Xreferat.com » Рефераты по зарубежной литературе » Поэтика повести А.М. Ремизова "Неуемный бубен"

Поэтика повести А.М. Ремизова "Неуемный бубен"

этических ограничений. В концепции М.М. Бахтина смех отменяет социально – этические иерархии средних веков, он безрелигиозен и безгосударственен по существу. Смех переносит средневекового человека в мир народной карнавальной утопии, вырывая его из – под власти современного общества. Среди явлений русской культуры многое действительно может быть осмыслено с позиции такой концепции смеха. Русская средневековая православная культура организуется противопоставлением святости и сатанинства. Святость исключает смех. Однако она возможна в двух обликах: суровой аскетической серьезности, отвергающей земной мир как соблазн, и особого принятия его, как создания Господа. Вторая разновидность сопряжена с внутренним весельем, выраженным улыбкой. Святость допускает и аскетическую суровость, и улыбку, но исключает смех, если иметь в виду смех во внешнем проявлении.

Вопрос о юродстве Древней Руси остаётся открытым. Какие типы поведения могут считаться смеховыми? "Смеховое поведение", если мы будем придерживаться понимания М. Бахтина, тесно связано с карнавалом. Смех в ситуации карнавала – удел всех участников.

Д.С.Лихачёв описывает зрелищную природу юродства. Поведение юродивого связано с иерархией средневековых оценок человека. Человек выше оценивается, чем выше его "правильное поведение". Смиряя себя, святой может реализовать поведение худшего из грешников. "Игрой" юродивого может показаться лишь внешнему наблюдателю, которому кажется, что святой ради самоуничижения присваивает себе чужое – грешное, безобразное, унизительное – поведение делает это не только потому, что оно вытекает из его сущности, а поскольку оно глубоко ей противоречит.

При такой трактовке юродивый действительно играет – присваивает себе чужой тип поведения.

Но если рассматривать с внутренней точки зрения, юродство не представляется безобразным – оно связано с глубокой анархичным отрицанием всего строя общественной бытия людей и представление юродивым естественным. Поведение юродивого дидактично, юродивый ведёт себя "перевёрнутым образом", его поведение оказывается дидактически противопоставленым свойствам этого мира. Юродство – сложный и многоликий феномен.

Обращаясь к эстетической стороне феномена юродства, многие исследователи отличали отрицательную красоту и антиэстетичность данного феномена, обратный парадокс функции красоты, называя это явление "безобразием красоты". Юродивый напоминает о полной противоположности ценностей, это происходит вследствие такого явления как metanomia(перемена ума, координальная смена приоритетов, совершенно новое понимание), что свидетельствует об основополагающем различии между человеком и истинной мудростью. В этом смысле юродивый – свидетель антимира, возможности невозможного.

Феномен юродства Христа ради включают в "смеховой мир", и эта точка зрения на сегодняшний день является доминирующей, поскольку иных серьезных исследований, занимающихся осмыслением подвига, его философией, а не только историей, до сих пор нет. Какой смех мы имеем в виду, когда говорим о юродстве? Что его характеризует? Имеет ли он отношение к "смеховой культуре"?

Д.С.Лихачёв характеризовал "смеховой мир" как мир недействительный, "кромешный" ("внешний", "адский", "тайный, сокровенный", "мир иной"); мир, тайно присутствующий в здешнем и вызываемый к жизни смехом, раздваивающим действительность. Смеховое отношение к миру здешнему и создаёт, собственно, антимир, пародирующий настоящий.

Юродство мыслится многими исследователями как зрелище, которое может вызывать смех: "Для грешных очей это зрелище – соблазн, для праведных – спасение. Тот, кто видит в поступках юродивого грешное дурачество, низменную плоскость, – бьёт лицедея и смеётся над ним, тот, кто усматривает "душеполезность" в этом "странном и чудном" зрелище, – благоговеет" [13, с.168].

Подтверждение этого мы видим в нескольких упоминаниях о "дурочке – юродивой" Матрёне: отношение к ней окружающих диаметрально противоположно: одни "на неё молились, другие потешались, третьи отругивались".

