
Характерно, что Озеров стремится претворить относящиеся к Куликовской битве факты в драматическое действии. Образцом такой драматизации может служить появление в последнем действии воина, несущего «шлем, бармы и цепь великого князя». При виде этих предметов Ксения приходит в отчаяние, думая, что Димитрий погиб. Но воин объясняет, что «между мертвыми лежал в сих знаках Бренский».Вымысел писателя приобретал характер достоверности.
Этой же цели служит то обстоятельство, что характеры исторических персонажей сильно модернизированы. Например, свой «доблественный жар» и страсть влюбленного озеровский Димитрий сочетает с нервической слабостью и элегической грустью молодого дворянина начала XIX века. В духе элегической поэзии сентименталистов Димитрий толкует, например, о счастии того, «кто в неизвестной доле рождением сокрыт, в своей свободен воле и может чувствами души располагать»! В этом же духе выдержаны воспоминания Димитрия о встрече с Ксенией и ее матерью в храме в день первого свидания.
«Димитрий Донской» содержит яркий рассказ о Куликовской битве, который очень понравился современникам. Подобные рассказы представляют собой характерный компонент исторической трагедии, указывающий на ее тесную связь с эпосом. В классицистических трагедиях он вкладывались обычно в уста специальных вестников (драматизированный рассказ о Куликовской битве в трагедии Ломоносова «Тамира и Селим»). Гораздо большей живостью и драматизмом отличается рассказ о Куликовской битве, содержащийся в трагедии Озерова. Драматург сумел оживить его ярким и подробным описанием двух поединков. Источники по-разному называют татарина, с которым вступил единоборство Александр Пересвет. Одни – Челубеем, другие – Темир-мурзой. Не подлежит, однако, сомнению, что под этими двумя именами фигурировало одно и то же лицо. Руководствуясь своими художническими соображениями, Озеров изобразил в своей трагедии не одного, а двух татарских витязей. Первый витязь – Темир-мурза – сражается с Пересветом. В согласии с историей, этот поединок заканчиваете смертью обоих противников. Другого татарина драматург назвал Челубеем и сделал противником Димитрия: Следует заметить, что при изображении этого поединка Озеров допустил серьезное отступление от истории. Не беда, что он заставил своего героя сражаться с вымышленным татарином, дав последнему историческое имя Челубей. Личная храбрость Димитрия Донского, проявленная им в Куликовской битве, засвидетельствована историей. Главное отступление от истории в этом случае выразилось в том, что вымышленным подвигом великого князя драматург подименил изображение самоотверженной героической борьбы родину рядовых участников битвы. а так же деятельности Димитрия по руководству боем. Известно, что исход Куликовского сражения решило выступление засадного полка, во главе которого стояли двоюродный брат Димитрия князь Владимир Андреевич Серпуховской и воевода Димитрий Боброк Волынский. Озеров упоминает об этом выступлении, упоминает мимоходом. В его изображении исход битвы решило единоборство Димитрия с Челубеем. Выступление засадного полка лишь довершило удар, нанесенный Димитрием.
Озеров не дает полной картины Куликовской битвы и всех ее важнейших моментов. Его изображение этого события носит в значительной степени абстрактный и условный характер. В этом отношении оно походит на поэтические рассказы о битвах, содержащиеся в классицистических победных одах, героических поэмах и трагедиях. Авторы побединых од, поэм и трагедий ограничивались обычно беглой зарисовкой одного-двух эпизодов и воспроизведением небольшого числа относящихся к событию исторических деталей. Свои усилия они употребляли на то, чтобы с помощью энергичных, но лишенных характерности и часто однообразнных метафор передать напряжение боя, силу удара атакующих войск, грандиозность производимых в бою разрушений. Беден живыми подробностями и рассказ Озерова, но он стремится прежде всего подчеркнуть эмоциональную сторону изображаемого события. Эта эмоциональность описания достигается Озеровым с помощью поэтических средств, не употреблявшихся в поэзии. В частности, показ отошедшего в историю события, как происходящего перед нашими глазами, встречается в одах XVIII века. Вот как, например, рисует Г.Р. Державин в своей оде на взятие Измаила русские войска, идущие, как и у Озерова, в молчании, на сближение с противником:
Идут в молчании глубоком
Во мрачной, страшной тишине;
Собой пренебрегают, роком;
Зарница только в вышине
По их оружию играет.