"Бывают такие люди – и совсем невзрачные и с лицом самым заурядным, но стоит им улыбнуться, и все их черты станут прекрасными, и, глядя на них, становится легко и весело, или войдет такой незаметный совсем, а заговорит, и притом самое простое и немудреное, и вдруг как – то вырастет, и от слов его как – то просторно тебе, а то бывают и такие, только взглянут – взгляда довольно, и становится легко и весело", – пишет Ремизов о юродивой Матрёне. Важно отметить, что у людей благочестивых и богобоязненных возникает радость, лёгкость и умиление, а не смех" [8, с.50].

"Юродство занимает промежуточное положение между смеховым миром и миром церковной культуры. Можно сказать, что без скоморохов и шутов не было бы юродивых. Связь юродства со смеховым миром не ограничивается "изнаночным" принципом, а захватывает и зрелищную сторону дела. Но юродство невозможно и без церкви: в Евангелии оно ищет свое нравственное оправдание, берет от церкви тот дидактизм, который так для него характерен. Юродивый балансирует на грани между смешным и серьезным, олицетворяя собою трагический вариант смехового мира. Юродство – как бы "третий мир" древнерусской культуры". [13, с.78].

Лихачёв в своём исследовании ссылается на то, что юродивые, как правило, смеются, и поэтому их можно отнести к смеховой культуре. Он приводит примеры из жития Василия Блаженного, когда юродивый смеялся над пьяницей, который крестным знамением выгнул из вина чёрта.

Однако, феномен смеха не так прост. Смех бывает совершенно разным по природе: "Самая полная и наиболее интересная попытка перечисления видов смеха сделана не философами и не психологами, а теоретиком и историком советской кинокомедии Р. Юреневым, который пишет так: "Смех может быть радостный и грустный, добрый и гневный, умный и глупый, гордый и задушевный, снисходительный и заискивающий, презрительный и испуганный, оскорбительный и ободряющий, наглый и робкий, дружественный и враждебный, иронический и простосердечный, саркастический и наивный, ласковый и грубый, многозначительный и беспричинный, торжествующий и оправдательный, бесстыдный и смущенный. Можно еще и увеличить этот перечень: веселый, печальный, нервный, истерический, издевательский, физиологический, животный. Может быть даже унылый смех!" [14, с.15].

Смех амбивалентен по природе – смех является, с одной стороны, способом приспособления к миру, как то, что позволяет существовать по законам мира, а с другой стороны смех ничтожит их и тем самым позволяет отстраниться от обстоятельств и их власти над человеком.

Говоря о смехе юродивого, невозможно причислить такой смех к какому – либо из перечисленных видов, потому что речь идёт не о комическом, не о психическом, не о физиологическом феномене, а, скорее, онтологическом. Юродивый "смеётся миру", юродивые обличали грехи и несправедливость и таким образом не мир смеялся над русскими юродивыми, а юродивые смеялись над миром. В пятнадцатом – шестнадцатом веках русские юродивые были воплощением совести народа.

Наталия Ростова в книге "Человек обратной перспективы" выделяла три вида смеха: "смех в мире", "смех из перспективы" и "смех из трансцендентной перспективы" [15, с.127].

Под смехом в мире исследователем понимался смех того, "кто живёт по правилам мира. Смех может быть в этом случае как осмеивающим, отрицающим, так и утверждающим" [15, с.128]. Объектами такого смеха бывают отдельные несовершенства мира и людей, смех может и не иметь объекта, а просто выражать общую радость жизни или симпатие участие.

Смех из перспективы сильно отличается от смеха в мире. Если "смех в мире" можно слышать и наблюдать, то смех из перспективы часто теряет атрибуты "смеха", они уходят на второй план. "Смех из перспективы – это смех поступок, смех – жест, вестник иного в мире человеческой субъективности". Такой смех направлен на мир, на всё сущее как таковое, его объектом выступает мир в целом. "Это смех без причины. А потому смеющиеся видятся окружающими дураками или помешанными" [15, с.129].

Тот, кто в мире, не имеет целостного взгляда извне на, мир не может посмеяться над миром, потому что он внутри него и не имеет такого ракурса зрения. Смех из трансцендентной перспективы – это смех видящего то, что невидимо для простых людей.

По поводу вопроса смеялся ли Христос, свт. Иоанн Златоуст высказывает следующее мнение: "Если и ты плачешь так же, то подражаешь своему Господу. И Он ведь плакал о Лазаре об Иерусалиме, и возмутился духом об Иуде. Да и часто бывало, что видели Его плачущим, а чтобы Он смеялся или мало улыбался, этого никто никогда не видел, – почему ни один из евангелистов не упомянул о том. Так же и Павел, что он плакал, и плакал три года день и ночь, сам о том свидетельствует, и другие о нем говорят то; а чтобы когда – либо смеялся, об этом нигде не говорит ни сам он, ни другой апостол, ни один из святых, ни о нем, ни о ком другом подобном. Об одной только Сарре говорит Писание, за что она и получила упрек, также о сыне Ноя, который за то из свободного сделался рабом. Впрочем, я говорю это, не запрещая смеяться, но удерживая от неумеренного смеха…" [16].

А Евангелии сказано: "Горе вам, смеющиеся ныне! Ибо восплачете и возрыдаете" [17]. Но вряд ли здесь говорится прямо о смехе как таковом, речь идёт о тех, кто довольствуется сущим миром.

По классификации Ростовой, смех Христа был возможен из "трансцендентной перспективы, в основе которого лежит идея отрицания всего наличного и утверждения трансцендентного, абсолютного"[15, с.135]. Такой смех не упраздняет, а напротив, утверждает страх Божий и является свидетелем. Таким свидетелем предстаёт всякий святой, в том числе и юродивый.

"Юродивый – это тот, кто преодолел мир, кто приостановил власть сущего над собой. Он совершил акт трансцендирования, выхождения за пределы относительного, наличного, а потому его смех помещён в трансцендентную перспективу и оттуда направлен в мир". Всей своей жизнью, жестами он отрицает мир и утверждает бытие Бога, трансцендентное миру. Серафиму Саровскому смешен медведь, которого следовало бы бояться, законы природы, смешна телесная боль [15, с.140].

"Подвижнику, высмеивающему своим подвигом сущее, смешны растения, фрукты и овощи не оттого, что им можно пренебречь, т. е отказать себе в пище, нанеся ущерб организму", – говорит исследователь [15, с.142].

Таким образом, можно сделать вывод, что рассмотрение смеха юродивого можно с позиции "обратной перспективы", в этой связи оказывается, что юродивые будут находится в позиции тех, кто смеётся. Этот смех проявляется в поступках смеющегося, отвергающих жестах миру, сопровождающихся смехом лишь для усиления. Таким образом, понимание Бахтиным юродивого в лоне "смеховой культуры" нецелесообразно.

Юродство есть протест миру, юродивый смеётся над людьми, осмеивая их мнимую мудрость, юродивый осмеивает и себя самого, свои страхи, желания, помыслы и зависимость от чего – либо мирского.

"Даже если признать, что юродивый может быть смешон, из этого отнюдь не следует, что он явился персонажем "смеховой культуры. Для этого нет оснований. Над идиотом Достоевского, например, тоже все смеялись, но это вовсе не значит, что князь Мышкин – элемент "смеховой культуры", что он шут, который смешит и дурачит" [15, с.142].

Особое внимание данный исследователь обращает на зрелищную сторону юродивого.

В книге Лихачёва даётся понимание юродства с точки зрения зрелищности, а юродивого – шута или лицедея: "Молитва не имеет никакого отношения к уличному действу, к игре, в которой участвуют толпа и подвижник – лицедей: ведь молится уже не юродивый, а человек, снявший личину мнимого безумия" [13, с.152].