Употребленные Озеровым изобразительные средства роднят его картину битвы с классицистической одой, поэмой и трагедией. К числу этих средств относится, например распространенное сравнение. Озеров сравнивает губительное действие мечей Темира и Челубея с бурными вихрями, которые, родившись «среди гор», летят «чрез степь пространную и дремучий бор», ломают «слабые древа».
Озеров не имел среди русских драматургов предшественников, которые могли бы воодушевить его на поэтическое воспроизведение национальной специфики старорусского быта. Пойдя по стопам других драматургов, и создал пьесу, в которой русский национальный быт надо себе очень бледное выражение.
Трагедия написана, как, впрочем другие трагедии Озерова, александрийским стихом. Наличие в «Димигрии Донском» более сильного классицистического изображения следует связывать с героической и национальной тематикой трагедии. Эта тематика побуждала Озерова искать формы более строгого стилевого выражения, чем сентиментальный. Материал ориентировал на следование принципам поэтики классицизма.
3.5 Соединение психологического анализа с политической проблематикой в трагедии «Поликсена»
Трагедия «Поликсена» занимает важное место в творчестве Озерова. Ею закономерно завершается десятилетнее творческое развитие драматурга. В трагедии синтезированы две стороны озеровского творчества, выступавшие в различных сочетаниях в его предшествовавших пьесах. – Мы имеем в виду соединение психологического анализа с политической проблематикой. Если в «Ярополке и Олеге», типичной политической трагедии, психологический анализ был еще слаб, то в более совершенном «Эдипе в Афинах» этот анализ уже отличается зрелостью и глубиной. В «Фингале» и отчасти, в «Димитрии Донском» наблюдается некоторый крен в сторону отвлеченной морально-психологической трактовки драматического конфликта. В «Поликсене» замечается стремление драматурга вернуться к политической трагедии, не поступаясь в время своими достижениями в области психологического анализа.
Благодаря такому развитию творческих интересов писателя, обусловленному озеровским восприятием современной общественно-политической борьбы, трагедия «Поликсена» приблизилась по своему методу к тематически созвучному eй «Эдипу в Афинах», которого Белинский считал лучшей трагедией Озерова. Но если «Эдип в Афинах» являлся, как мы видели, произведением в основном оптимистическим, то «Поликсена» заключает в своей концепции значительную долю скептицизма и пессимизма. Такое несовпадение по настроению двух трагедий, близких друг к другу по методу и темам, произвело крайне любопытную полемическую соотнесенность их основных идейных мотивов, осложненную тем, что оптимизм «Эдипа в Афинах» был переслоен дворянскими иллюзиями и благодушием. Пессимизм «Поликсены» оказался связанным в общественных условиях того времени с критикой самодержавно-крепостнического строя.
Построив свою трагедию на борьбе человеческих страстей, Озеров приходит в финале к утверждению фатализма. Показано бессилие гуманного героя перед лицом «судьбины», действующей как бы заодно с злодеями. Это различие в мировоззренческих установках можно видеть, сравнивая финалы двух трагедий. В последнем явлении пятого действия «Эдипа в Афинах» Тезей говорит, обращаясь к Эдипу и Антигоне:
Не с тем судьбы, не с тем вас привели сюды.
Чтобы над вами днесь усугубить беды.
Они готовили вам тишину, отраду:
За ваш покой дают победу нам в награду.
К спасенью сей страны сам прежде кровь пролью.
Чем вам обиду здесь какую потерплю.
Но нет, бессмертным кровь невинна, благородна
Для жертвы никогда не может быть угодна!
Креон один возмог небес восставить гнев.
Тезею вторит Первосвященник, заканчивающий такими словами:
Эдип, твои беды отныне прекратились.
Но вы, цари, народ, в день научитесь сей,
Что боги в благости и в правде к нам своей
Невинность милуют, раскаянью прощают
И к трепету земли безбожников карают..
Совершенно иначе звучат заключительные слова «Поликсены», вложенные автором в уста Нестора:
Какой постигнет ум богов советы чудны!