Однако Ю. Лотман и Б. Успенский в своей критике такого понимания дают важный аргумент: "Играющим во Христе юродивый может показаться лишь внешнему наблюдателю, которому кажется, что святой ради самоуничижения, присваивает себе чужое – грешное, безобразное, унизительное – поведение, и делает это не потому, что оно вытекает из его сущности, а поскольку оно ей глубоко противоречит. Нарушение приличий и норм для него – норма, а не аномалия. Юродивый по Лотману не актёр, он не даёт представлений, так как играть роль – значит встраивать нечто в порядок представления. Когда юродивый молится наедине с собой, он не перестаёт быть юродивым. Зрелище во многом плод культуры, у юродивого нет роли, юродивый не играет, а бытийствует в своём безумии, и мир в "своей мудрости", не принимая его, не делает для него никак уступок [19, с.163].

Рассмотрим юродство Матрёны из повести А.М. Ремизова "Неуёмный бубен".

"Дурочка Матрена не молоденькая – лет тридцать ей, не меньше, но личико у ней детское, а когда морщится, точно какого – то зверка напоминает, белку, вот кого! Платья на ней яркие – то голубое, то алое, то канареечное, то пунцовое, на голове теплый платок, серый, пушистый черными кругами, а как спустит его – закроется вся, даже жутко станет" [8, с.50]. Ремизов не даёт акцента на какое – то неприятное впечатление от юродивой – он лишь указывает, что, несмотря на то, что Матрёна была взрослым человеком, лицо её было детским, сам Христос указывает на одно из условий вхождения в Царство Небесное "детскость" человека, не по разуму, не по внешности, а по чистоте и непорочности души.

"И она примется рассказывать и, словно от какой – то большой радости, как дети, запыхавшись, то торопится, то протягивает, путает, но от каждого слова легко и так, что кажется, и траве, и камню, и воде легко". Подчеркивая ее беззащитность, близость миру природы, Ремизов использует сравнения персонажа с ребёнком, природой.

"Сидит она на камне – глаза у ней светлые, ну, право же, каждый зверек, каждая птичка, солнце, дождик, звезды, луна завели бы с ней ласковую беседу, как с малыми ребятами" [8, с.50 – 51].

В Евангелии читаем: "Светильник для тела есть око. Итак, если око твое будет чисто, то всё тело твое будет светло; если же око твое будет худо, то всё тело твое будет темно. Итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма? " [19, 6:22,23].

Матрёна говорит притчами, она пророчески угадывает то, что произойдёт с главным героем. Она рассказывает ветхозаветные легенды, жития, сказки.

"А то сказку заведет про козу – которая все есть просит и сколько ее ни корми, все голодна, и о петушке, как петушка лисица горошком заманивала, чтобы только в окно петушок выглянул, а горошек – то вкусный, а зубы – то у лисы острые, и опять про козу, как бежит она за кленовым листочком полбока лупленая, и какие такие люди есть – облупили полбока козе – свистуны люди, как сохлые листья, сгребет их дворник и в яму, и опять о петушке: обманула горошком лиса, унесла петушка и съела, и вдруг про реки, как текут они полноводные, сильные, как серебро, светлые да гулливые, ни песками, ни кореньями, ни камнями не держатся, и про птиц, какие они птицы – голуби".

Здесь заметна явная аллюзия на ветхозаветные события, описанные в сказании о Всемирном Потопе. Сказки в "Неуёмном бубне" по своей функции сближаются с притчей. Они предсказывают развитие фабулы повести, участвуя тем самым в построении текста.

При виде Стратилатова Матрёна падает в обморок, "она сидела неподвижная, как камень, с плотно закрытыми глазами, и вдруг камнем упала на землю. Кто – то бросился за водою, чтобы подать ей напиться, но всем хорошо было известно, что она просто дурит и представляется и будет биться и стонать до тех пор, пока дьякон Прокопий не принесет ей воды" [8, с.52].

Матрёна не смеётся и не устраивает зрелища – она живёт обычной для себя жизнью, только многим из окружающих её рассказы представляются смешными.

"Взрыв хохота заглушил слова, во всю мочь гоготал дьякон, пищала дьяконица. – Бывает же такая погань, – с омерзением сказал Стратилатов, – к духовному сану никакого уважения! – и, плюнув, пошел к грядкам".

Юродство выступает оппозицией шутовству и лицедейству главного героя.

Ремизов резко противопоставляет два мира повести: отмирного шутовства и мир настоящий, бытийный. Образ юродивой отнюдь невторостепенен в ходе сюжета, он главным образом обнажает главного героя, срывает с него маску шута , под которой осталась лишь "личина".

Что касается смеха в повести, то автор не даёт нам никакого указания на смех юродивого, скорее, наоборот, на всём протяжении повести "гогочет" Стратилатов. "Взрыв хохота заглушил слова, во всю мочь гоготал дьякон, пищала дьяконица". Это ещё раз убеждает нас в том, что соотнесение юродства с карнавальной культурой, шутовством в корне неверно, юродивая Матрёна в повести выступает антиподом театральному миру Стратилатова.

В результате проведённой работы были выявлены сквозные христианские мотивы, которые выполняют текстообразующую роль в повести. Следуя установкам символистской эстетики, оказавшей влияние на становление творческой манеры писателя, А.М.Ремизов показывает историю заурядного человека, погруженного в страсти.

В ходе работы были выявлены основные христианские аллюзии, которые участвуют создании образа центрального персонажа – Ивана Семёновича Стратилатова.

Нами были выявлены важнейшие христианские символы повести, такие как "крест", "Голгофа", "лебедь", "орёл", "яйцо" и т. д., однако важной чертой символики явилось "перевёртывание", их перекодировка, за счёт этого символы получают кощунственный оттенок, некоторые традиционные символы приобретают демонический характер.

Религиозная этика во многом определяет стереотип поведения главного героя. На первый взгляд, поступки героя могут показаться духовными, и соответствовать благочестию, принятым в Церкви, однако следование христианским традициям для героя превращается в театральное действо.

Также было выявлено, что юродство неправомерно соотносить с культурой карнавала, а, скорее противопоставлять. На примере юродивой Матрёны Ремизов противопоставил мир "театра" Стратилатова и мир "истины" юродивой.

Ремизов конструирует новый мир, когда святое становится сатанинским, а сатанинское святым. В этой связи был рассмотрен важнейший феномен – феномен юродства. Были исследованы основные работы, рассматривающие это явление в контексте "смеховой культуры", а также работы, описывающие этот феномен с точки зрения онтологии, которые расценивают смех юродивого как неэмпирический смех из трансцендентной перспективы, то есть смех, лежащий вне мира.

Юродивый не создаёт своего собственного мира, граничащего с театральностью, не критикует им окружающий мир, приравниваясь к зрелищной культуре. Он живёт в обычном мире по другим законам, которые не явлены миру, поэтому действия расцениваются миром как неадекватные или смешные. Юродивый находится всегда внутри культа, и неотделим от него, а поэтому нельзя говорить о юродстве в промежуточном положении между Церковью и народной культурой. Таким образом, юродство было рассмотрено нами как явление христианской культуры.

Проведя системный анализ, мы пришли к выводу, что рассмотрение повести в широком христианском контексте является ключом к пониманию художественного своеобразия повести и раскрытию характера героя.


Глава 2. Стилевые особенности языка А.М. Ремизова в повести "Неуёмный бубен"


Несмотря на то, что о стиле Ремизова написано довольно много, однозначный ответ на вопрос о сущности языка прозы найти невозможно. С начала века в критике находило место разное отношение к стилевой манере Ремизова – так, И.А. Бунин резко негативно высказывался о творчестве прозаика.Он считал, что Ремизов "перешагнул все пределы издевательства над русским языком" [20, c.694].

Л.Ржевский в своих воспоминаниях так говорит об отношениях двух писателей: "В одно из моих посещений Бунина я спросил его осторожно о причинах такого отрицания Ремизова. "На каком языке это написано?" – спросил он вместо ответа, процитировав наизусть несколько ремизовских строк" [21, c.73, 82 – 83].

В отличие от Ремизова, язык Бунина находился в границах классических речевых традиций, и ему чужды были поиски "языковых причуд", которыми "грешил" Алексей Михайлович. Стиль Ремизова кому – то казался странным, кому – то вычурным, многие считали его рассказы обыкновенной стилизацией, а некоторые видели в его творчестве начало воскрешение русской словесности. Критик А.Измайлов называл произведения Ремизова "стилизованными виньетками, написанными…языком архаической квинтэссенции" [22 c.67]. Творчество Ремизова ценили А. Блок, А. Белый и многие другие писатели.