Жестоки ль были мы иль были правосудны?
Среди тщеты надежд, среди страстей борьбы,
Мы бродим по земле игралищем судьбы.
Счастлив, кто в гроб скорей от жизни удалится;
Счастливее сто крат, кто к жизни не родится!
Рисуя внутреннюю борьбу, происходящую в душе Поликсены, Озеров снова осложняет коллизию между долгом и чувством. Как и в «Димитрии Донском», любовь трактуется здесь как «дар благий живительной природы». Автор опять пытается связать воедино долг и чувство. Закалываясь на могиле Ахилла, Поликсена мечтает соединиться с последним и в то же время предупреждает кровавую ссору Агамемнона и Пирра, спасая троянок от окончательной гибели. Любви Поликсены к Ахиллу противостоит ее любовь к матери. Прибегая к психологической утонченности, Озеров присоединяет к этому последнему чувству Поликсены ее боязнь смерти. Думая о том, как будет скорбеть после ее смерти мать, Поликсена живо представляет себе «весь ужас и весь мрак» своей «глухой могилы» и ей становится страшно. Идя на заклание себя, она видит призрак матери, пытающейся остановить ее. Интересно, что воспитанный на ортодоксально-классицистических образцах драматургии, содержащих обычно простое и однолинейное противопоставление долга чувству, А.Ф. Мерзляков с неудовольствием увидел в усложненной коллизии трагедии странное смешение чувствований».
Являясь, в известной мере политической трагедией и содержа в себе обличение тирании, трагедия «Поликсена», как и другие пьесы Озерова, тесно связана с политической современностью. Несомненным отражением эпохи наполеоновских – войн является осуждение захватнической войны, вложенное автором в уста красноречивого Улисса. Говоря об отмщении греков троянцам, Улисс заявляет:
Предмет сей брани был пред светом справедлив,
Но земли чуждые оружием покрыв,
Какой предлог дадим? И кто из наших воев
Захочет вдаль идти, искать кровавых боев,
Опасностей других, других тяжелых ран
И смерти, может быть, котору черный вран
Уже предчувствует и, ждущий в поле диком,
Зовет несчастного своим печальным криком?
Озеров горячо поддерживает национально-освободительное движение современного ему греческого народа, поднимавшегося на борьбу против турецкого ига. Поэт надеется, что в этой борьбе близких ему в силу его эллинистических симпатий греков поддержит русский народ. В уста Кассандры Озеров вкладывает следующее пророчество:
Так, грека каждого дом будет расхищен,
Иноплеменника мечом порабощен,
Доколе не придет народ от стран полночных,
Чтоб снять оковы с рук ахеян маломощных.
Написанию этих благородных строк предшествовали следующие события. В августе 1806 года греческий патриот Константин Ипсиланти – сын Александра Ипсиланти Старшего и отец Александра Ипсиланти Младшего, упоминаемого Пушкиным в повести «Выстрел», бежал в Россию и пытался склонить Александра I к оказанию помощи Греции. Но попытки Константина Ипсиланти заручиться поддержкой русского правительства не увенчались успехом: сносившийся с революционерами Балканского полуострова Ипсиланти был подозрителен царским властям. Однако тема борющейся за независимость Греции прочно утвердилась после Озерова в русской литературе. В 20-х годах с выражением горячего сочувствия греческому народу выступили Пушкин и другие передовые поэты того времени.
Переход, Озерова от дворянских иллюзий и благодушия к пессимизму и фатализму, конечно, не был случайностью. Не будучи бойцом, он должен был проделать подобную эволюцию, напоминающую путь близкого Озерову и так же кончившего сумасшествием поэта К.Н. Батюшкова. Познакомившись с мерзостями жизни, романтик типа Озерова должен был перейти от представления, что все конфликты могут быть легко разрешены, к мысли о господстве злых сил, встающих решительной преградой на пути к благополучному разрешению конфликтов. Именно так складываются события в «Поликсене», где страдает добродетель и торжествует порок, а пророчество Кассандры о мщении богов осуществится лишь в будущем.
В период создания «Поликсены» Озеров несомненно переживал кризис своего дворянского гуманизма. Этот кризис с особенной силой подчеркнул обусловленную характером озеровского мировоззрения неспособность поэта создать настоящую, до конца мужественную трагедию борьбы и созидания. Но тем не менее – стать преобразователем русской трагедии и русского театрального искусства, стать властителем дум целого театрального поколения.
4. Обзор полемики вокруг трагедий В.А. Озерова: к вопросу о языке и сценических интерпретациях
Полемика вокруг трагедий Озерова, начавшаяся еще в дни первых постановок (1804–1809 годы) и продолжавшаяся до конца 1820-х годов, имела большое значение для тех, кто созидал театр и декабристскую эпоху. Она помогла прояснению своеобразия Озерова, его места в поэзии. Суждения, кристаллизовавшиеся как результат споров, для нас особенно интересны. Наиболее значительны в этом отношении мысли Пушкина и Вяземского.
Свою оценку Озерова-драматурга Вяземский сводит к следующей мысли: Озеров не подражатель, он оригинален, и своеобразие его – «в отступлениях от правил» классицизма. Благодаря этим отступлениям, «исполненным жизни и носящим свой образ… трагедии его уже несколько принадлежат к нозейшему драматическому роду, так называемому романтическому».39 Здесь следует отметить, что Вяземский не противопоставлял «романтизм» Озерова классической трагедии Корнеля и Расина, а, напротив, утверждал (хотя и несколько туманно) закономерность вырастания новой драматургии из старой, утвержденной поэтикой Буало. В 1827 году, перечитывая и дополняя свою статью 1816 года, Вяземский оставался на тех же позициях.
Иное было с Пушкиным, ему возражавшим. В 1816 году Пушкин ринулся в бой против гонителей Озерова, – в то время Озеров в глазах Пушкина олицетворял надежду русского театра и стоял рядом с Карамзиным – преобразователем прозы. Вероятно, для молодого Пушкина особенно важен был авторитет Батюшкова. Считая Озерова великим драматургом, Батюшков тем не менее видел его в ряду элегиков, возглавленных гением Петрарки и Тасса. Никакого противоречия в этом для Батюшкова не было: в трагедиях Озерова ценил он именно их элегическую суть, поэзию, то, что являло и новое, романтическое направление и в то же время было лишь разработкой лучших лирических образцов классической драматургии. Ведь и Расин был прежде всего поэтом, а потом драматургом. Между тем новый озеровский театр своим элегическим началом противостоял реалистической тенденции некоторых из поборников русского сумароковского классицизма (Державин), действенному шиллеровскому романтизму и устремлениям в духе театра Шекспира. В конце 1810–1820-х годов началось разностороннее развенчивание Озерова, в чем принял участие и молодой Пушкин.
В 1820 году Пушкин, посмотрев трагедии Озерова на сцене, назвал их «несовершенными творениями» и приписал славу Озерова гению Екатерины Семеновой. Мысль эту в 1823 году повторил он известными стихами первой главы «Евгения Онегина»:
Там Озеров невольны дани
Народных слез, рукоплесканий
С младой Семеновой делил…
Прошло еще несколько лет, и на полях статьи Вяземского Пушкин оставил заметки, решительно уничтожающие Озерова как драматурга. В этих заметках Пушкин писал, что не видит в Озерове «ни тени драматического искусства», что он героев своих изображает «кистью решительно не трагической».
Заметки Пушкина носят отпечаток его особых интересов и раздумий, связанных с созданием «Бориса Годунова». Пушкин не вдается в оценку Озерова-поэта, его интересует он лишь как автор трагедий. И, что чрезвычайно любопытно, Пушкин продолжает мысли Державина даже в отношении предшественников Озерова. Он пишет: «Озеров сделал шаг вперед в слоге, но искусство чуть ли не отступило», и отнюдь не в отношении трагика Княжнина, о котором он говорит, что «в нем все дрянь». Речь идет о Сумарокове. Не очень любя драматургию Сумарокова, Пушкин все же ставил его талант выше, чем дарование Озерова. Солидарность с Державиным находит свое открытое выражение и том, что Пушкин недоволен отрицательною оценкою стихов Державина, являвшихся ответом Озерову на посвящение «Эдипа».