А. Белый говорил о тяготении Ремизова к фольклору из – за желания преодолеть индивидуализм эпохи. В сказках Ремизова "легко, прозрачно, весело, они написаны кованым слогом", где "неологизмы тонко смешаны с хорошими, забытыми русскими словами" [23, c.389]. В своем пристальном внимании к слову со всеми его гранями, включая магию и музыку, Ремизов был близок к символистскому пониманию языка как инструмента творческого познания.

Споры о художественной манере Ремизова ведутся и сегодня. Д.Святополк – Мирский в своей работе отличает А.Ремизова от его современников "глубокой укорененностью в русской почве", а также тем, что прозаик усвоил всю русскую традицию от мифологии до Гоголя, Достоевского и Лескова. Этот же исследователь называл его прозу сказом: "она воспроизводит синтаксис и интонацию разговорного языка, причём в его наименее литературных и наиболее необработанных формах" [25, c.102].

Грета Слобин отмечает, что Ремизов видел свое назначение в том, чтобы "возрождать глубоко зарытые и давно забытые сокровища русского языка" [4, c.45].В обоих исследованиях ("История русской литературы с древнейших времен до 1925 года" и "Проза Ремизова. 1900 – 1921") подчёркивается, что эксперименты А.Ремизова в сфере литературного языка оказали огромное влияние на развитие русской прозы первой четверти XX столетия.

"Природа моего "формализма" (как теперь обо мне выражаются) или точнее "вербализма" была им враждебна: все мое не только не подходило к "прекрасной ясности", а нагло пёрло, разрушая чуждую русскому ладу "легкость" и "бабочность" для них незыблемого "пушкинизма", – говорил сам о себе Алексей Михайлович [25, c.56].

"Формализм" Ремизова – это принципиально новый взгляд на проблему "языка и речи", в его творчестве речевая устная конструкция проникает в "письменную речь", становится основополагающим принципом художественного творчества.

Своим творчеством Ремизов пытался изменить взгляд на русский литературный язык как на нечто давно устоявшееся, застывшее и имеющее раз и навсегда установленные правила. Ремизов утверждает принципиально более свободное, широкое обращение с языком, он расширяет границы для "манипулирования". К манипулированию можно отнести такое явление как стилизация. Многие исследователи сравнивали язык Ремизова с языком сказа. Сказ всегда рассчитан на устное повествование и главная ценность устного произведения – в звуке, именно звук позволяет почувствовать всю полноту художественного слова. Ремизов ни раз говорил о том, что писатель должен проверять всё написанное на слух. В соответствии с этим, стиль Ремизова развивается по законам речи – как в морфологии, так и в синтаксисе. Рассмотрим основные стилевые особенности повести А.М. Ремизова "Неуёмный бубен": в тексте обнаружено большое количество просторечий разных частей речи, таких как ("пятерня", "проволочка", "язык – лопотун", "околичности", "любо – дорого", "молодцевато", "безалаберно", "вдосталь", "отлынивал", "вгнездился").

Проанализировав структуру текста повести, нельзя не заметить, какое огромное значение приобретает в лексике просторечие – в тексте содержится огромное количество (которое превалирует в общем процентном отношении ко всей лексики), просторечных выражений, огромное количество пословиц и устойчивых выражений (этимологически фольклорных, в повести насчитывается их более двадцати). Повесть Ремизова является подлинным словарём для знакомства с народными пословицами и поговорками.

Характерно использование сравнительных оборотов, по построению сравнение может использоваться только живой разговорной речи (обороты некнижные, нет привычных слов "как", часто заменяется на "будто"). Яркий тому пример описательные обороты ("волоса много, архиерейским гребнем не продерёшь", "да длинны ни в какую стать"), сравнительные обороты ("и уж не пришёптывает, а словно в бубен бьёт", "бегает, будто безглазый").