Развивая свое суждение о так называемом романтизме Озерова, Вяземский останавливается «на силе красноречия» в тех местах его трагедий, «где говорит сердце». Он восторгается порывами «его мечтательного воображения» и связывает романтический дух трагедий с любовной темой, явившейся лейтмотивом биографии Озерова, что приводит его к мысли об истоках любовной темы и женских образов в трагедиях Озерова. В связи с этим Вяземский вспоминает о первом произведении драматурга, переводе письма «Элоизы к Абеляру». Пушкин замечает: «Это дает мне мерку дарования Озерова». Смысл такого решительного суждения можно понять только в контексте раздумий Пушкина о поэзии в середине 1820-х годов. Тридцать вторая строфа четвертой главы «Евгения Онегина» дает нам ключ к пониманию замечания Пушкина:
…Критик строгий
Повелевает сбросить нам
Элегии венок убогий…
Ты прав, и, верно, нам укажешь
Трубу, личину и кинжал…
Элегическое начало, мечтательное воображение являются для Пушкина тем, что противостоит драматургии как таковой. «Сила и свобода!» – девиз драматургии декабристского поколения.
Пьесы Озерова вызвали те же эмоции, какие вызывал Карамзин своими повестями. Это был тот сентиментальный гуманизм, которого жаждали читатель и зритель, утомленные поучительным велеречием старых трагедий. Восхищались не только любовными дуэтами героев, но к другими ситуациями, лишь бы в них был «голос сердца». Самоотверженная преданность Антигоны, раскаяние Полиника, самоотречение Тверского, отказавшегося от любви во имя справедливости, – все это принадлежало гуманизму Озерова, первого трагика, «осмелившегося заговорить по-человечески». Принципиально новой для литературы явилась в последней трагедии Озерова «Поликсена» идея превосходства сильной, внутренне свободной личности над деспотическим насилием. Это новое, хотя бы в качестве питающей почвы, подготовило русский романтизм в театре 1820–1830-х годов и психологические коллизии, характерные для литературы второй половины XIX века.
Стих и язык трагедий Озерова был значительно легче для произнесения, чем стих и язык его предшественников. В этом отношении Озеров, вслед за Княжниным, пошел по пути очищения языка от архаики, и то, что у Княжнина еще выглядело разнобоем, у Озерова рассматривалось современниками как «переворот, равный сделанному Карамзиным в прозе». В этом отношении Озеров является если не реформатором русского александрийского стиха, то по крайней мере нарушителем его стройной симметрии. Несколько монотонный шестистопный ямб (с обязательной цезурой после шестого слога) у Озерова перебит разговорной интонацией, требующей переносов. Вот, например, сцена смерти Поликсены:
Поликсена
(В отчаянии хватает нож, лежащий на жертвеннике)
Закланий вижу нож…
Пирр
Что делаешь?
Поликсена
Взирай, как умирать умею,
Сама иду на холм.
(Приближаясь к холму.)
Но отчего робею?.
Простертую жену я вижу предо мной!
Ты ль, матерь, хочешь путь мне заградить собой!
Переносы из стиха в стих, а иногда и укороченные стихи в трагедиях Озерова чужды строгому классическому канону. Недаром Озеров любил вольный, басенный стих и упражнялся в нем многие годы (басни Озерова, не представляя собой оригинальной поэзии по стиху и языку стоят между баснями И.И. Дмитриева и И.А. Крылова).
Свободное обращение с классическим стихом Озеров оправдывал наличием элементов этой свободы в лучших образцах французского классицизма (правда, как правило, в комедии, а не в трагедии) и видел в этой свободе взаимодействие с игровыми возможностями.
Осуждая актера Офрена за ломку классического стиха в пользу бытовой игры, он говорил о том, что трагическому актеру нельзя терять согласие и звучность стихотворства», что «авторы указывают… (самим стилем стиховой речи.)… каким образом должно произносить стихи. Везде, где должно… поражать воображение, там сочинители стараются красотою, согласием и звучностью стихов прельстить слух, и такие стихи должны быть произносимы с силою, с важностью в голосе и чтоб сохранен был необыкновенный язык стихотворства… В тех же местах, где по