Нельзя не заметить, что в повести практически отсутствует нейтральная лексика, большее количество лексики можно разделить на три группы:

1) лексика просторечная;

2) старославянизмы;

3) диалектные слова;

4) устойчивые выражения, пословицы и поговорки.

Кроме того, изменены строгие грамматически правильные формы слов (например, "наплывный (вместо "наплывной" народ), "девья" (вместо "девичья"), "усумнится" (вместо "усомнится") и т.д.

Наречия, как правило, используются повторяющиеся ("мало – мальски", "кого – кого", "всего – навсего", "нежданно – негаданно", "любо – дорого" и т.д.) Всё это создаёт эффект подлинной живой разговорной речи, живого языка.

Употребление постфиксов типа – ка, – то, – либо и т.д. также более свойственно для разговорной речи, в тексте сконцентрировано большое количество слов с таким явлением ("столы – то", "поговорика – ка", "успел – таки").

Характерно и то, что даже в устойчивых выражениях Ремизов часто заменяет устойчивые лексемы синонимичными просторечными или нейтральными ("выводить на свежую воду", "брехнёю свет пройдёшь").

Однако новаторство Ремизова не ограничивается расширением границ языка за счет отхода от нормативной грамматики и включения нового лексического слоя (просторечная, архаичная, диалектная). Важнейшие преобразования обозначились и в синтаксической организации текста. Он вводит в письменную речь принципиально иной строй – строй разговорной речи.

Новые принципы художественного текста, которые придают новое значение словам и расширяют лексику, влекут за собой передачу интонации разговорного языка в тексте с помощью синтаксиса.

С первых строк Ремизов задаёт особый ритм: перечисляются главные герои, дается установка на необычность, проявляются первые ритмические повторы, повторы предложений, синтаксических конструкций замедляют ход времени, дают ему ощущение движения и ритм.

В статье "О творчестве Алексея Ремизова" К. В. Мочульский пишет: "Синтаксис его – запись устного рассказа, нотные знаки, отмечающие ритм и интонацию живой речи. Гибки, емки, свободны его конструкции. Иное словечко, иное восклицание повторяется упорно, а нередко и целые тирады возвращаются, как песенные припевы" [26, c.31].

"Я не хочу воскрешать какой – нибудь стиль, я следую природному движению русской речи, и как русский с русской земли, создаю свой" – таково творческое кредо Ремизова [27].

В "Неуёмном бубне" можно заметить параллельные формы и симметричные интонации: "не праздное развлечение праздного человека", "всякий во всём понимал толк, да как – то без толку".

Синтаксис просторечья проявляется в использование простых фраз, часто нераспространенных предложений, которые иногда повторяются.

Синтаксис в сказовой стилизации рассказчика характеризуется безглагольными предложениями, свойственными устной речи:

"Беда с Агапевной!"

"Гордость же Стратилатова – овальное зеркало с овальными углублениями…"

"Бульвар – место общественного гулянья"

Но главная особенность синтаксиса – это своеобразное "плетение словес", построение фразы последовательно, от одного слова к другому, создавая сложную громоздкую синтаксическую конструкцию. Подобная особенность может быть показателем того, что текст А.М. Ремизова был неким установлением на устное прочтение текста подобно сказкам или быличкам.

"Как яйцо круглый и полный, во всю щеку румянец, да такой румяный – малина, а губы – сирень – цвет, другого не подберешь, и над губою – пушок либо так углем по губе кто провел, с масленицы осталось, нос – его за три версты увидишь – длинный, и все такое сытое да наливное, сахарное".

"Всякий день поутру часов

Если Вам нужна помощь с академической работой (курсовая, контрольная, диплом, реферат и т.д.), обратитесь к нашим специалистам. Более 90000 специалистов готовы Вам помочь.
Бесплатные корректировки и доработки. Бесплатная оценка стоимости работы.

Поможем написать работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Нужна помощь в написании работы?
Мы - биржа профессиональных авторов (преподавателей и доцентов вузов). Пишем статьи РИНЦ, ВАК, Scopus. Помогаем в публикации. Правки вносим бесплатно.

Похожие рефераты: